Взятие большевиками Екатеринодара способствовало распространению анархии по всей Кубани. Фронта не было. В одних станицах население было положительно настроено по отношению к изгнанному правительству, в других же уже приняли резолюцию большевиков. Как в средневековой Европе, армии не подчинялись центральной власти, играя друг с другом в жестокие игры. Корнилов и Покровский ничего не знали о силе, намерениях и расположении врага, и им просто чудом удалось объединиться. Ни у казаков, ни у Добровольческой армии не было плана на будущее; они были уверены, что большевизм просто не может победить, поэтому сосредоточились на том, чтобы пережить временные трудности.

Для 5 тысяч беженцев из Екатеринодара, из них лишь 3 тысячи военных, поход начался с разочарований. Жители станицы Пензенской сбежали, так как боялись «кадетов». Но белогвардейцы, даже в таком подавленном настроении, не желали переговоров с большевиками. Бывшая Рада отказалась от предложения мира, которое внесла делегация из Екатеринодара, так как надеялась отвоевать столицу при помощи армии Корнилова.

Следующие дни были проведены в бесцельном шатании от станицы к станице и постоянных собраниях, на которых вырабатывался маршрут похода. На этих собраниях кубанское руководство часто давало задний ход. 22 марта, например, политики и военные решили, что надо идти в Баталпашинск, на юг от Екатеринодара, на следующий день они двинулись в путь; но вечером 23 марта было решено повернуть к берегу Чёрного моря. Такая бесцельность сильно подрывала моральный дух армии. Сотни бойцов покинули армию, чтобы вернуться в Екатеринодар или в свои родные станицы. Кубанская армия и Рада были на грани полного распада.

Поход к морскому побережью начался ночью, так как колонна хотела пройти незамеченной между двумя селениями, находящимися под влиянием большевиков. Чтобы идти были проще, казаки бросили большую часть своего имущества. Но им не удалось избежать боя; большевики атаковали их в станице Калужской. Пока продолжался бой, пришли новости, что Добровольческая армия находится в соседней деревне. Это вселило в Покровского силу и уверенность, они победили врага, одержав очень важную победу. Покровский был произведён в генералы, для того чтобы престижнее выглядеть в глазах командования Добровольческой армии, и вместе с начальником своего штаба В.Г. Науменко отправился в Шенджий, чтобы встретиться с Корниловым.

Обе армии ждали этой встречи неделями, считая её своей последней надеждой. Все предполагали, что встреча представителей двух утомлённых, отчаявшихся армий произойдёт очень эмоционально. Ничего подобного. «Когда Покровский подошёл к дому генерала Корнилова со своим конвоем, Корнилов вышел на крыльцо, а затем быстро вернулся в свою комнату», — писал очевидец этого события Науменко. Корнилов считал себя не просто командующим несколькими тысячами отчаянных солдат, но и представителем всей России, главнокомандующим всеми русскими армиями. В сложившихся обстоятельствах и речи не шло о том, чтобы принять как равного человека, который пару недель назад был лишь капитаном. Для соблюдения протокола вместо Корнилова кубанскую делегацию приняли Романовский и Марков, пригласив её на обед. Только после обеда Корнилов начал расспрашивать о последних событиях на Кубани и о Кубанской армии. Генерал Алексеев изложил Покровскому условия, при которых объединение их армий может произойти:

1) атаман должен подчиняться командующему Добровольческой армией;

2) кубанское правительство и Рада должны быть ликвидированы;

3) казачьи войска должны войти в добровольческие части.

Покровский, будучи неказачьим офицером, особо не вникал в тонкости кубанского сепаратизма; тем не менее, он был удивлён жёсткостью этих требований. Он возразил, что Кубанская армия должна сохранить свою самостоятельность, что командование Корнилова лишь временно.

«Алексеев разразился смехом: «Полковник, извините меня, я не знаю, как к вам обращаться, мы знаем, что солдаты чувствуют по этому поводу. Только вы не хотите преодолеть ваше тщеславие». Корнилов резко сказал: «Единая армия — единое командование, другая ситуация для меня неприемлема. Пожалуйста, поставьте ваше правительство в известность»».

Правительство доверило Покровскому вести переговоры о соглашении, но Корнилов и Алексеев требовали так много, что он не посмел взять всю ответственность на себя. Таким образом, окончательного решения на встрече принято не было.

В руководстве кубанского лагеря согласия не было. Некоторые сепаратисты, такие, как Н.С. Рябовол, считали, что лучше будет повести армию в горы, чем пожертвовать автономностью Кубани. Другие считали, что даже если две армии объединятся, то правительству и Раде лучше самим уйти в отставку, чем сотрудничать. Но в конце концов здравый смысл одержал верх, и 30 марта Кубань послала другую делегацию в Ново-Димитриевскую, чтобы договориться с командованием Добровольческой армии.

На этот раз встреча была более радушной, и обе стороны пошли на компромисс. Соглашение было достигнуто по трём пунктам:

1) Кубанская армия должна войти в состав Добровольческой армии;

2) законодательная Рада, войсковое правительство и войсковой атаман продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным мероприятиям командующего армией;

3) командующий войсками Кубанского края с его начальником штаба отзывается в состав правительства для дальнейшего формирования постоянной Кубанской армии.

Объединение вдвое увеличило армию и боевые запасы. Корнилов сформировал три бригады из 6 тысяч человек. Командующими этими бригадами Корнилов назначил генералов Маркова, Богаевского и Эрдели. Так как казаки привели с собой лошадей, то у Добровольческой армии впервые появилась возможность создать кавалерию, что в походных условиях имело огромное значение.

После объединения казаки записывались в Добровольческую армию гораздо активнее, но из-за этого иногородние относились к ним ещё более враждебно. Русские офицеры были фанатичными антибольшевиками и относились к бойцам Красной армии с невероятной ненавистью, но они не имели ничего против иногородних. Такое отношение не изменилось и после ново-димитриевского соглашения, когда казаки жестоко обращались с иногородними только потому, что они иногородние. Часто обстановка в антибольшевистском лагере была на грани местной гражданской войны.

Ново-димитриевское соглашение было самым важным шагом на пути к перестройке армии и превращению её в нечто совсем отличное от того, что было. Когда армия набиралась в Ростове и Новочеркасске, в ней было очень мало казаков. Первая группа, присоединившаяся к армии, была командой Богаевского, покинувшей Ростов вместе с Добровольческой армией. Затем сотни казаков хлынули в Новочеркасск, решив, что лучше уйти с Добровольческой армией в Ольгинскую, чем остаться с атаманом Поповым. По прибытии на Кубань казаки уже составляли одну треть всей армии. Потери в боях были велики, но благодаря новым пополнениям численность армии в Ново-Димитриевской была ненамного меньше, чем в Ольгинской. Новыми добровольцами были исключительно казаки. Так как точная цифра нам неизвестна, логично предположить, что до объединения половину Добровольческой армии составляли казаки. С другой стороны, войска Покровского также включали много неказаков. Хотя русские офицеры первыми вступили в добровольческие отряды в Екатеринодаре, к началу похода они составляли лишь меньшинство.

В результате ново-димитриевского соглашения Корнилов, Деникин и Алексеев встали во главе армии, большую часть которой составляли казаки, но генералы не смогли правильно оценить значение этого факта. Они воспринимали казаков как обыкновенных русских и думали, что их жажда автономии просто демагогия. Типично для Алексеева то, что он объяснял требование независимости Кубанской армии тщеславием Покровского.

В результате постоянных стычек между кубанскими сепаратистами и русскими офицерами обе стороны пришли к выводу, что ново-димитриевское соглашение необходимо расторгнуть. Было очевидно, что ни одной армии не удастся выжить отдельно друг от друга. И если после окончания Кубанской кампании казаки отделятся от армии, то тысячи или полутора тысяч оставшихся офицеров не хватит, чтобы сформировать новую армию. Так как Гражданская война продолжалась, армии обеих сторон росли. В конце 1917 года несколько сотен бойцов могли добиться значительных стратегических успехов, но к середине 1918 года это уже не имело большого значения. Хуже всего было то, что неказацкая армия на Дону или Кубани не могла расти, Белое движение вынуждено было использовать казаков или кануть в небытие. Но кубанские казаки, в свою очередь, также нуждались в превосходном военном руководстве, состоящем из лучших офицеров императорской армии. Без такого командования казакам не удалось бы сформировать армию, способную сопротивляться красным войскам.

Обе стороны понимали всю важность взаимодействия и сделали необходимые выводы. Казачьи политики должны смягчить свои требования или, по крайней мере, отложить их до более благоприятного момента. Генералы Добровольческой армии должны были реально оценить силу и стремления своих союзников и пойти на уступки, принимая во внимание их желание оставаться автономией. С другой стороны, они должны были приложить все усилия, чтобы избежать вовлечения в драку между казаками и иногородними.

Самое страшное сражение произошло между первым и вторым собраниями представителей Кубанской и Добровольческой армий. Добровольческая армия, идущая из Шенджия в Ново-Димитриевскую, вынуждена была вступить в бой с большевиками. День, начавшийся с солнечного утра, вскоре стал дождливым, затем пошёл снег, и стало очень холодно. Большевики начали обстрел с противоположного берега маленькой речушки, и единственным выходом подавить этот огонь для добровольцев было перейти реку в ледяной воде. Задача была выполнена, но с огромными потерями: многие офицеры обморозились до смерти. На следующий день добровольцы отомстили, захватив в плен семерых командиров большевиков.

Так как армия Корнилова удвоилась, он решил, что пора приступить к выполнению главной задачи похода — к захвату кубанской столицы. Ставки этого сражения были высоки: в случае успеха Белое движение сможет организовать военную базу, сформировать сильную казачью армию, в то время как его враги будут распоряжаться лишь нерегулярными отрядами. В случае же поражения существование Добровольческий армии будет под угрозой. Было слишком рискованно идти против вражеской армии в три или даже четыре раза большей по численности, но уверенность Корнилова была основана на череде победных сражений Кубанской кампании.

Корнилов тщательно планировал операцию. Как часто происходило и ранее, ему удалось взять врасплох врага, перейдя реку Кубань западнее Екатеринодара, в станице Елизаветинской. Полк генерала Казановича легко одолел небольшой отряд большевиков, пытавшийся помешать форсированию реки. Бригада Богаевского также удачно переправилась на другую сторону реки 8 апреля. Но Корнилов допустил ошибку. 10 апреля он срочно приказал начать атаку Екатеринодара, в то время как бригада Маркова ещё не завершила переход реки.

Сопротивление большевиков оказалось неожиданно ожесточённым. Нам неизвестна точная цифра численности красных в городе, но если верить белым, то их было около 18 тысяч. В этот раз Добровольческая армия сражалась до последнего, но большевики не отступили. Возможно, Красной армии поднимал боевой дух тот факт, что во время сражения в кубанской столице проходил съезд Советов.

Красным удалось отбить первую волну нападающих ещё до того, как подоспела бригада Маркова. Координация между полками Добровольческой армии сразу же нарушилась. Казанович, например, продолжал наступать, надвигаясь на город, но потом обнаружил, что полк Корнилова не прикрывает его левый фланг, как ожидалось, и был вынужден отступить. Потери обеих сторон были велики. Добровольческая армия потеряла ряд доблестных командиров, среди них полковник Неженцев, наверное, ближайший друг Корнилова. Но потери большевиков превышали потери белых в пять или шесть раз. Было убито пятнадцать тысяч большевиков, и это свидетельствовало о том, что успех зависит не столько от преданности идее, сколько от военного искусства.

12 апреля Корнилов созвал первый военный совет со времён Ольгинской. Участники были приглашены обсудить сложившееся положение: план атаки против превышающего по численности и лучше экипированного противника провалился. Корнилов начал совещание в обычной своей манере, заявив, не спрашивая мнения других, что он собирается продолжать атаку. Деникин, Романовский и Богаевский посоветовали остеречься и отступить, но Быч с Филимоновым поддержали Корнилова. Марков не участвовал в обсуждении, тихонько похрапывая. После пробуждения он сказал, что не спал в течение сорока восьми часов, а раз даже он устал настолько, что не способен бодрствовать, то солдаты, должно быть, находятся в ещё худшем состоянии. В конце концов совещание поддержало предложение Алексеева о продолжении атаки после однодневного отдыха.

Согласно независимым свидетельствам генералов Деникина, Богаевского, Казановича, Корнилов не верил в успех операции, а считал это смертоносным предприятием. Он сказал Казановичу: «Конечно, мы все можем пасть здесь, но, я считаю, лучше умереть с честью. Отступить сейчас — значит начать медленно умирать. У нас нет ни еды, ни боевых припасов. Это будет похоже на медленную агонию».

Корнилов был ещё более откровенен с Деникиным. Деникин вспоминал:

«— Лавр Георгиевич, почему вы так твёрдо стоите на своём? [Деникин спрашивал о предстоящей атаке.]

— У нас нет другого выхода, Антон Иванович. Если нам не удастся захватить Екатеринодар, мне останется лишь пустить пулю себе в лоб.

— Вы не можете сделать это. Это будет означать, что тысячи жизней были принесены в жертву напрасно. Почему бы нам не оставить Екатеринодар, отдохнуть, набраться сил, а потом организовать новую операцию? В случае неудачной атаки отступление вряд ли будет возможным.

— Вы поведёте их назад.

Я встал и возбуждённо сказал:

— Ваше превосходительство! Если генерал Корнилов совершит самоубийство, никто не сможет отвести его армию — она окончательно погибнет».

Утром 13 апреля случайный снаряд убил Корнилова; он взорвался рядом с его штабом. Генерал Деникин, немедленно сформировавший временное командование, напрасно пытался держать смерть Корнилова в секрете. Новость оказала шокирующий эффект на войска, которые после пятидневного боя тяжело переживали поражение. Добровольческая армия оказалась на грани паники.

Алексеев издал приказ о назначении Деникина командующим армией в тот же день, когда объявил о смерти Корнилова. Интересен тот факт, что он создал армию и был против того, чтобы её возглавлял Корнилов, но сам не сделал ни единой попытки, чтобы самому возглавить её. Может быть, потому, что поход подорвал его и без того ухудшающееся здоровье и он чувствовал, что физически не способен выполнять такую важную роль.

Алексеев полностью доверял Деникину. Когда он был главнокомандующим при Временном правительстве, Деникин был начальником его штаба и они прекрасно сработались. К тому же Деникин ни разу не разочаровал его: в течение нескольких месяцев сотрудничество двух генералов происходило гладко; несмотря на временные разногласия, они никогда не теряли уважения друг к другу. Старшие офицеры также питали к Деникину глубокое уважение. В последние месяцы Алексеев жил в тени Корнилова, который с ним никогда не советовался, а Деникин сам участвовал в разработке стратегии и стал вторым самым влиятельным человеком в армии. Для старших офицеров было очевидно, что место Корнилова должен занять именно Деникин.

Очевидно, что Корнилов, будь он жив, погубил бы армию, пытаясь взять Екатеринодар. Деникин, который и раньше считал правильным отступить, понимал, что смерть командующего так сильно подорвала моральный дух, что победа просто невозможна. И он ни минуты не колебался, прежде чем отдать приказ об отступлении. После консультации с Филимоновым, Алексеевым и Романовским Деникин приказал возобновить поход 13 апреля. Так как путь был свободен лишь на север, ему не пришлось долго выбирать направление. У большевиков опять появилась прекрасная возможность уничтожить Добровольческую армию. Тем не менее Сорокину, красному командиру, не удалось серьёзно прижать белых. Как писал Сухоруков, советский автор, «вместо того, чтобы продолжать сражение с контрреволюционерами, что было бы всё ещё опасно, Сорокин вернулся в Екатеринодар, чтобы устраивать парады и демонстрации, выставляя тело Корнилова, которое было сожжено после ненужного спектакля».

^{Генерал-лейтенант Антон Деникин}

Деникин прекрасно знал об опасности, которая угрожала его армии, и вёл себя соответственно, отдав приказ на отход как можно быстрее. Он провёл несколько боёв с небольшими большевистскими отрядами, но Добровольческой армии удалось избежать столкновения с основными силами красных. Чтобы ускорить движение, Деникин принял крайние меры. После кровавого сражения за Екатеринодар в Добровольческой армии было очень много раненых, и большой обоз очень замедлял марш армии. Деникин приказал 64 тяжелораненым с двумя врачами и тремя медсёстрами остаться в станице Елизаветинской. После нескольких дней похода 119 раненых с врачами и медсёстрами остались в станице Дядьковской. Позднее в станице Ильинской было оставлено 28 человек. Добровольческая армия освободила заложников, взятых в местах, где оставляли раненых. Решение оставлять раненых сильно подрывало моральный дух армии, но у Деникина не было другого выбора. Повозки, которые везли раненых, нужны были, чтобы повысить манёвренность добровольцев. Согласно белым источникам, 136 человек из 211, оставленных в станицах и попавших в руки красным, выжили.

В начале мая после нескольких небольших схваток и пересечения железнодорожных линий Добровольческая армия вернулась туда, откуда и была начата кампания, в пограничные земли между Ставропольской губернией, Доном и Кубанью. Ледяной поход закончился.

Армия, начавшая поход с менее чем 4 тысячами штыков, теперь насчитывала 5 тысяч. Несмотря на почти не прекращающиеся бои, добровольцы имели практически то же количество боеприпасов, что и в начале похода, за счёт трофеев, взятых у большевиков. Но армии не удалось достичь главной цели — освобождения Кубани. Она потеряла многих своих первых и лучших бойцов, а хуже всего то, что она потеряла Корнилова — человека, которого многие антибольшевики хотели бы видеть диктатором России.

Тем не менее Ледяной поход имел большое значение. Присоединение многих казаков изменило характер армии, обеспечило ей в дальнейшем возможность роста. Но главным достижением похода было то, что армия выжила. Безусловно, одной из причин того, что армия не была уничтожена на Кубани, стала низкая дисциплина красных войск, хотя они были лучше экипированы и численно превосходили белых. Но всё же ошибки большевиков не умаляют героизма и успехов белых. Только смирение с самыми крайними лишениями смогло сохранить армию в самый сложный период Гражданской войны — в конце весны 1918 года.