Велосипед, как всегда, стоял на своем месте, прислоненный к темной каменной стене, – новенький, нарядный, с бледно-голубой рамой и никелированным рулем. Он выглядел таким ладным, таким элегантным, что казалось, будто он и сейчас – здесь, на стоянке – стремительно рассекает воздух; никогда еще Элен не видела такого красавца-велосипеда. «Я перекрашу его в темно-зеленый цвет, – подумала она, – тогда он будет еще лучше». И, помрачнев, отошла от окна. К чему все это – любоваться чужим велосипедом, восхищаться его красотой… Вот уже неделя, как ей ничего другого не оставалось. «Такая заманчивая добыча!» – она неотрывно думала об этом, двадцать раз на дню выглядывала в окно, но до сих пор так и не отважилась сесть на этот велосипед. «Старею, что ли?» – грустно подумала Элен. В детстве она делала все, что придет в голову, сразу, не колеблясь ни минуты… Она вытерла кисть о свой фартук. Ну вот и кончился очередной рабочий день. А завтра начнется следующий, точно такой же. Элен вынула из сумки картонный календарик и замазала серой краской пустую клеточку – 20 ноября 1934 года. Серый, черный… и только два красных дня с начала месяца. Внизу, у входа в лавку, звякнул колокольчик. Элен спустилась по лестнице.

Посреди лавки стоял маленький мальчик, робко оглядывая стеклянные банки с конфетами.

– Чего желаете? – спросила Элен.

– Вот это, – ответил он, указав пальцем на шоколадный трюфель.

Элен достала щипчиками конфету и завернула ее в папиросную бумагу.

– С вас один франк.

Она бросила монету в кассовый ящик и посмотрела в витринное окно, провожая взглядом мальчишку, который шел по улице, жуя свою сладкую добычу. Наверно, идет домой после уроков; в это унылое предвечернее время все возвращаются домой; вот и они тоже скоро вернутся. Вечерний сумрак окутывал банки с конфетами. Элен почувствовала во рту привычный прогорклый вкус.

Она отворила заднюю дверь, ведущую во двор; велосипедный руль и крылья блестели даже сейчас, в сумерках.

Она подошла к велосипеду; как было бы приятно усесться на это красивое желтое кожаное седло и сжать руками этот мощный руль! Элен покосилась на окошко каморки консьержки. Казалось, та нарочно не выходит все эти дни во двор. «И все-таки я хочу его, он мне нужен! – сказала себе Элен. – Такой блестящий, такой чистенький и веселый; изящный и в то же время прочный, с этими его сквозными колесами и выпуклыми надежными шинами». Она пощупала тоненькую спицу, погладила шину кирпичного цвета, твердую, как камень, – трудно было представить себе, что это всего лишь резиновая оболочка с накачанным в нее воздухом. Отступив назад, Элен залюбовалась велосипедом: какой гордый у него вид, гордый и – свободный. «Я поеду на нем куда захочу. И верну его назад поздно вечером. Луч от его фонарика побежит впереди по тихим ночным улицам, а я буду слушать легкое поскрипывание седла и педалей. Буду его холить и лелеять, заведу ручную масленку, как у всех механиков, чтобы смазывать шарниры».

Подняв голову, Элен взглянула на окна четвертого этажа. «Лишь бы хозяйка не побоялась воров и не забрала его в свою квартиру!» У Элен гудела голова, а губы и руки дрожали от вожделения. «Сразу, как только консьержка уйдет куда-нибудь…» Но тут у двери лавки затрезвонил колокольчик, и Элен ринулась туда.

– Это ты, Поль! Вот молодец, что зашел! – радостно воскликнула она.

Поль обнял ее и чмокнул в щеку; она ответила беглым поцелуем.

– Ты мне поможешь закрыть лавку? А потом поднимись ко мне наверх. Хочешь, я сварю тебе какао?

– Нет, поздно уже, – ответил Поль. Открыв дверь, он поднял один из тяжелых молочных бидонов, стоявших на тротуаре. – Ты всегда удивляешься, когда кто-нибудь отказывается от какао! – со смехом сказал он. – В первый раз, когда я тебя увидел, ты тоже непременно хотела влить в меня какао!

– Это был единственный способ соблазнить тебя, – ответила Элен.

– Ну, для этого даже какао не понадобилось, – ответил Поль.

– Что верно, то верно, ты всегда был моим бескорыстным рыцарем, – признала Элен. И с улыбкой продолжила: – Слушай, поведи меня куда-нибудь ужинать. У меня есть немного денег, я тебя приглашаю!

– Только не сегодня, – ответил Поль. – Я договорился поужинать с одним приятелем.

– Ах, вот как…

– Давай завтра, если хочешь, – предложил Поль.

Элен, не ответив, взялась передвигать банки с конфетами. Эти ужины с Полем были не таким уж торжественным событием, но все же лучше, чем семейные трапезы, а нынче ей особенно хотелось посидеть за столом с кем-нибудь из друзей. Ну что ж, ладно, пусть это будет завтра. Они молча затащили в лавку все бидоны.

– Чем ты занималась сегодня? – заботливо спросил Поль.

– Рисовала. Чем же, по-твоему, я еще могу заниматься?

– Покажешь мне?

– Ну, если хочешь, – ответила Элен.

Она впустила Поля в комнату; он просмотрел ее эскизы платьев и сказал:

– Да это просто здорово!

– Знаешь, Вердье сообщила мне, что три четверти купленных у нее моделей созданы мной. Но вот увидишь, эта паразитка не заплатит мне ни одного лишнего гроша!

Каждый раз все происходило именно так: Элен охотно приглашала Поля к себе, но уже через пять минут начинала смертельно скучать. Она смерила его критическим взглядом: вполне пригожий парень – копна светлых волос, гладкое, свежее лицо в веснушках, упрямый лоб; вот только глаза под этим лбом смотрели слишком уж нежно. Раковина была твердой, но прозрачной, и под этой оболочкой сразу обнаруживался невинный, беззащитный моллюск, ровно такой же, какого она ощущала в себе.

– О чем задумалась? – спросил Поль.

– О том, что жизнь – невеселая штука, – ответила Элен.

– Ну, тебе-то повезло, – возразил Поль. – Ты только прикинь: тебе светила восьмичасовая работа в конторе или в заводском цеху…

– Лучше повеситься! – перебила его Элен. И добавила, довольно враждебно: – Не могу понять, как это тебе удается всегда быть в превосходном настроении!

– Знаешь, у рабочих как-то не хватает времени заниматься своими настроениями, – суховато ответил Поль.

Элен сердито взглянула на него: до чего же он зануден, когда начинает донимать ее этими рабочими добродетелями!

– Ну как же – я не забыла, что принадлежу к мелкой буржуазии, недаром ты частенько попрекаешь меня этим. И что ты хочешь доказать? Это же просто смешно – судить о людях только по их происхождению; как будто то, что мы думаем и делаем, от нас самих не зависит.

– Это очень даже зависит от нашего происхождения! – возразил Поль и с улыбкой продолжил: – Вот именно потому, что ты принадлежишь к мелкой буржуазии, эта мысль тебя возмущает; ты стремишься доказать себе самой, что все происходящее с тобой – уникально, что ты сама – уникальна.

– Да, я в этом твердо убеждена! – парировала Элен.

– Все представители мелкой буржуазии одержимы этой манией оригинальности, – ответил ей Поль. – Они не понимают, что это просто еще один способ стать похожими друг на друга.

Он развивал свою мысль с упрямым и довольным видом:

– Рабочему плевать на эту пресловутую оригинальность; вот мне даже приятно чувствовать себя похожим на моих товарищей.

– Ну, во-первых, ты не настоящий рабочий, – возразила Элен. – Ты типограф, и ты получил образование.

– Это ничего не меняет. Рабочий – он и есть рабочий.

– Если твои доводы верны, значит на свете есть тысячи девушек, похожих на меня, как две капли воды, так? – спросила Элен.

Поль благодушно рассмеялся:

– Знаешь, говорят, что на дереве не бывает двух похожих листочков.

Элен раздраженно передернула плечами:

– Но, в принципе, их можно спутать – одного рабочего с другим?

– В принципе, да, – ответил Поль, все еще смеясь.

– Хорошо, – сказала Элен и, встав перед ним, спросила: – Тогда почему ты утверждаешь, что любишь именно меня, а не какую-нибудь другую девушку?

– На земле есть тысячи парней, таких как я, – ответил Поль. – А значит, тысячи других таких же влюбленностей.

Он взял Элен за плечи и весело взглянул на нее:

– И каждый из них любит каждую свою!

– Ага, значит, вполне возможно подменить и каждого, и каждую другими! – заключила Элен и, высвободившись, добавила: – Я думаю, что, если любишь кого-то по-настоящему, нельзя даже представить себе на его месте кого-то другого.

– Естественно, – ответил Поль. – И это тоже наблюдается во всех случаях любви: влюбленный хочет завладеть только предметом своего чувства.

– Ну, ты меня совсем запутал, – сказала Элен и, подойдя к нему, спросила в упор: – Ты мог бы полюбить другую девушку, а не меня? Да или нет?

Поль на миг заколебался; самое скучное в нем было то, что он все принимал всерьез, тогда как она вовсе не требовала от него полной откровенности.

– Сейчас мне трудно представить такое, и все же я точно знаю, что – да. Но ведь ты тоже… тоже могла бы влюбиться в кого-то другого.

– А я никогда и не отрицала! – отрезала Элен.

Поль слегка покраснел, но ее выпад не достиг своей цели: ему только было неприятно, что она унизилась до намерения обидеть его. А ей иногда безумно хотелось избить его, лишь бы пошатнуть эту незыблемую скромность. Он не считал себя кем-то выдающимся, но и Элен не была в его глазах уникальным созданием: все люди обыкновенны, и взаимная любовь – это тоже самая что ни на есть обыкновенная вещь. А Поль был твердо уверен, что Элен его любит.

– По-моему, не стоит задавать себе такие вопросы, – сказал он. – Наверно, это просто глупо – думать, что может быть иначе. Я тебя люблю, вот и все! – При этих словах он легонько ткнул ее в плечо: – Ты же это прекрасно знаешь, маленькая разбойница!

– А ты слишком часто это повторяешь, – ответила Элен.

– Не говори глупостей, – сказал Поль.

Он крепко обнял девушку и приник губами к ее рту; у него были прекрасные губы – искренние, прохладные, она любила ощущать их поцелуи и в такие мгновения закрывала глаза; девушке было так уютно в его надежных объятиях, передающих ей свое тепло, свою обволакивающую нежность. Наконец она высвободилась и сказала с улыбкой:

– Ну ладно… Если ты меня вправду любишь, сделай для меня одну вещь!

– Что именно? – спросил Поль.

– Отмени встречу со своим приятелем и поведи меня куда-нибудь ужинать.

Поль нахмурился.

– Я не могу, – сказал он.

– То есть не хочешь! – отрезала Элен. Отвернувшись от него, она вынула из сумки расческу и провела ею по своим растрепанным волосам. – Этот тип хотя бы член партии?

– Нет, – взволнованно ответил Поль, – это Бломар, ну, ты знаешь…

– Ах, Бломар… – сказала Элен, накручивая волосы на палец. Из всех товарищей, о которых рассказывал Поль, этот человек был единственным, с кем ей хотелось познакомиться. – Тогда вот что: не отменяй встречу с ним, а просто возьми меня с собой!

– Ну вот еще выдумала! – ответил Поль.

– А почему нет? Ты меня стыдишься?

– Да просто это не имеет никакого смысла, – возразил он. – Я же сказал: нам с ним нужно поговорить о деле, притом очень серьезном.

– О каком?

– Тебе это неинтересно.

– Нет, как раз очень даже интересно!

Поль пожал плечами, вид у него был довольно унылый. «Я слишком круто с ним обошлась», – подумала Элен. Хотя… что с того?! Она уже давным-давно варится в своем соку, вот ей и захотелось чего-то нового; если она сама не постарается себя развлечь, никто другой этого не сделает – так уж сложилось: каждый сам за себя.

– А я тебе говорю, что меня это интересует, – сказала она. – Ты ведь можешь мне все объяснить?

– Ну ладно. Тебе известно, что у нас образовалась целая куча профсоюзных группировок. Их слишком много, мы напрасно тратим на них силы, и вот в Тулузе скоро пройдет съезд, где их попытаются объединить. А Бломар делегирован туда одной из этих группировок. И я хочу убедить его голосовать за нас.

– Ясно, – ответила Элен. – Это потому, что вы не принадлежите к той же группе?

– Раньше он был коммунистом, но теперь вышел из партии, – с горечью ответил Поль. – И категорически отказывается примыкать к Интернационалу. Он стремится возродить добрый старый французский синдикализм – никакой политики, профсоюзы занимаются только производственными делами. Но ведь в настоящее время партия действует на политической арене!

Поль уже не мог остановиться; в этих вопросах он не знал меры: либо просто молчал, либо говорил слишком много. Но Элен его прервала.

– Я не буду мешать вам беседовать, – сказала она. – Где вы встречаетесь?

– В «Пор-Салю», – ответил Поль и, поколебавшись, добавил: – Но я не могу взять тебя с собой, тебе там нечего делать.

– Мне хочется туда пойти! – упрямо возразила Элен.

– Ну прошу тебя, не капризничай, – мягко сказал Поль. – Давай встретимся завтра вечером!

– Завтра меня не интересует, – ответила Элен, и ее голос жалобно дрогнул. – Ты уверяешь, что любишь меня, а сам отказываешь в такой пустяковой просьбе.

– Странно, что ты не хочешь меня понять, – ответил Поль уже слегка раздраженно. – Я-то все прекрасно понимаю, но так не делают!

– Наоборот, – сказала Элен, пожав плечами, – именно когда человек любит, он и совершает то, чего не делают.

– Ну, такие глупости бывают только в кино, – ответил Поль. Он говорил мягко, но решительно, и это вконец разозлило Элен.

– Это твое последнее слово? – спросила она. – Ты не берешь меня с собой?

Поль помотал головой, принужденно смеясь.

– Прекрасно! Тогда можешь убираться сию же минуту, я тебя не задерживаю!

Она подошла к двери и распахнула ее.

– Элен, не глупи!

– Так ты берешь меня с собой или нет?

– Ну хватит! – сказал Поль и шагнул за порог. – Пока, до завтрашнего вечера.

– Это если я не передумаю! – разъяренно выкрикнула Элен, перегнувшись через перила и глядя ему вслед.

Внизу звякнул колокольчик, дверь захлопнулась. «Ушел… Ему наплевать, что я сижу одна здесь, в этой халупе, что я на него рассердилась, – он уже и думать об этом забыл!» Она присела на ступеньку. Поль, конечно, любит ее, вот уже три года любит преданно и пылко, но она чувствовала, что немногого стоит в его глазах, да и в глазах всех других тоже. Кто сейчас думает о ней, тревожится за нее?! Вот она сидит на лестнице, пропитанной запахами меда и какао, доходящими сюда из лавки, а могла бы сидеть в любом другом месте, и это ровно ничего не изменило бы. В детстве она никогда не была здесь или там – она была в руках доброго Боженьки, который любил ее вечной любовью, и чувствовала себя такой же вечной, как Он; сидя в полумраке, она посвящала Ему каждый удар своего сердца, и каждый вздох, даже самый легкий, обретал бесконечное значение, поскольку его принимал Бог. А вот Поль не так внимателен к ней; да даже и будь он повнимательней, он все-таки не Бог. «Значит, Поля тебе недостаточно?» – подумала Элен.

Она поднялась в свою комнату и подошла к зеркалу.

– Мои глаза, мое лицо… – пробормотала она с легким умилением. – Я – это только я, я сама.

Ей редко удавалось высечь из себя эти короткие искры фантазии; можно сколько угодно трогать свою руку, воображая, будто она принадлежит кому-то другому, – все равно она остается в средоточии безнадежного общения с собой. Элен плюхнулась на диван. Ее радость уже бесследно испарилась. Рядом с ней никого не было, она была замкнута в себе самой, и можно было сколько угодно воображать, что она себя любит: эта любовь отдавалась всего лишь легким, теплым трепетом в глубине ее раковины; уныние, подобное кислому запаху свернувшегося молока, пронизывало ту плоть, из которой она состояла, вязкую и вялую плоть, охваченную мелкой дрожью. Ни дать ни взять устрица, ибо устрица, возможно, испытывает такие же ощущения; мои мысли – это ее чувствительные волоконца, которые вроде бы куда-то стремятся, а потом сжимаются, втягиваются назад, сникают…

Элен вскочила на ноги: нет, это невозможно! Ну должно же что-то происходить! Интересно, как действуют другие люди? Устрицы наверняка умней меня – они знать не знают, что за пределами их раковин что-то существует.

– Мадемуазель Бертран!

Элен перегнулась через перила:

– Да-да?

– Я тут ненадолго отлучусь – можно оставить внизу записку, чтобы к вам позвонили, если кто придет?

– Да, конечно, – сказала Элен. – А вы скоро вернетесь?

– Через полчасика, не позже, – ответила консьержка. – Спасибо вам большое.

– Не за что, – ответила Элен. И, выждав несколько минут, торопливо сбежала по лестнице; ее сердце гулко колотилось в груди. Теперь или никогда – более подходящего случая не представится. Отворив дверь, ведущую во двор, она прокралась вдоль стенки к своей цели.

Светящиеся окна на фоне темного фасада выглядели угрожающе зоркими, как взгляды. Что, если кто-нибудь ее заметит? Вдруг она столкнется с родителями либо с кем-то из жильцов? Элен застыла на месте; руки взмокли от пота, ноги дрожали. «Неужели я стала такой трусихой?!» Ей безумно хотелось завладеть этой машиной; так и чудилось, что это и есть ее доля счастья на земле и, если она не сумеет ее присвоить, больше надеяться не на что.

Я хочу его! Она схватилась за руль. Какой он легкий, этот велосипед! И снова замерла на месте: а вдруг булочница заметит ее, когда она проедет мимо? Или мясник? Да и весь их квартал тут же ее признает; с таким же успехом она могла бы оставить на месте преступления записку со своей подписью и словами: «Это я украла велосипед!» Элен пробормотала сквозь стиснутые зубы:

– Ладно, была не была!

Она дошла до подворотни, ведя велосипед за руль: сейчас ее так трясло, что она вряд ли удержалась бы в седле.

– Чепуха какая-то! – в отчаянии пробормотала она. – Через час в доме поднимется суматоха. Меня разоблачат, велосипед отнимут…

Девушка тоскливо огляделась вокруг; теперь ей стало невыносимо думать о том, что с ним придется расстаться: это было ее достояние, ее любимый, послушный железный конь, ее верный друг, ее дорогой ребенок. «Сбежать вместе с ним и никогда больше не возвращаться…» Элен провела рукой по взмокшему лбу. «Есть одно средство, только одно». Вернув велосипед на место, она бегом пересекла двор. «Тем хуже для моего самолюбия; впрочем, мы же не поссорились всерьез!» Девушка стрелой промчалась по улице Сен-Жак и остановилась у двери бистро. «А что, если Поль не захочет?» Она сделала глубокий вдох, ее лицо горело, какой-то туман отделял ее от остального мира, а в глазах так и стоял красавец-велосипед с его блестящей никелевой рамой. «Если Поль откажется, я порву с ним, я никогда больше его не увижу!» – сказала она себе. И открыла дверь. Посреди квадратного зала топилась, потрескивая, печка; посетители сидели за столиками, покрытыми клеенчатыми скатерками. Но Поля нигде не было видно.

– Чего желаете? – спросил хозяин; его живот угрожающе выпячивался под синим фартуком.

– Я ищу одного приятеля… – пробормотала Элен.

И тут ее взгляд упал на молодого человека, одиноко сидевшего за столиком в глубине зала; он не ел, а, казалось, поджидал кого-то; перед ним на столе лежала книга. Девушка подошла к нему, и он вопросительно взглянул на нее; человек этот был не так уж молод – с виду примерно лет тридцати. Он смотрел на Элен вполне благожелательно.

– Ваша фамилия Бломар? – спросила она.

– Да, именно так.

– Вы не знаете, Поль скоро придет?

– Поль Перье? Я жду его с минуты на минуту.

Он говорил со странной, сдержанной улыбкой – непонятно, любезной или иронической.

Поколебавшись, Элен сказала:

– Видите ли, я хотела попросить его об одной услуге… – И добавила, жалобно взглянув на Бломара: – Это очень срочно.

– Так, может, я могу вам помочь вместо него? – спросил он.

У Элен заколотилось сердце: это еще лучше, чем Поль, – в их квартале его никто не знает! Она всмотрелась в него: насколько можно ему доверять?

– Или вы боитесь, что я не справлюсь? – спросил он.

– Нет, я думаю, справились бы… если бы захотели… – Наверно, у нее был очень глупый вид – стоит, переминается с ноги на ногу. – Понимаете… я не хочу идти домой, потому что родители заставят меня ужинать вместе с ними, а мне это не очень-то приятно. Но мой велосипед стоит там, у нас во дворе, и он мне срочно нужен… Вы не могли бы привести его сюда? Я живу в двух шагах от этого кафе!

И она взглянула на стенные часы. Семь тридцать пять. Уже двадцать минут, как консьержка вышла из дома.

– Конечно могу, – ответил Бломар. – Но вдруг кто-нибудь увидит, как я похищаю ваш велосипед, – что люди подумают?

– Ну, тогда вы придете за мной и я скажу, что это я вас послала.

И она умоляюще посмотрела на него. Бломар встал.

– Это дом номер двести по улице Сен-Жак, во дворе; велосипед с такой бледно-голубой рамой. Да он там один такой, других нет. Не задерживайтесь во дворе, мне не хочется, чтобы вас увидели.

– Я сию минуту доставлю его вам, – заверил Бломар.

Девушка без сил упала на деревянную скамью. Успеет ли он? Что, если его там схватят? Нет, это был единственный вариант, и лучше ни о чем плохом не думать. Просто, взрослея, начинаешь слишком много размышлять.

– А ты что здесь делаешь? – изумленно спросил Поль. Он внезапно возник перед Элен и разъяренно смотрел на нее, побагровев от гнева.

– Я жду твоего товарища, – ответила она. – Он такой милый, и, по-моему, я ему очень даже приглянулась.

– Так куда же он подевался? – спросил Поль.

– Я его попросила об одной услуге.

– Ну ты и нахалка! – сказал Поль уже чуть мягче. – Ладно, оставайся, раз пришла. Но предупреждаю: ты не услышишь ничего интересного.

С этими словами он сел за стол.

– А мне уже интересно, – бросила Элен, не отрывая глаз от мутного стекла входной двери. Прошло целых семь минут, пора бы ему и вернуться…

– Что ты будешь есть? – спросил Поль.

– Все равно, я не голодна, – ответила Элен, думая: жаль будет, если он влипнет из-за меня.

На него приятно было смотреть: толстый вязаный свитер с высоким воротом, густые черные волосы, сильная шея и тонкая талия; он был не похож ни на рабочего, ни на буржуа, ни на гуляку-студента из Латинского квартала. Элен вздрогнула, когда он распахнул дверь, встал на пороге и с улыбкой сказал:

– Ваш велосипед доставлен. Поедете на нем прямо сейчас или прикажете поставить его внутри?

– Ой, как я вам благодарна! – воскликнула Элен; ей хотелось броситься ему на шею. «Ваш велосипед…» Да, он и вправду мой, и скоро я проеду на нем по улицам через весь Париж; я уверена, что он несется как ветер… Теперь ей чудилось, будто вся ее жизнь волшебно преобразилась.

– Пожалуйста, поставьте его здесь, у двери!

– Твой велосипед? – изумился Поль. – Это еще что за история?! – Он взглянул на красивую бледно-голубую машину, которую Бломар прислонил к стене. – Да разве он твой? С каких это пор?

Элен молча улыбнулась. Поль вопросительно взглянул на Бломара:

– Значит, твой?

– Да нет же, это ее велосипед, она попросила меня сходить за ним.

Теперь он тоже смотрел на Элен с недоверием.

– Ты что, с ума сошла?! – воскликнул Поль, схватив Элен за плечо. – Могла бы устраивать свои фокусы сама, а не втравливать в них посторонних. Ты хоть понимаешь, что было бы, если бы его застукали?!

Бломар рассмеялся.

– Ну и ну, здорово же она меня разыграла! – весело сказал он. Его смех звучал молодо и задорно, но в глазах и в уголках рта крылось что-то загадочное, чему Элен не могла подобрать название.

– Простите меня ради бога, – сказала она. – Я просто не могла сделать это сама; меня признали бы все консьержки нашего квартала.

– Ну еще бы! – ответил Бломар. Он сел и протянул Элен меню: – Что вы закажете? У вас наверняка живот подвело от волнения!

– Я возьму паштет и бифштекс с картошкой, – сказала Элен.

– Мне то же самое, – сказал Бломар подошедшему хозяину. – И бутылку красного.

– Мне тоже паштет и бифштекс, – мрачно сказал Поль. Он все еще упрямо размышлял о случившемся. – Идиотская история! – сердито сказал он. – Я его верну на место, этот велосипед.

– Это мой велосипед! – выкрикнула Элен. – Поль, если ты это сделаешь, учти: больше ты меня никогда не увидишь!

– Я верну его на место! – упрямо повторил Поль и встал.

На глазах Элен выступили слезы. Поль был сильнее и вдобавок превосходил ее упрямством.

– Если ты это сделаешь, – сказала она сквозь зубы, – я побегу следом и устрою грандиозный скандал на всю улицу. Вот только попробуй пойти туда, попробуй…

– Послушай, – вмешался Бломар, просительно глядя на Поля, – раз уж я с таким риском спер этот велик, оставь его ей!

Поль заколебался:

– Но это же глупо! Ведь ее заподозрят в первую очередь!

– А мне плевать, – сказала Элен. – И потом, у них нет никаких доказательств!

– Ну и где же ты намерена его прятать?

– Да хоть у тебя – почему бы и нет?

– Даже не надейся, я в этом участвовать не желаю!

– Можно держать его у меня, – предложил Бломар.

– Ох, вот это было бы здорово! – воскликнула Элен. – Я могла бы его перекрасить, ну, прямо у вас. Надеюсь, вам это не помешает?

– Никоим образом, – ответил Бломар. – И в какой же цвет вы хотите его покрасить?

– В темно-зеленый, – ответила Элен. – Вы не находите, что это было бы красиво?

– Темно-зеленый? – переспросил Бломар. – Ну что ж, неплохая мысль.

– Я-то думал, что все эти проделки кончились с твоим детством, – вмешался Поль. – А теперь те, что были, кажутся мне невинными шалостями. Ты только поставь себя на место несчастной женщины, которая никогда больше не увидит свой велосипед!

– Вот именно это меня и восхищает! – ответила Элен. – Твоя несчастная женщина – мерзкая рыжая баба, которая разгуливает в дорогих мехах и у которой вся квартира увешана коврами. А главное, она никогда не пользуется этим велосипедом – вот уже неделя, как он стоит во дворе без дела.

– Да ты, верно, способна украсть что угодно – тебе плевать на людей! – выкрикнул Поль.

– Это правда, – признала Элен. И добавила, пожав плечами: – Не понимаю, с какой стати ты защищаешь частную собственность – ведь ты коммунист!

– Не вижу связи, – ответил Поль. – Ты рассуждаешь как буржуа, которые убеждены, что люди становятся коммунистами лишь для того, чтобы залезть в карман к соседу.

– А я не понимаю, почему этих мерзких толстосумов нельзя грабить! – возразила Элен. И обернулась к Бломару, ожидая найти в его лице защитника.

– Ну, лично я не стал бы так себя вести, – сказал тот.

Он по-прежнему держался любезно, хотя в его голосе звучала легкая ирония. «Говорит так, будто мне четыре годика!» – сердито подумала Элен и обиженно спросила:

– Это почему же?

– Потому что это ни к чему не приводит, – ответил Бломар.

– Как это не приводит?! – возразила Элен. – Меня же вот привело: теперь этот велосипед стал моим!

– Да, разумеется! – с улыбкой подтвердил Бломар. Но его улыбка была далеко не так проста, как улыбки Поля. Элен растерянно смотрела на него.

– Значит, вы меня осуждаете?

– Ну что вы, вовсе не осуждаю, – вежливо ответил Бломар.

– Но вы ведь сказали, что не сделали бы того же, что и я! – нетерпеливо воскликнула девушка.

Он как-то неопределенно повел рукой и сказал:

– О, мне всегда непросто искать собственную выгоду.

Бломар говорил серьезно – столь же серьезно, как Поль, но у последнего тон был назидательным до тошноты. А вот слова Бломара не были пустым звуком. Он ушел из семьи в двадцать лет – ушел именно потому, что не признавал частной собственности. Наверно, у него были для этого веские основания.

– Но человек всегда ищет собственную выгоду! – заявила Элен. И добавила, стараясь говорить убедительно: – И я считаю, что это правильно. В конце концов, каждый сам за себя!

– Вот ты и думаешь только о себе! – сказал Поль.

– Да! Потому что я жалкая мещанка, мне это известно! – отрезала Элен, сердито взглянув на него.

– Это ее преимущество, что верно, то верно, – сказал Бломар, – но все зависит от того, как таким преимуществом распорядиться.

– Что вы имеете в виду? – спросила Элен.

Он ответил неохотно, подыскивая слова, явно считая ее глупой девчонкой и не желая опускаться до дискуссий с ней:

– Наши мелочные личные желания не кажутся мне интересными. И я не считаю, что их стоит удовлетворять.

– Мои желания мне очень даже интересны! – возразила Элен.

Она злилась. С одной стороны, ей было лестно беседовать с таким человеком: похоже, у него есть много чего за душой. Приятно было думать, что он специально подбирает для нее нужные слова, чувствовать на себе взгляд его блестящих глаз. Но до чего же самоуверенным он выглядел! Послушаешь – и тут же возникает желание противоречить ему.

– Я считаю, что человек должен иметь больше гордости, – сказал Бломар.

– Больше гордости? – удивилась Элен.

– Да, – ответил он.

Она не понимала, что он имеет в виду, но его слова прозвучали для нее как оскорбление. Если вдуматься, он отнесся к похищению этого велосипеда снисходительно лишь потому, что счел это детским капризом. И смотрел на Элен сверху вниз, как взрослый мужчина.

– Ну, если человек не интересуется даже тем, чего он желает, – вызывающе сказала она, – то я вообще не понимаю, что нам остается!

– Очень многое, – мягко ответил Бломар.

Сейчас его голос звучал вполне дружелюбно… Интересно, есть ли такие люди, с которыми он всегда говорит именно так? Может, какая-нибудь женщина… Странно было думать, что у него за плечами, да и сейчас, вокруг него, – целая жизнь.

– Что, например? – спросила она.

– Долго объяснять, – весело ответил Бломар. – Пока вы еще в этом не разобрались, но со временем, думаю, разберетесь.

Лицо Элен снова вспыхнуло от гнева. Было ясно, что ему не хотелось тратить время на беседы с ней: он говорил ей в глаза обидные слова, а потом ловко выворачивался, ничего не объясняя.

– Ну да, я знаю, что вы скажете: мой долг – заботиться о счастье всего человечества! – И она с усмешкой взглянула на Поля: – Рабочие – вот кто, наверно, понимает, что такое солидарность!

– Именно так! – ответил тот.

– И все-таки каждый человек должен в первую очередь заботиться о себе самом, это куда легче! Вот я и забочусь о себе, а соседу остается только поступать так же!

– Мне кажется, что вы родились на свет уже надежно защищенной от всех проблем, – сказал Бломар.

У Элен комок подкатил к горлу: она-то старалась, расточала ему столько любезных улыбок, а он попросту издевается над ней!

– Элен не такая злая, какой хочет выглядеть, – со смехом сказал Поль. – И всегда готова продать последнюю рубашку, чтобы помочь бедняку!

Ему совсем необязательно было выгораживать Элен, она считала себя достаточно взрослой, чтобы самой постоять за себя. И потом, ей было совершенно безразлично, шокирует она Бломара или нет.

– Ну конечно, мне не нравится, когда кто-то страдает у меня на глазах, – сказала она. И вызывающе посмотрела на Бломара: – Знаете, я, может, и чудовище, но мне плевать на людей, которых я не знаю.

– Это не так уж и чудовищно, – ответил Бломар. – Напротив, весьма распространенное явление.

В его голосе звучало безразличие. Элен гневно стиснула свой бокал: ей хотелось выплеснуть вино ему в лицо. Конечно, этому типу ничего не стоит высмеять ее, он же проводит свою жизнь в дискуссиях на собраниях. «Его бы это только развеселило!» Она залпом осушила бокал, поставила его на стол и сказала слегка заплетающимся языком:

– Во всяком случае, это лучше, чем воображать, будто у вас в руках судьба всего человечества!

– Ну разумеется, – с усмешкой сказал Бломар.

Он даже не старался скрыть свое презрение. А Элен продолжала:

– Я уверена, что человечеству плевать с высокого дерева на все ваши россказни!

Она уже не могла остановиться, хотя и сама не понимала, с какой стати перешла на такой разъяренный тон; но пути назад не было: с каждой репликой ее гнев разгорался еще сильнее. А Бломар смеялся. Элен вскочила и надела пальто. Затем, бросив им напоследок: «Развлекайтесь тут без меня!», схватила за руль свой велосипед, вывела его на улицу и вскочила в седло. А они там, за ее спиной, продолжали смеяться. Поль, наверно, был все-таки чуточку смущен, ну а Бломар – тот уж наверняка считал этот инцидент забавным. У Элен на глазах закипели гневные слезы. Тоже мне, важные шишки! Теперь небось заведут серьезный мужской разговор, не то что при ней – глупенькой капризной девчонке! Она вздрогнула: мелкий дождик проникал сквозь тоненькое пальто; в такой холод не очень-то приятно разъезжать на велосипеде. «Ну почему я вдруг повела себя как последняя дура?! Почему не умею правильно держаться на людях?!» Затормозив, она пристроила велосипед у кромки тротуара. Наверно, не очень-то разумно оставлять его здесь. Ну и ладно. И вообще – подумаешь, велосипед, ничего особенного…

Она распахнула дверь большого, ярко освещенного кафе, вошла и облокотилась на стойку.

– Порцию рома!

Ром обжег ей горло. Больше всего ее раздражал Поль – вот если бы его там не было… Да разве он всерьез интересуется людьми?! Вот этими людьми – мужчинами и женщинами, молодыми и старыми?! Они смеялись, шумели, пили. Ну что в них такого интересного? Чем они лучше меня? Я-то знаю себя, вижу себя насквозь, и они ничуть не лучше меня. «Со временем, думаю, разберетесь…» Да нет, ни в чем я не разберусь! И вообще, что есть в жизни такого интересного? Что заслуживает усилий?..

Велосипед стоял на своем месте, у кромки тротуара, – верный, преданный, послушный. Элен сердито взялась за руль: неужели придется теперь разъезжать всю ночь? У нее не было никакого желания опять садиться в седло – гораздо проще идти пешком и размышлять на ходу.

«Кому же это я служу?» Нет, думать ей сейчас было трудно: мысли разбегались в разные стороны. «Что мне точно необходимо, так это еще одна порция рома!» И она вошла в кафе «Биар».

– Две порции рома!

Гарсон протирал тряпкой барную стойку. Какой скорбный, мертвенный свет… Да и там, на улице, туман и морось. И я… Вот здесь… А почему именно здесь? Я… Кто это я? Некто, утверждающий, что это я. Когда-нибудь мое присутствие перестанут замечать… Она облокотилась на цинковую стойку. Нет, это невозможно. Я всегда была здесь, и я останусь здесь – навсегда, навечно. Она взглянула на свои ноги: надо же – словно прибиты к полу; как это она будет на них передвигаться? Да и куда?..

Потом Элен снова очутилась на улице. Презрительно взглянула на велосипед: ну и ну, стоит точно там, где она его оставила, ждет ее, как верный, преданный пес. И с отвращением пошла прочь: руки должны быть свободны, да и ноги тоже, ей надоело крутить педали; к тому же теперь сохранять равновесие было совсем не так просто, как прежде.

Элен прошла еще несколько шагов и сказала:

– Это ни к чему не приведет…

Она прислонилась к дереву. Ствол был влажным от окутавшего его тумана, с голых ветвей падали ледяные капли. Девушка чувствовала, как холод пробирает ее до самых костей. Она зашагала дальше, твердя себе: «Это ни к чему не приведет». И верно: она оставалась все на том же месте, как это бывает в ночных кошмарах. Что вперед, что назад… Беда в том, что у нее не было цели.

«Вот он мог бы мне ее указать». Его матовое лицо, низкий, ироничный голос. Такой человек имел полное право жить на земле; его присутствие было оправданно. «Если бы я могла поговорить с ним с глазу на глаз, без Поля…» И внезапно в этом ледяном холоде у нее вспыхнула искра надежды: да ведь можно ему написать! Вот она – цель! И застывшее было время снова пошло своим ходом – ощутимое, теплое. Элен оступилась на краю тротуара и начала смеяться.