В самом конце дня, когда свет стал уходить, Шарлотта, не в силах ни на чем сосредоточиться и тщетно пытаясь подавить желание каждую секунду проверять телефон, оставила его на столе, вышла и окунулась в красоту сада Жюльет. Она стала ходить из одного конца сада в другой, стараясь все же взять себя в руки.

Этот сад, как и сад Алена, был тайным зеленым островком за высокими стенами, только чуть побольше. Казалось, что измеряется он не метрами, а километрами, отделяющими его от далеких, запруженных машинами улиц. Но Жюльет, в отличие от Алена, никогда не работала в саду сама: чтобы поддерживать его в подобающем состоянии, она всегда нанимала специалистов. Например, для ухода за большой шелковицей, прекрасным образчиком своего вида – как и все прочее в этом саду. Бродя по дорожкам, Шарлотта вспомнила, как много лет назад Жюльет именно ей доверила разбить этот сад. И получилось так хорошо, что тетя выставила свой сад на конкурс, не сообщив об этом племяннице. К полному ее, Шарлотты, изумлению, сад этот конкурс выиграл, отчего ее дело сразу пошло в гору. Счастливые были времена: все казалось таким новым, таким многообещающим, таким интересным…

И тут ей пришла в голову мысль: а сколько времени прошло с тех пор, как она была счастлива? Не в смысле отсутствия бед, а просто радовалась жизни?

И ответ пришел непрошеный, даже нежеланный, но в нем звучала правда: перед тем, как Том впал в депрессию и между ними все переменилось. Но началось это еще раньше, незаметно. Почему? Шарлотта толком не знала. Может быть, потому, что она достигла того, чего хотела (или думала, что хотела) в работе и теперь нужно было только поддерживать уже имеющееся, а не создавать новое? Исчез интерес, рождаемый трудностями и новизной? Или потому, что прошли суматошные годы совместного создания семьи и воспитания детей? Или же просто ему два года назад исполнилось пятьдесят и он никак не может к этому приспособиться? Или ничего из этого? Или все это вместе?

– Потому что, сам понимаешь, – обратилась Шарлотта к саду, – по правде говоря, я уже довольно давно не была счастлива по-настоящему. И Тома я в этом обвинить не могу.

С этой мыслью она вернулась в дом.

Прошло несколько часов, от Тома по-прежнему не было ни слова. Два сообщения, оба от Элизы, и на оба она уже ответила. Еще одно, от Ариэль, пришло пару часов назад, но его она еще даже толком не посмотрела. Кажется, оно все состояло из фотографий с пасеки.

Шарлотта приготовила себе ужин из банки кассуле, найденной в кладовой у Жюльет, и выпила несколько чашек кофе, твердо решив не ложиться, пока не приедет Том или хотя бы пока что-то не станет известно. Из расписания «Евростара» она знала, что последний поезд из Лондона прибудет где-то в 23:20.

И даже при условии задержки, даже пешком, путь от Северного вокзала до дома Жюльет не займет более сорока минут.

Но в полночь от Тома по-прежнему не было ни слуху ни духу, он даже словечка не написал. Двадцать раз Шарлотта хотела написать ему сама и двадцать раз останавливала себя. Это не должно выглядеть так, будто она его о чем-то просит. Она должна быть главной, держать все под контролем – она, а не он.

Но кого она обманывает? Даже себя и то не контролирует, подумала Шарлотта мрачно. Она сейчас очень слабо управляла даже собственными эмоциями, а что-нибудь, кроме них, и подавно было ей неподвластно.

Часы неумолимо дотикали сначала до половины первого, потом до часа ночи. Нервы у Шарлотты были так взвинчены от кофе, бушующих эмоций и бесконечного ожидания, что она была готова за что угодно ухватиться, лишь бы себя отвлечь. Поэтому она открыла фотографии, которые прислала Ариэль. Да, пасека выглядела очень мило – темно-золотистые ульи на фоне вишневых деревьев, на заднем плане закатное солнце, под ногами цветущий луг. Шарлотта пролистала остальные – приятный, но обветшалый дом пасечника, возле другого дома разговаривают двое мужчин: один приземистый и широкоплечий, видимо, пасечник, другой – высокий. Его треугольное лицо показалось Шарлотте знакомым. Память на лица у нее была хорошая, и вспомнила она его быстро – это был тот, с кем Ариэль говорила на цветочном рынке, когда Шарлотта ее навещала.

Она глянула на последнюю картинку, и тут что-то привлекло ее внимание. Шарлотта застыла – нет, этого не может быть. Увеличила фотографию, уставилась на нее, стараясь убедиться. Но сомнений не было совсем.

Надо дать знать Эмме. Но сейчас звонить было уже поздно, а набирать сообщение – слишком долго.

Поэтому Шарлотта записала краткое голосовое сообщение и только хотела было отослать его вместе с фотографией, как загудел дверной звонок – так неожиданно, что Шарлотта аж подпрыгнула, едва не выронив телефон. Застыла с бешено колотящимся сердцем. Вот оно. Теперь на самом деле.

Сигнал загудел еще раз, и на этот раз из динамика раздался голос:

– Лотти, привет!

Знакомое прозвище, знакомый голос Тома.

Она прикусила губу, но собралась с силами и сумела ответить:

– Ага, привет, Том!

И нажала кнопку открытия двери.

Вид у него был измотанный. Лицо осунулось, резкие черты проступили ярче, глубоко залегли морщины, веки над сине-зелеными глазами припухли. Подбородок и верхняя губа были небриты, обычно пружинистые волосы потеряли объем и легли ровно.

Том явно одевался в спешке, и это потрясло Шарлотту. До самого последнего времени он следил за собой, одевался как следует, будто такого фасада было достаточно, чтобы все думали, будто все в порядке.

– Я знаю, что уже поздно, – сказал Том. – Приехал несколько часов назад, но не мог… ну, просто… в общем, я тут ходил вокруг.

Она сглотнула:

– Я все равно не сплю. Пойдем на кухню, я кофе сварю.

Он пошел за ней, поставив саквояж, сел в указанное ею кресло. Огляделся.

– А где Жюльет?

– Шляется по Европе с мужчиной своей мечты, – ответила Шарлотта небрежно. – Весь дом в моем распоряжении.

Почти нереально казалось вот так с ним говорить – будто у них нормальный разговор о нормальных вещах…

– Вот как, – ответил он, кладя ладони на стол.

Шарлотта знала этот старый жест. Он делал так, когда собирался сказать что-то такое, что давалось ему с трудом, но и не сказать он не мог.

Он так делал, когда спросил, будет ли она с ним встречаться, когда просил ее выйти за него замуж, когда спрашивал, что она думает насчет завести третьего ребенка. Во всех этих случаях она сказала «да», но сейчас? О чем он попросит на сей раз?

С тяжестью на душе она подошла к кофемашине:

– Так тебе сделать?

Он кивнул, но не сказал ни слова. Ладони его все так же лежали на столе.

– Том, какого хрена? – взорвалась она наконец. – Ты же не для того проделал такой путь, чтобы сидеть молча за столом! Что ты хочешь сказать?

Он поднял на нее глаза. Руки у него слегка подрагивали. Наконец он тихо произнес:

– Я понимаю, что может быть уже поздно, слишком поздно. Но я очень прошу у тебя прощения, Лотти.

Пустота его голоса отозвалась в ней очень глубоко, но показывать этого было нельзя. Она сказала, снова спокойным голосом:

– Тебе придется рассказать мне все, Том. Ты ведь понимаешь?

Видно было, как кадык у него судорожно ходит вверх-вниз. Том кивнул и снова положил руки ладонями на стол. Вот оно, подумала Шарлотта, и возможные причины его поведения последние два месяца замелькали у нее в мозгу, одна другой сокрушительнее.

– Я бросил работу, – сказал он.

Сперва до нее не дошло. Она только смотрела на него, разинув рот.

– Я бросил работу, – повторил он. – Сегодня позвонил начальнику, уже из «Евростара».

– Сегодня? – Голос ее взлетел. – Том, ты этой фигней уже почти год страдаешь! При чем тут, на хрен, что ты сегодня работу бросил?

От ее тона он вздрогнул. Уже хорошо.

– При всем, – ответил он. – Я… – На лице у него, сменяя друг друга, отражались сложные чувства, и это все больше напоминало прежнего Тома. – Мне уже очень давно было там неуютно. Куда больше, чем почти год.

– Но ты ни слова об этом не говорил.

– А что было говорить? Я перестал видеть смысл в том, чем занимался. Пусто, бессмысленно. Но я так во всем этом завяз, что пути наружу не видел. А ныть насчет моей привилегированной жизни, моей блестящей карьеры, – он горько засмеялся, – ну, это выставило бы меня перед всеми бы полным лузером. Особенно перед тобой, Лотти. Ты так здорово справляешься со всем сразу – с работой, с нашими детьми, вообще с жизнью. А я…

Слова рвались из него водопадом – как половодье хлещет через дамбу, – но вдруг иссякли так же резко, как возникли, и он остался сидеть, глядя на нее с таким отчаянием, что у Шарлотты перехватило горло.

– Нет, Том, – быстро сказала она, – ты же знаешь, что я никакая не супервумен. И это не повод не рассказывать мне, что с тобой творится. Я бы никогда не сказала, что ты лузер! Ты устроил мне настоящий ад, а теперь еще и обвиняешь в этом меня же?

Глаза у Шарлотты наполнились слезами, и она их сморгнула. Плакать – нет. Сейчас нельзя.

– Ох, Лотти, – сказал Том, – я тебя не обвиняю. Знаю, что ты пыталась помочь, но я не мог заставить себя говорить, а тем более действовать. И чем дольше это тянулось, тем тяжелее мне становилось. А потом, когда ты уехала, я подумал, что у нас все. Фактически я выжил тебя из нашего дома, и это было почти… почти облегчение. – Он опустил голову на руки. – Я думал, тебе будет лучше без меня… – Он осекся, и Шарлотта готова была уже вскочить и заорать на него, но тут он поднял голову, посмотрел ей в глаза, и слова застряли у нее в горле. – Но когда пришла Элиза и выдала мне из обоих стволов, когда она мне сказала, как ты несчастна, когда рассказала, как ты изо всех сил пыталась бороться, несмотря ни на что, тут до меня дошло, что я трусливый нарцисс, преисполненный жалости к себе, и что я сам выбросил на помойку все, что имело для меня значение. А ради чего? – В глазах его блестели непролитые слезы. – Ради дурацкой, глупой мужской гордости!

Шарлотта ощутила в груди странное чувство – будто что-то крепко стиснутое стало сдуваться. Было больно, но это была уже не та боль, что поселилась у нее внутри много месяцев назад.

– Эх, Том, – сказала она грустно. – Мы же всегда рассказывали друг другу о своих чувствах, даже когда это было трудно. Когда же мы перестали?

Он смотрел на нее, в глазах его застыл вопрос.

– Не знаю, Лотти. Просто так получилось.

Она вспомнила свои мысли в саду:

– Да. И с нами обоими.

Наступило молчание. Потом Том сказал неуверенно:

– Я… на самом деле… на самом деле я не хочу тебя терять, Лотти, но я пойму, если ты… если ты не сможешь простить…

Он не договорил. Шарлотта коснулась его руки – очень коротко, и от искры надежды, вспыхнувшей у него в глазах, у нее сжалось сердце.

– Давай сейчас не будем больше ничего говорить, – предложила она. – Очень поздно, оба мы вымотались. Утром будет лучше видно, что к чему. – Она показала на сумку: – Отель бронировал?

Он кивнул:

– Тут неподалеку.

– Даже не думай. Оставайся здесь. Есть пустые комнаты, – добавила она. – Ты здесь уже бывал, тебе не надо рассказывать, где что.

Он кивнул, по лицу у него пробежал призрак улыбки.

– Ладно, Лотти.

Он взял сумку и пошел к лестнице.