У народов коми вся жизнь была неразрывно связана с лесом. Традиционное использование лесных ресурсов в хозяйстве, ремесле и строительстве закономерно предполагало не только детальное знание различных древесных пород, но и определенное символическое осмысление каждого вида дерева (пу). Деревья представлялись живыми, одухотворенными и во многом отождествлялись с людьми. Верили, что деревья понимают человеческую речь и обладают способностью разговаривать между собой. Согласно преданиям, некоторые деревья при рубке истекали кровью, например, как священная береза, которую уничтожил Стефан Пермский, или ас пу.
На главных святилищах коми стояли могучие березы, около которых справляли ритуалы, устраивали жертвоприношения древним богам. До недавнего времени около многих селений находились особо чтимые деревья, возле которых собирались в определенные календарные праздники. В некоторых местах еще в начале ХХ века существовали священные рощи, сохранявшиеся в полной неприкосновенности. Ель, сосна и береза имели особенно четко выраженную мифологическую символику, связывающую их с космическим верхом или низом. Отдельным деревьям (вербе, ольхе, рябине, можжевельнику) приписывалась способность отгонять злых духов и быть защитой от колдунов. Существовали строгие правила отбора деревьев для строительства дома, поскольку считалось, что даже одно неправильно выбранное, «несчастливое» дерево могло навлечь беды на его обитателей. Верхневычегодские коми-зыряне при строительстве дома сажали рябину внутри сруба и ставили рядом с ней берестяной лоток с едой и вином. Если рябина приживалась, то будущее дома должно было быть счастливым. Иньвенские коми-пермяки во время поднятия сруба ставили в передний угол вырванную с корнями елочку, чтобы дом был устойчивым. Дерево в ритуале выполняло магическую функцию его «вырастания» в микрокосм дома.
Олёна пожум (Алёна сосна) – старая сосна. Деревня Хазово Кочевского района Коми-Пермяцкого округа. По источникам СМИ, рядом проводили праздники, приходили к сосне лечиться.
Фото Т. Г. Голевой
Жизнь человека соотносилась с жизнью дерева. Детям, объясняя их появление на свет, говорили, что они родились в дупле. О смерти главы дома сообщали, что свалилось главное дерево. У коми-зырян считалось, что, если во время бури в лесу было повалено много деревьев, это предвещает войну. Коми-пермяки верили, что перед войной хвойные деревья плачут: из них капает смола, но это увидеть могут только сильные колдуны. У финно-угорских народов деревья играли роль медиаторов между мирами, эта их функция еще сохранилась в локальных традициях коми. Зюздинские пермяки, чтобы передать умершим угощение, складывали его в берестяную коробочку, относили на кладбище и вешали на ветви растущих там деревьев. Аналогичные обычаи до настоящего времени существуют у карел, манси, хантов.
Особое отношение у коми было к деревьям с развилкой на вершине – вожа пу. Считалось, что у такого дерева два сердца и оно опасно. Во избежание несчастья вожа пу запрещалось использовать не только как строительный материал, но и в качестве дров.
В коми-зырянском языке слово «вож» имеет несколько значений: 1) ветвь, ветка, отросток, ответвление, развилка; 2) приток реки; 3) оглобли волокуши, сделанные из развилки дерева. Производными от этого слова являются следующие понятия и выражения: «дерево с двумя вершинами» (кык вожа пу), «раздваиваться» (вожавны), «перешагивать через что-либо», «пересечь пути» (вожмавлыны), «разрезать» (вожöдны), «развилка дороги» (туй вож).
Согласно фольклорным текстам, вожа пу являлось знаком нечистой силы. Посмотрев между двумя вершинами, можно увидеть дорогу, уводящую в иной мир. В одной из быличек коми-зырян охотник пытался переночевать под вожа пу, но ночью его разбудил поднявшийся ветер. С вихрем, исходящим из развилистой вершины ели, до охотника донеслись крики, требующие уйти с пути. Через развилку хвойного дерева проходила дорога лешего. Считалось, что этот путь можно закрыть с помощью костра, разведенного поблизости от вожа пу. В мифологических рассказах сысольских коми-зырян на березе с тремя вершинами часто видели лесную женщину.
Осмысление вожа пу как границы с иным миром перекликается с аналогичными представлениями о перекрестке дорог, а также с поверьями коми о том, что человек может наблюдать нечистую силу, невидимую обычному взору, посмотрев сквозь свои растопыренные пальцы рук, между своих ног или между задних ног лошади, лап собаки. Печорские охотники для очищения от предполагаемой порчи пролезали с оружием и всем своим инвентарем сквозь искусственно сделанную развилку. Для этого на лесной тропе выбирали сосну, раскалывали ее ствол надвое, а образовавшуюся расщелину распирали клиньями. Коми-пермяки проходили через такую «развилку», чтобы найти дорогу домой, заблудившись в лесу.
Дерево с развилкой. Кладбище села Летка, Республика Коми.
Фото О. В. Голубковой
До настоящего времени у северных коми-зырян (ижемских, печорских, вычегодских) сохранилась традиция высаживать искусственно сделанное вожа пу на могиле, в ногах покойного. Как правило, на могилу сажают молодую сосну (пожöм), обламывая при этом ее верхушку. В результате через несколько лет на месте погребения вырастает дерево с двумя вершинами. Рядом с ним устанавливают крест или памятник. При этом отмечали: «Как бы хорошо ни были сделаны памятник и крест, они все равно недолговечны. А дерево живое, оно, как человек, будет расти, только век у него длиннее». В контексте погребально-поминальной обрядности народов коми вожа пу называют «деревом умершего человека», по его внешнему виду могут судить о состоянии души покойного. Намогильные «памятники» в виде разветвленных деревьев до начала XX века были и на коми-пермяцких кладбищах.
Северные коми-зыряне на могилах некрещеных младенцев, недостаточно «верных старообрядцев» и людей, умерших неестественной смертью, в прошлом сажали ель вместо креста. Летские коми-зыряне в качестве остова для намогильного креста использовали разветвленный ствол можжевельника. Отмеченные варианты погребально-поминальных деревьев у коми типологически сопоставимы с финско-карельской традицией karsikkо – «именных» и поминальных деревьев с обломанной определенным образом вершиной или срубленными ветвями.
Одним из наиболее почитаемых деревьев у коми была береза (кыдз). Согласно народным преданиям, расположенное на холме близ устья Выми крупнейшее капище Перми Вычегодской (древних коми-зырян) находилось рядом с огромной «прокудливой» березой. Святитель Стефан Пермский разорил это капище, а затем в течение трех дней и ночей рубил священное дерево: береза издавала стоны, а из ее надрубов обильно сочилась кровь. Другая почитаемая береза, которая, по легенде, также истекала кровью при рубке, находилась рядом с нижневычегодским селением Арабач. В коми-пермяцких преданиях о Кудым-Оше говорится, что он жил в городище у устья реки Кувы (на этом месте сейчас город Кудымкар), а поблизости, на крутом высоком холме, находилось священное место, там стояла могучая береза, рядом с ней были идолы и котел для жертвоприношений.
В коми-зырянской сказке «Баба у разбитого корыта», которая является аналогом сказки о золотой рыбке, желания привередливой бабы выполняла береза. После того как баба, ставшая к тому времени царицей, возжелала стать богом, она снова оказалась в ветхой избушке у разбитого корыта.
В одном из преданий коми-зырян о чуди говорится, что чудские люди «были из себя черные», днем спали, а ночью работали. Однажды пришли белые люди с березой в руках. Чудь, увидев березу, убежала в леса, выкопала ямы и самопогреблась в них.
В традиционном мировоззрении коми ель (коз, кöз, козпу) связана с миром мертвых. В прошлом у финно-угорских народов существовал обычай устраивать кладбища в еловом лесу. У коми-зырян умирающему колдуну приносили из леса небольшую выкопанную с корнями елочку, перед которой он исповедовался. После его смерти это деревце относили обратно в лес и высаживали на прежнем месте. В похоронном обряде колючими ветками ели было принято устилать путь на кладбище перед погребальной процессией. Так же украшалась и дорога невесты из бани, где она прощалась с девичеством, что символизировало ее смерть в прежнем социальном статусе.
У охотников наиболее безопасным в лесу считался ночлег под елью, но, чтобы получить защиту, у ели нужно было обязательно спросить разрешения, иначе дерево не даст уснуть – всю ночь будет скрипеть и шуметь. В промысловых быличках популярен сюжет о том, как ель оберегала сон человека. Два охотника, спросив разрешения, заночевали под елью. Ночью они услышали, как кто-то подошел и сказал, что у ели умирает мать, а она ответила, что дала приют людям и сейчас навестить мать не может. Утром охотники увидели неподалеку рухнувшее ночью старое дерево – мать приютившей их елки. В другом сюжете охотник, переночевав под елью, стал собираться в дорогу и услышал чей-то голос: «Я еще не готова». Как только он отошел, налетел резкий порыв ветра, и ель рухнула рядом, но его не задела.
В коми-пермяцкой сказке дети попали в иной, верхний мир, забравшись на елку. Брат и сестра, оставшись сиротами, отправились искать счастья. Они пришли к большой ели и увидели на ней много всевозможного добра – еду, одежду. Дети забрались на дерево, но прилипли и не смогли спуститься обратно, тогда они полезли вверх и оказались на небе, где и остались жить.
Представления о том, что ель и сосна связаны с небесным верхом, сохранялись до недавнего времени. Во время борьбы с религией, когда закрывали и разрушали храмы, в некоторых случаях люди находили новые места для молений около деревьев. Так, на реке Выми в 1920-е годы женщины вечерами ходили к большой сосне, стоящей на берегу реки, зажигали на ее ветвях свечи и молились там. Во второй половине ХХ века печорские староверы отправлялись в лес, там вешали на сосну иконы и совершали богослужения. По преданиям села Ыб Сыктывдинского района Республики Коми, около трехсот лет назад среди леса на ели появилась икона святой Параскевы Пятницы. Вскоре местные жители построили рядом с елью часовню и поместили туда явленный образ. Позже там образовалась деревня Чулиб, а вместо часовни возвели церковь, которую в 1930-е годы взорвали. На излете советских лет пожилая женщина из деревни Чулиб, которая постоянно молилась великомученице Параскеве, увидела во сне эту святую, и она ей рассказала, что после разрушения храма ее дом находится под елью, где когда-то явилась икона. После этого жители села Ыб (Чулиб – одна из тринадцати составляющих его деревень) стали приходить молиться под ветви огромной ели, а на ее ствол прикрепили икону святой Параскевы Пятницы.
Ель Параскевы Пятницы. Село Ыб, Республика Коми.
Фото О. В. Голубковой
Можжевельник (тусяпу) считался действенным оберегом от вредоносной магии, духа болезни и смерти. Дымом сжигаемых ягод и веток можжевельника окуривали больных, покойника, дом после выноса тела, очищали жилище и хозяйственные постройки. В Великий четверг ветки можжевельника втыкали над косяками изб и хлевов, окуривали скотину, посуду (кринки из-под молока – чтобы было больше сметаны). Печорские охотники и рыболовы перед рассветом в Великий четверг приносили домой ветки можжевельника и пихтовый кряжик[4], которые хранили в течение всего года; часть можжевельника сжигали, прыгая через огонь. Считалось, что исполнение этого обряда обеспечит удачу в промыслах.
Ежегодно в Великий четверг утром до восхода солнца из каждого коми-пермяцкого дома кто-нибудь шел в лес и просил: «Лесные боги, дайте мне можжевельника одну ветку – для скота, две ветки – для дома, три ветки – для семьи». После этого, взяв несколько можжевеловых веток, он возвращался к своим домочадцам. Ветки клали на печную заслонку с зажженными на ней лучинами, положенную посреди избы. При этом произносили: «Лесные боги, старые боги, дайте нам здоровья, скоту – плодиться, дому – благополучия». Все члены семьи перешагивали через ветки, затем угольки от лучинок бросали в печь, а можжевельник складывали под пол хлева.
Ветки можжевельника над брусом, поддерживающим потолок в сенях дома.
Фото Т. Г. Голевой
Ольха (ловпу) и рябина (пелысь) у коми считались мощными оберегами от воздействия колдовских сил и злых духов, обладающими положительной энергией и очистительной силой. Метлой из рябиновых прутиков очищали и подновляли воду в старых колодцах. Пулей, выструганной из ольхи или рябины, отпугивали нечистую силу. Неуязвимого для любого вида обычного оружия колдуна можно было победить, если бить его рябиновой палкой. Из ольхи делали кол, который забивали в тело умершего колдуна, чтобы он не вставал из гроба. В сказках и быличках коми-зырян известен сюжет, связанный с очищением от скверны (пеж). В нем святой старик (или колдун) бил дочь нечистого ольховым прутом, а из ее чрева выходили насекомые, ящерицы, разные твари.
Вероятно, представления об особых, магических качествах ольхи развились из-за ее естественных свойств: сок, выступающий на срезе этого дерева, на воздухе краснеет, напоминая кровь. Это согласовалось и с народной этимологией слова «ловпу», которое интерпретировали как «душа-дерево», «дерево души», хотя омонимия названия дерева и души (лов) возникла довольно поздно, вследствие процессов фонетического развития.
Черемуха (льöм) наделялась преимущественно негативными характеристиками, так же как осина (пипу), бузина (зынапу), тополь (оржыпу), что во многом было обусловлено естественными свойствами древесины этих сортов деревьев, их непригодностью для построек. Однако черемуха занимала особое положение в ряду «нечистых» пород. В некоторых диалектах коми языка черемуху называли «деревом Куля» (Куль пу), а коми-пермяки именовали «черемухой Куля» (кульльöм) бузину. Повсеместно у коми не сажали черемуху рядом с домом, на территории усадьбы ей отводили отдаленное место, ближе к ограде. Полагали, что черемуховое дерево, пустившее корни под основание сруба, могло погубить живущих в доме людей, а «заглядывая» в окна, оно забирало силы. Увидеть во сне черные ягоды черемухи считалось знаком несчастья, скорой смерти близкого человека. Само дерево осмысливалось как символ тоски и печали. У летских коми-зырян под сенью черемухи проводили поминки по всем усопшим пожилые люди, которые не могли посещать кладбище. У печорских коми-зырян существовала традиция изготовления наперсных покойницких крестов из сердцевины ствола черемухи, потому что было нельзя хоронить умерших с медными и серебряными нательными крестами. У печорских и ижемских коми-зырян черемуху сажали на могилах некрещеных младенцев, которых в прошлом хоронили не на кладбище, а рядом с домом. Подобные представления о черемухе известны и у других финно-угорских народов.
Согласно мифам коми, в сотворении животных (пемöсъяс) принимали участие оба демиурга. В охотничьей среде вплоть до недавнего времени было особое почитание промысловых животных, во многом аналогичное таковому у сибирских народов. Культ промысловых животных приписывал им способность воспринимать человеческую речь, особенно относящиеся к ним слова. Этим объяснялся запрет говорить неодобрительно о добыче (так как она обидится) и практика употреблять различные иносказания в охотничьем языке – чтобы раньше времени не спугнуть зверя. Существовало убеждение, что убитый зверь возродится хотя бы в другой особи, поэтому его останки тщательно собирали и зарывали или оставляли в укромном месте. Иногда охотники приглашали принять участие в трапезе «почетного гостя» – добытого зверя, в честь которого был приготовлен ужин. Основой охотничьей морали было почтительное отношение к любой добыче, независимо от ее ценности. Обязательно полагалось добивать раненого зверя или птицу, чтобы не мучились, и ни в коем случае не приносить еще живой в охотничью избушку, тем более домой. Непростительным грехом считалось упустить подранка.
Охотничьи и рыбацкие промысловые артели возглавляли «знающие» (тöдысь), которые следили за соблюдением правил поведения в пространстве Леса-Воды. От следования им зависела промысловая удача, которая и сегодня сохраняет сакральный смысл, окружена множеством суеверий.
Коми-пермякам были известны легенды о разделении животных: чье мясо можно употреблять в пищу, а чье нельзя. Парнокопытных очистил Ен, поэтому их мясо можно употреблять, а животных с лапами нельзя. Еще в середине XX века некоторые пожилые коми-пермяки не ели зайчатину, медвежатину, потому что в медведя колдуны могли обратить человека, а зайцев считали нечистым животным, называли собакой лешего или собакой бесов. Язьвинские пермяки не ели куропатку, потому что у нее «лапы как у зайца».
Бляха с изображением медведя в жертвенной позе. VI в.
Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»
Медведь (ош). Среди всех диких животных особо выделялся медведь – самый могучий и опасный зверь лесотаежной зоны, обладающий к тому же внешним сходством с человеком. Медведь имел особый мифологический статус в мировоззрении многих народов. Реликты древних верований коми, связанные с медведем, дают основание сделать выводы о существовании некогда у таежных народов Европейского Северо-Востока развитого медвежьего культа, во многих чертах сходного с таковым у сибирских народов.
У коми-зырян медведь считался сыном Ена, вместе с которым он жил на небе. Однажды он увидел, как женщина уронила половинку горошины, спустился на землю и съел ее. Это рассердило Ена, и он лишил медведя права жить на небе. У обских угров медведь был сыном Торума и спустился на землю по железной цепи (или был спущен в люльке). Связь медведя с горохом – одним из символов плодородия – отмечена в мифологии славян.
По другой мифологической версии коми-зырян, медведь произошел от человека по имени Михаил, который пошел в лес, встал на четвереньки и начал так ходить по деревянной колоде. Увидев это, леший превратил его в зверя. Михаил, превращенный в медведя, похитил женщину, стал с ней жить в берлоге, и от них пошел весь медвежий род. Медведя по анатомическим чертам и поведению часто сравнивали с человеком. Согласно одному из мифологических рассказов коми-пермяков, однажды на свадьбе колдунья превратила молодоженов в медведей, после чего появились эти животные. Обращение свадьбы в медведей и волков – распространенный мотив в фольклоре коми, русских и других народов. Некоторые охотники, согласно быличкам, под шкурой убитых медведей находили узорные пояса, клочья ткани. Так они узнавали, что это был человек, превращенный в зверя.
Доминирующим признаком, отличающим человека от медведя, считалось наличие на руках человека большого, противопоставленного остальным, пальца. Согласно мифу коми-зырян, медведь просил у своего отца Ена дать ему большой палец, но получил отказ с угрозой в противном случае дать собаке лук и стрелы, а человеку – крылья. Близкие варианты этого мифа распространены у манси и хантов, а также у других сибирских народов. По иной версии, медведь обратился с этой просьбой к святому Николаю и получил аналогично аргументированный отказ, но взамен ему было позволено осенью на короткий срок быть в лесу полным хозяином. Этот период – «день любовных похождений медведя» (ош чуалан лун) – в традиции коми-зырян считался с Семен лун (14 сентября) и продолжался три дня (на Верхней Печоре увеличивали срок до недели). Из людей в эти дни в лес шли самые отчаянные, рассчитывающие только на свои силы, поскольку святой Николай их уже не сможет спасти. Охотники считали, что в это время у медведей происходили «свадьбы»: животные собирались в стаи и становились чрезвычайно агрессивными к любому встречному. У коми-пермяков в «день медвежьих гуляний», который приходился на праздник Воздвижения (27 сентября), также остерегались посещать лес. Считалось, что в этот день медведи прощаются друг с другом перед уходом в спячку.
В фольклорной несказочной прозе видное место занимали легенды и былички о колдунах, обладавших способностью превращаться в медведей. Популярен также сюжет о похищении медведем женщин. Он держал их у себя в берлоге, кормил и заботился о них, а потом отпускал (некоторые же убегали сами). Считалось, что нередко медведь жил с похищенной женщиной как с женой, в результате чего у них появлялось потомство. По одной из версий, фольклорный герой Кудым-Ош родился в результате сожительства его матери с медведем. Существовало стойкое убеждение, что беременным женщинам нельзя ходить в лес, потому что медведь способен почувствовать, кого она ожидает: у беременной мальчиком (будущим охотником) разорвет чрево и вырвет плод, беременную же девочкой не тронет.
Медведь считался зверем, наиболее близким к лесному духу-хозяину, нередко – его ипостасью. В некоторых районах мясо медведя считалось нечистым (пеж), поэтому его не употребляли в пищу – вероятно, из-за мифического родства с людьми. Верили, что этот зверь понимает человеческую речь, и если к нему обратиться по-доброму, то он не будет разорять охотничьи кладовые или же возьмет лишь часть добычи, оставив в целости остальное. Существовали специальные обряды, связанные с охотой на медведя. Перед началом охоты в лесу охотники варили в котлах ритуальное блюдо – сладкую кашу из ржаной муки и ставили ее перед промысловой избушкой, чтобы «угостить» медведя и тем самым привлечь удачу. Перед убитым медведем полагалось извиниться, говоря: «Не сердись, так уж тебе суждено». По мнению охотников, в медведя нельзя было стрелять повторно в случае неудачного выстрела, так как тогда, даже при смертельной ране, он оживал. По поверьям, съеденное охотником сердце первого убитого им медведя наделяло его отвагой. Охота на сорокового медведя считалась чрезвычайно опасной, существует немало быличек о «роковом» исходе такой охоты.
В одной из печорских деревень в начале ХХ века этнограф А. С. Сидоров детально записал ритуальный церемониал, принятый во время коллективной охоты на медведя. Подбор участников предстоящей охоты происходил в глубокой тайне, особенно от женщин и детей. Охотник, затеявший это мероприятие, приходил в сумерках к опытным промысловикам и задавал иносказательный вопрос: «Я куда-то собрался идти, ты идешь со мной или нет?» – на который ему давали ответ. На место сбора (опушку леса) охотники приходили в той одежде, в которой получили предложение пойти на охоту. Однако имевшие перед сговором интимную близость обязаны были пройти очищение в бане, в крайнем случае сменить одежду. Собравшиеся вместе охотники обсуждали порядок проведения охоты и договаривались об условных знаках, так как до ее окончания строго воспрещалось произносить хотя бы слово. Перед тем как окончательно тронуться в путь, все участники должны были умыться в ближайшем водоеме, а при его отсутствии «мылись» землей, захватывая ее горстями.
Шумящая подвеска с изображением медведя. Ок. VII–IX вв.
Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»
После убийства медведя первым делом необходимо было лишить его клыков и когтей, только тогда он окончательно считался мертвым. При снятии шкуры сразу же вынимали сердце и отрезали голову, которую затем хоронили; перерезали сухожилия на ногах. В коми-пермяцкой сказке медведь ожил после того, как охотник снял с него шкуру. Окончательно поразить медведя помог совет старичка – сделать липовый лук, липовую стрелу и выстрелить в медведя, затем забить ему кол в голову и изрубить все его тело на части. В колдовской практике кости медведя могли подбросить под остов строящегося дома, чтобы у его хозяев была несчастливая жизнь. Медвежьи зубы, напротив, считались действенным амулетом, оберегающим от болезней и порчи. Верхневычегодские коми-зыряне зарывали череп медведя в голбце дома или в хлеву, полагая, что он отгоняет нечистую силу и духов болезней.
Волк (кöин). Образ волка-оборотня чаще присутствовал в коми-пермяцких текстах, у коми-зырян преобладали сюжеты о колдунах-оборотнях, превращавшихся в медведей. Волком мог оборачиваться сам дух-хозяин леса. В быличках нередко упоминалось, что волки служат лешему в качестве собак, иногда его собаками считали белых волков. В сказках волки назывались овцами Ёмы или Кама. В магической практике клык волка могли подкинуть в голбец, чтобы извести хозяина дома. Хвостом волка заметали следы колдуны, чтобы наведенная порча не вернулась на них.
Персонаж волшебных сказок Волчий царь (Кöин-сар) был одним из вариантов беса. Его сжигали как нечистую силу или колдуна, заметая в огонь насекомых, в которых он превращался.
Заяц (кöч) был создан Омöлем, но, когда тот признался Ену, что сотворил «овцу», оказалось, что овца уже была создана светлым демиургом. Ен очернил зайцу кончики ушей, после этого все зайцы стали принадлежать ему. По другой версии, зайцев создал Ен, а Омöль решил их извести. Он очернил им уши и погнал их к обрыву, поставив условие: если найдется кто-либо пугливее этих животных, они останутся жить. Зайцев испугалась лягушка, поэтому они сохранились. По третьей версии, зайцам, созданным Еном, кончики ушей окрасил Омöль, после чего заявил, что теперь это не «овцы» Ена, а его «собаки». После долгих споров Ен и Омöль пришли к компромиссу: зайцы были признаны общей собственностью и людям было разрешено есть зайчатину.
Зайца коми иногда называли «божьей овцой» (Ен ыж), а удмурты – «дикой козой» (лудкеч).
Мифологические представления народов коми о зайце сформировали двойственное отношение к этому животному. Для большинства, считавшего зайца творением Ена, он являлся желанной добычей. Но некоторые зыряне и пермяки, в основном староверы, относили зайца к созданиям нечистого и отказывались его есть. У зайца когтистые лапы, которых нет у других травоядных, поэтому его называли «лесная собака» (вöр пон) или «собака лешего». По эсхатологическим представлениям верхневычегодских староверов, конец света наступит, когда у зайцев побелеют кончики ушей. В то же время они считали, что голова зайца, положенная над дверным косяком, отпугивает духов болезней.
В быличках коми-зырян и коми-пермяков образ зайца часто связан с нечистой силой и иным миром. Так, повсеместно распространены сюжеты о добычливом охотнике, пользующемся благосклонностью нечистого, лешего или духа-хозяина зайцев. Добытые им зайцы при проверке в присутствии священника превращались в осиновые чурки или головешки. В фольклоре коми-пермяков заговоренный клад мог появиться в образе необычного зайца – прозрачного или черного с красной спинкой и белыми кончиками ушей. Такие клады, в принципе, являлись в виде различных предметов или животных.
Лось (йöра), согласно мифам коми-зырян, был создан Омöлем, но Ен видоизменил его, добавив особую кость, имеющую сужение на одном конце и расширение на другом, после чего все лоси стали считаться творениями Ена. Лось – символ мужской силы и выносливости. Коми-пермяки называли лося «лесная корова» (вöрмöс), на нем ездил Кудым-Ош. Охота на лося считалась даже более опасной, чем на медведя: «Идешь на медведя – готовь постель, идешь на лося – готовь могилу и гроб». Существовало убеждение, что убитый лось мог ожить, пока у него не перебиты голени. Удачливым охотникам (как на медведя, так и на лося) приписывали безусловное благоволение лесных духов-хозяев, с которыми они якобы находились в тесной связи благодаря своим колдовским способностям. В некоторых местах до настоящего времени сохранилась традиция помещать изображение головы лося с рогами (обычно настоящими) на охлупне (коньке) дома.
Олень (кöр) у коми наделялся женской символикой – это отобразилось в мифе о небесной охоте (легенде о Йиркапе), изображении важенки (самки оленя) на древнем промысловом календаре, в обрядовом фольклоре. Сваха, объясняя свой приход в дом невесты, говорила, что заметила оленя и потеряла его из виду, а следы привели ее сюда. В фольклоре прослеживались отголоски былой солярной символики оленя. Например, у ижемских коми-зырян солнце сравнивалось с упряжкой оленей, сказочный герой выбирался из подземного мира на крылатом олене.
Легенда о Йиркапе
(в сокращенном пересказе)
Охотник Йиркап, некогда живший в верховьях реки Выми, в селе Кони, однажды на берегу озера Синдор увидел драку васа и вöрса. Водяной одолевал лесного духа, тогда Йиркап помог лешему, выстрелив в водяного из лука. В благодарность за спасение вöрса посоветовал охотнику найти в лесу «свое дерево» (ас пу), которое приносит счастье. Когда Йиркап с помощью собаки отыскал заветное дерево (это была сосна) и начал его рубить, на нем выступила кровь – то был знак, подтверждающий, что это его ас пу. Сосна сама сообщила охотнику, что он может сделать из нее, что захочет, и Йиркап сделал волшебные лыжи. Лыжи сами несли с невероятной скоростью, стоило только подумать о том, куда ехать. Там же, в Кони, жила колдунья. Однажды она сказала Йиркапу, что на другой стороне реки будет пастись голубой олень, и если он поймает его, то станет самым удачливым, ловким охотником на свете, все звери и птицы будут ему принадлежать. Утром, отправляясь за голубым оленем, Йиркап взял у матери свежеиспеченный горячий ярушник, положил его за пазуху и встал на свои волшебные лыжи. Он преследовал чудесное животное до самого Сибирского камня (Урала). В горах у оленя стали скользить на камнях копыта, и охотник догнал его. Тогда голубой олень перекувыркнулся через голову и превратился в красивую девушку – она умоляла ее пощадить. Но Йиркап убил девушку, вынул ее сердце и отнес колдунье. За все время пути до Сибирского камня и возвращения домой хлеб, лежавший за пазухой, оставался еще теплым – с такой немыслимой скоростью проходила эта погоня.
По другой версии сюжета, еретнича (колдунья) заключила с Йиркапом пари о том, что охотник быстро добудет тридцать оленей, а тридцать первого, голубого, не сможет убить. Так и случилось. Добыв тридцать оленей, Йиркап долго гнал тридцать первого, а когда настиг его, голубой олень, чтобы спастись, превратился в сороку. Но сороке не удалось улететь: охотник ее убил. Оказалось, что сорока-олень была дочерью колдуньи.
В мифологии финно-угорских народов орнитоморфные образы занимают одно из ключевых мест. Среди многочисленных космогонических версий доминирует миф о ныряющей птице, а демиурги в облике птиц существовали еще до сотворения мира. У народов коми особо чтимыми птицами (кай) были лебедь, журавль и орел, их убийство каралось смертью со стороны высших сил. Повсеместно считалось, что птицы проклинают разорителей их гнезд, поэтому коми бережно к ним относились. У коми-зырян полагали, что резкое похолодание после теплой погоды было вызвано тем, что кто-то разорил гнездо.
В календарных весенних приметах и поверьях коми большое внимание уделялось возвращению перелетных птиц. Подразумевалось, что с птицами (или в образе птиц) возвращаются предки. Ранний прилет уток обещал быть ранней весне. У прилетевших уток-чирков рассматривали хлуп (спину вблизи крестца). Если хлуп был белым, то ожидали ясное лето, красным – дождливое, с красными пятнами – частые перемены погоды. Кроме этого, смотрели, как высоко от воды на берег забегали чирки после прилета. Считалось, что именно до этого места поднимется вода во время половодья. Прилет птиц и вскрытие рек в народных приметах были взаимосвязанными событиями. Коми-зыряне отсчитывали дни с момента прилета трясогузок (сырчик), ожидая после этого вскрытие рек: в одних традициях – на третий день, в других – на двенадцатый. С этой приметой связана пословица: «У трясогузки ноги тонки, но она ломает лед». Коми-ижемцы с весенним возвращением трясогузки связывали скорое потепление.
К океану. Художник Юрий Лисовский.
Личная коллекция Юрия Лисовского
По журавлям (тури) судили о погоде на лето: «Прилетят журавли на снег глубиной с пядь – летом на такую же глубину высохнет земля, прилетят на голую землю – будет дождливое лето». У коми-пермяков девушки по пролетающим журавлям гадали о замужестве: если все журавли летели парами, то в этом году ожидалась свадьба, если же последний журавль был без пары – то нет. Говорили, что если журавли, прилетая весной, курлычут – тоску приносят. Когда они улетали, тоску человека забирали с собой. Некоторые вслед журавлям говорили: «Унеси мою тоску».
В августе, после Ильина дня, когда на небе бывают зарницы в виде молний-вспышек без грома, говорили, что так Ен разделяет птенцов от матерей, чтобы они готовились к перелету.
Лебедь (юсь) в космогонических мифах коми был ипостасью Ена. Как и у многих народов, он признавался птицей особенно чистой, с ярко выраженной женской и брачной символикой. В сказках народов коми популярен сюжет о превращении лебедя в прекрасную девушку, на которой женился герой. Колдуны же, напротив, превращали девушек в этих птиц. Впрочем, известны сюжеты, когда они в лебедей обращали мужчин. В лебедя превращалась дочь лесного царя, выданная против ее воли за царя водяного, который обитал в Адовом озере. От непривычной и тяжкой жизни девушка в облике лебедя вырывалась по ночам из воды, и далеко были слышны ее душераздирающие стоны. В сказках и быличках девушка, маленьким ребенком похищенная нечистой силой (чудами), превратившись в лебедя, улетала от них на волю. Согласно одному из мифов, лебеди появились на земле в результате такого превращения. Колдун превратил купающихся в море царских детей (трех девушек и юношу) в лебедей. Они разлетелись по свету и размножились. На лебедей не охотились: существовал строгий запрет на употребление лебединого мяса в пищу.
Отношение к гагаре (гöгöра) – орнитоморфному воплощению Омöля – у коми было амбивалентным. Природные качества этой птицы – неприятный крик, прожорливость, несъедобное мясо – вызывали негативное восприятие. Гагара считалась олицетворением жадности. Коми-пермяки ее называли «уткой Куля». И в то же время эта птица участвовала в сотворении мира, поэтому обладала особым статусом. Гагаре приписывали способность отгонять болезни, считалось, что духи болезней боятся даже шкурки этой птицы, поэтому ее прикладывали к больному месту. Северные коми-зыряне (на Ижме, Печоре, в бассейне нижней Оби) вывешивали шкурку гагары на наружной стене дома или на стене кладовой.
Солонка-утка (сов доз). Конец ХIХ – начало ХХ в.
Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»
Утка (чöж) у финно-угорских народов была символом материнства, счастливой женской судьбы, плодородия. В космогонических мифах утка-мать – первое существо, обитавшее в водах океана-хаоса, прародительница земли, мать демиургов. Коми-зыряне и пермяки изготовляли солонки в виде утки, на спине которой часто помещали изображения утят. Как правило, такую солонку делал хозяин дома, выдалбливая ее из дерева или сплетая из бересты. Солонку-утку хранили как символ домашнего благополучия, никогда не передавали в другую семью и не продавали, она входила в обязательное приданое невесты. Резными утиными головками украшали уключины лодок, охлупни домов. При строительстве дома, для его благополучия, под передний угол хозяева подкладывали крыло утки. Грудная кость этой птицы хранилась рядом с божницей в качестве оберега.
Орел (кутш) – редкая на территории проживания народов коми птица, поэтому он упоминался лишь в единичных мифах, в одном ряду с хищными птицами, созданными Омöлем. В отличие от широко распространенных в мировом фольклоре образов орла-солнца, орла-царя, орла-богатыря, орел у коми символизировал богатырство и царственность только в сказках, где нередко назывался царем птиц. Вероятно, в этом фольклорном образе орла прослеживается влияние мифологии иранских народов, с которыми предки коми в древности имели тесные культурные контакты. Сказочные сюжеты коми, в которых фигурирует орел, известны многим финно-угорским, славянским, тюркским, иранским народам.
У коми сложилось двойственное отношение к орлу. С одной стороны, запрещалось в эту птицу стрелять, разорять ее гнездо; считалось, что убивший орла человек вскоре умрет, а разоритель гнезда потеряет дом и родных. С другой стороны, на хищника-орла охотники смотрели как на конкурента.
Кукушка (кöк), по поверьям коми, как и многих крещеных народов, не имела своего гнезда потому, что однажды она свила его в Благовещение, когда строго воспрещена любая работа. Однако известно не только народно-христианское объяснение «сиротства» кукушки. Согласно одной из коми-пермяцких легенд, во время грозы кукушка вила себе гнездо на осине. А во время грозы работать нельзя. Ен рассердился на птицу и дерево и проклял их, наказав кукушке жить без гнезда, а осине – вечно дрожать. По другой версии, кукушка снесла яйца, но потом потеряла свое гнездо, поэтому она кричит: «Положила, и нету» («Пуктi да абу»). В некоторых местах считали, что кукушка через семь лет превращается в ястреба.
С кукушкой связано множество примет и поверий. Примечали, когда и где первый раз услышат кукушку: на улице – хорошо, в избе – плохо; спереди и справа – хорошо, слева и сзади – плохо. Считалось, что кукушка прилетает к празднику Николы Вешнего (22 мая) и, когда она начинает куковать, наступают белые ночи. Коми-зыряне их так и называли «кукушкина ночь» (кöка вой). Коми-пермячки, когда слышали первое кукование, втыкали палец в землю поглубже, чтобы молоко было жирным, толстым слоем поднималась сметана. По прилету кукушки определяли ход посевных работ. Переставали куковать кукушки за неделю до Ильина дня (2 августа), когда хлеба уже созревали. Говорили, что «кукушка ячменем подавилась». Заслышав кукушку в лесу, коми-пермяки ее спрашивали: «Кукушка, кукушка, засни и сон увидь, мне свой сон расскажи, сколько лет я буду жить». После этих слов кукушка «засыпала», и, когда она снова начинала куковать после паузы, считали годы.
Кукушка была символом печали и одиночества, сиротства, вдовства, горькой женской судьбы, «кукушка без гнезда» (позтöм кöк) – распространенный метафорический образ женщины, потерявшей близких.
Появление рядом с домом лесных птиц – кукушки, дятла, сыча, совы, филина, куропатки – считалось недобрым знаком. В приметах отмечалось место, на которое садилась птица, а также ее звуковые сигналы: если сядет на крышу дома – дом может разрушиться, крышу снесет ветер; если «гогочет» – предсказывает плохую жизнь или смерть в семье. У коми-ижемцев лесные птицы, прилетевшие во двор, считались вестниками смерти (урэс). Когда дятел (сизь) стучал в стену дома, говорили, что он «заколачивает гроб», и ожидали похорон кого-либо из близких. Как дурной знак также воспринимались карканье вороны и стрекот сороки на крыше дома или напротив окна.
Ворон (кырныш, рака) в мифологии коми представлен как птица Омöля, выполнявшая его приказы. В оригинальном мифе коми-пермяков гигантский черный ворон свирепого бога Шурма, живущий вместе с ним на солнце, выступал в роли творца рельефа и рек, из его пера выросли Уральские горы. В эпосе и сказках коми-зырян ворон изображается вестником смерти, беды, несчастья. Но в некоторых сюжетах, в отличие от голубя, воробья, ласточки и прочих птиц, ворон соглашается донести весть от попавшего в беду героя. Ворон же приносил живую и мертвую воду для оживления героя. В свадебных причитаниях жениха называли вороном, набросившимся на невесту-лебедь, невесту-утку, а его родню и друзей – «воронов стая» (кырныш чукар, кырныш юк).
Негативное отношение к сороке (катша) было вызвано представлениями о связи ее с колдовством и магическим вредительством. Бытовали поверья, что сороки и вороны произошли от сатаны или что они сами и есть нечистая сила. Считалось, что колдунья-керысь (сильная ведьма, наводившая порчу) в образе сороки вылетает из дома через дымоход и творит свои черные дела. Самую большую опасность сороки-вороны представляли для новорожденных детей и для беременных женщин: «Если в окно или в трубу прострекочет, с ребенком припадок может случиться»; «Сорока уросит – дети заболеют»; «Беременным нельзя ворон считать – не доносит». Обские коми-ижемцы ворон и сорок называли «проклятыми Богом птицами», которые «состоят на службе у лешаков». Согласно быличкам, эти птицы помогали лесной нежити похищать детей. Они высматривали «добычу» – оставленного без присмотра младенца – и спешили сообщить о ней лесным или снежным людям, а во время самой подмены отвлекали родителей.
Филин, сова (сюзь), по представлениям коми, являлся могущественной и опасной птицей, причастной к миру духов. Лесной дух-хозяин мог являться в образе филина или совы, иносказательно его иногда называли «круглые глаза» (кольча син), а крики этих птиц приписывали его голосу. В быличке коми-зырян вöрса в обличье филина однажды пришел в лесную избушку к охотнику, который снимал шкурки добытых зайцев, и попросил угостить его одним из них. В награду за угощение леший-филин послал охотнику богатую добычу: зайцы «сами начинали идти ему в руки». В иных мифологических рассказах филина представляли способным откусить человеку голову или являться привидением к своему обидчику, чтобы отомстить. По ряду фольклорных мотивов, филин представлялся бессмертной птицей. Так, выражение «в день смерти совы» (сюзь кулан лунö) означает «никогда».
В честь трясогузки (сырчик), знаменовавшей своим прилетом начало весны, коми совершали ритуалы ее встречи, подразумевавшие чествование предков. Особо красочный праздник проводили коми-язьвинцы. В Николин день или на третий день после него молодежь собиралась вечером на лесной поляне. В лесу разводили костер и, усевшись вокруг него, пили пиво (сур) и веселились, под гармошку пели песни, плясали, прыгали через костер. Перед уходом домой остатки пива выливали на землю со словами: «Это для трясогузки». Либо палкой в земле выкапывали ямку, сливали в нее по капле пива из каждого туеса, приговаривая: «Напоили допьяна, схоронили трясогузку». Зарывали ямку, немного плясали на этом месте и с песнями возвращались в деревню.
По другой традиции чествование трясогузки проводили на окраине деревни. Молодежь собиралась около гумен, посередине поляны вбивали заостренный сверху кол, на нем укрепляли соломенное чучело птицы, а в стороне разводили костер. Усаживались вокруг костра и угощали друг друга пивом. Когда пиво заканчивалось, девушки начинали водить хоровод вокруг кола с чучелом трясогузки, к ним присоединялись парни. Одна из девушек залезала на гумно и крошила там печеные яйца, раскладывая их на коньке крыши. Считалось, что трясогузка прилетит, поест яйца, а в награду за угощение принесет хорошую погоду и урожайный год. После хоровода молодежь играла в различные игры с элементами эротики, под музыкальное сопровождение гармони все расходились по домам.
Неподалеку от одного из чудских могильников была «трясогузкина ель» (сырчик-кöз) – обрядовое место коми-пермяков. В предании говорилось, что эта ель имела две вершины (вожа пу). В стародавние времена у этого дерева собиралась чудь перед началом охотничьего сезона. Охотники стреляли в сырчик-кöз из луков и спрашивали у нее, будет ли удачной охота и куда лучше пойти на промысел. В более поздний период к этой ели стали ходить на Троицу. В данном случае одним из элементов троицкой обрядности было посещение древних чудских могил и поминки мифических предков. После этого вечером молодежь шла к сырчик-кöз и веселилась там: играли, плясали, пели.
В мифологии выделяется особый класс хтонических животных (от греческого χθών – «земля»), которые принадлежат нижнему миру по причине их природной, непосредственной близости к нему. Это живущие в земле и воде существа: рыбы, земноводные, пресмыкающиеся, насекомые, черви, крысы, мыши. Место обитания определило их связь с миром мертвых, предками и иными умершими, с самой смертью. В то же время хтонические животные наделялись плодородной силой земли и воды, обладали большой плодовитостью – в прямом и символическом смысле. Негативное их восприятие, с одной стороны, связано с базовым страхом и отвращением перед холодными, скользкими, мокрыми, визуально и осязательно неприятными обитателями нижнего яруса. С другой стороны, народно-христианская традиция сформировала отношение к ним под влиянием змееобразного облика сатаны, ставшего прообразом отрицательных змееподобных персонажей во всем христианском мире. Ввиду перечисленного в мифологических представлениях коми сложилось двойственное отношение к этим существам.
Неоднозначное восприятие лягушки (лягуша), ее особое место в народных верованиях коми отчасти связано с тем, что в одном из космогонических мифов оба демиурга в первобытном болотном хаосе были лягушками. Это земноводное признавалось творением Ена, и в некоторых местах убийство лягушки считалось грехом. По другой версии, лягушку нельзя убивать, потому что раньше она была человеком. Согласно одному из мифологических сюжетов, в лягушку превратился первый человек, который в отчаянии бросился с крыши и упал на борону. В другом варианте мифа в лягушку был превращен человек за сожительство со своей матерью. Лягушка у коми, как и у других народов, являлась символом плодовитости. В некоторых диалектах южных коми-зырян лягушку называли маткой, маточкой (вероятно, заимствование из русского языка). Части тела этого земноводного использовали для любовных приворотов и стимуляции деторождения. Это одна из древнейших форм магии – симпатическая (магия подобия), основанная на представлениях о том, что все сходные по внешнему виду предметы образуют друг с другом сверхъестественную связь и обладают способностью «заражать», наделять своими свойствами при соприкосновении. Как хтоническое создание, лягушка была связана с колдовством, в нее могли превращаться колдуньи. Считалось, что с помощью костей от двух спаривавшихся лягушек можно было обрести невидимость. По поверьям коми-пермяков, неофит, завершающий курс обучения у опытного колдуна, в качестве последнего испытания должен был ночью явиться в баню. В полночь там появлялась гигантская лягушка, вызванная колдуном-наставником, разевала огромную пасть, а начинающему колдуну полагалось в нее войти и пройти насквозь.
Ящерица (дзодзув, дзöдзыв) у народов коми считалась поганым, безусловно вредным и опасным существом, отмечалось контрастное противопоставление ящерицы и лягушки. Ящерицу называли «поганый червяк» (пежгак), «гнилой червяк» (сисьгак) «плохой червяк» (лёкгаг), «подмененная нечистым духом» (вежем), что подчеркивало крайне негативное отношение к ней. Существовало убеждение, что ящерице достаточно лишь коснуться какой-либо части человеческого тела, как та тут же заболевала или начинала гнить, а «ядовитая» кровь рептилии убивала. Если пресмыкающееся случайно попадало в дом, это считалось дурным знаком, предвещающим скорую смерть кого-нибудь из жильцов. Считалось, что девушка могла забеременеть от того, что ей на косу заползет ящерка. Полагали, что ящерица могла вползти в рот лежащему на земле человеку и жить внутри него, даже рожала там детенышей. Такой человек тяжело заболевал и мог исцелиться только в том случае, если приходил через год на то же самое место, где в него забралась ящерица. Там она его покидала вместе со всеми детенышами. По одному из рассказов коми-пермяков, изо рта больной старушки ящерица выползла пузатой, и бабушка выздоровела. Видимо, ящерица съела ее болезнь.
Тело этого пресмыкающегося использовали во вредоносной магии колдуны. Из головы, мозга, костей сушеных ящериц изготовляли порошок, который с заговором подсыпался в питье или еду, и у человека, отведавшего их, в животе заводились живые ящерицы. Такая порча (шева, икота), сделанная из головы ящерицы, разговаривала внутри человека. Считалось, что вредоносность этих животных настолько велика, что за убитую ящерицу человеку прощается сорок грехов. Но убивать ее полагалось особым способом, не проливая крови, поскольку ее кровь отравляла воздух и землю. Ящерицу следовало ударить наотмашь, поместить в расщеп палки и выставить на солнцепеке. Коми верили, что даже разрезанная на куски рептилия может убежать и восстановить свое тело из отдельных частей – подобно колдуну или нечистой силе, которые, сжигаемые на костре, рассыпались множеством насекомых, змей, червей, ящериц и прочих гадов. Чтобы не дать нежити спастись, было необходимо всех этих тварей заметать обратно в огонь.
Возможно, в прошлом ящерица была темным божеством. У сибирских коми-зырян (в Омской области) сохранились отголоски представлений о ящерице как о пожирателе солнца: «Ящерица зловредная, она, когда на солнце смотрит, рот раскрывает. Это она солнце пьет»; «Ящерицы могут солнце выпить – тогда меньше теплых дней будет». Данные суждения могли быть основаны на природной особенности рептилии греться на солнышке с открытой пастью, но они могут быть и реликтом древних верований.
В сказках коми герой мог научиться от ящерицы пониманию языка зверей, птиц и растений, а также узнать, как отыскать заколдованный клад. В коми-пермяцкой легенде рассказывалось о слепой девушке, которая по ошибке вместо рыбы сварила ящерицу, плеснула этим отваром себе в глаза и прозрела. Тем не менее в народной медицине данный рецепт не практиковался.
Мифологический образ змеи (кый) у коми разработан слабо в связи с тем, что эти рептилии редко встречаются в северных широтах. У косинских коми-пермяков наблюдалось интересное явление, связанное с природными особенностями местности. Река Коса является границей проживания русских и коми-пермяков, а также змей. Змеи обитают на болотах до впадения маленькой холодной речки и дальше не распространяются. Где живут пермяки – змеи водятся, а где русские – их нет. Сложилась легенда о том, что один святой старец запретил змеям переплывать Косу и что, как только змея доплывет до середины реки, сразу же околеет.
Все рыбы (чери), в представлениях коми, были созданы Омöлем, но Ен видоизменил их, и они стали считаться его творением, поэтому людям разрешено употреблять их в пищу. Окуню Ен дал прочную кожу, плотве сделал красными края глаз, ерша снабдил острой щетиной, щуке поместил в голову крестовидную кость, а налиму – три маленьких белых камушка. Сакральностью у коми отличалось лишь отношение к щуке (сир), которая считалась одним из наиболее частых воплощений водяного духа-хозяина. Все рыбаки строго соблюдали определенные нормы поведения во время лова любой рыбы, поскольку предполагалось, что она понимала человеческую речь. Коми-зыряне слегка оглушали первую пойманную рыбу обухом топора, клали ее в лодку и говорили: «Бейся, бейся, плещись! Зови отца, мать, деда, бабушку, прадеда, всех родственников. Не то на том свете одна без родных скучать будешь, не с кем будет тебе резвиться, играть! Зови всех!» Коми-пермяки выбирали из первого улова одну рыбку, поменьше, и отпускали ее в воду с просьбой отправить всех своих родственников. К пойманной рыбе было принято относиться уважительно: нельзя было ее оскорблять, мять руками, отдавать собакам, позволять детям с ней играть. Особенно оскорбительным для рыбы считалось, если ее выбрасывали.
Интересно отметить, что при первом появлении в бассейне Вычегды стерляди – рыбы, до этого незнакомой местным рыбакам и поначалу не принятой ими за свою необычность, – при ее поимке намеренно нарушали общепринятые правила. Случайно попавшую в сети стерлядь старались всячески оскорбить и с проклятием бросали обратно в воду.
Паук (черань) относился к полезным насекомым, которых не убивали. Паук-крестовик (нопья черань – букв. «паук с мешком») считался вестником от покойников или от путников, находящихся в дальней дороге. Увидев его, спрашивали, что за весть он принес – хорошую или дурную. Добрым знаком было, если паук поднимался на паутине вверх, плохим – если опускался. Считалось, что на том свете паук на своей паутине переносит души умерших людей через огненную смоляную реку (Сир биа ю), а убивавшим пауков придется переходить самим. Убитый паук мог и на этом свете отомстить своему обидчику, испортив его корову. Наличие в доме большого количества паутины воспринималось как знак грядущего благополучия, с пауком были связаны представления о трудолюбии и достатке.
Прорезная бляха. VII–VIII вв.
Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Чердынский краеведческий музей им. А. С. Пушкина»
Среди теплокровных животных нижнего мира популярным персонажем коми фольклора была мышь (шыр). В наиболее архаичных сказочных сюжетах мышь была трикстером[5]. Она заманивала и поедала изнутри более крупных животных – белку, горностая, выдру, зайца, лису, волка, оленя, медведя. В быличках мышь представлялась персонажем иного мира, вестником смерти, болезни или одной из ипостасей души (лов, орт, урэс). Мышь была связана с ритуальной, магической «нечистотой». При попадании мыши в посуду ее выбрасывали вместе с содержимым, так как она становилась непригодной к употреблению (пеж). Охотничья собака, съевшая «вонючую, ядовитую мышь» (зын шыр), считалась испорченной. Природные качества мыши – обитание в норке, в земле и ее подвижность – трактовали ее образ как хтонический и эротический.
Необычным фольклорным персонажем коми-зырян была «ободранная белка» (пасьтöм ур). Белка (ур) без шерсти считалась творением колдунов, которые запускали ее в лес с целью навести порчу на охотников. Охотник, встретивший «голую белку», обязательно должен ее убить, иначе он навсегда потеряет удачу в промысле. Но убить такую белку обычным способом невозможно. Для этого следовало зарядить ружье хлебной пулей и, нагнувшись, выстрелить назад между ног, не целясь. Тушку убитой «ободранной белки» нужно завернуть в хвою и зарыть в землю, после этого порча перейдет на пославшего ее колдуна. Существовал и более сложный магический ритуал наказания зловредного чародея. Охотник брал убитую белку, шел с ней к человеку, которого подозревал в создании пасьтöм ур, и спрашивал, не он ли заколдовал эту белку. Если тот не признавался, но не прощался с охотником при его уходе, вина колдуна считалась доказанной. Тогда охотник возвращался в лес, клал белку на пень и разрубал ее пополам. Затем, срубив три молодые ели, укладывал их макушками на юг, помещал на них тушку разрубленной белки и разводил огонь. Пока тушка сгорала, охотник трижды заряжал ружье холостыми патронами и трижды стрелял, произнося после каждого выстрела: «Кого стреляешь?» – «Виноватого человека». Считалось, что после этого колдун, наславший пасьтöм ур, заболевал и через три дня умирал.
Реже считалось, что «ободранную белку» насылает лесной дух-хозяин в наказание за какую-либо провинность или из шалости. В такую белку охотник обычно расстреливал весь свой припас патронов и возвращался без добычи. Также полагали, что в «голую белку» могла превратиться обычная белка, к которой охотник выказал непочтение или которую пожалел.
Известна быличка о верхневычегодском охотнике-колдуне, который, перед тем как выстрелить в белку, неосторожно сказал: «Бедняжка, выстрелю ведь – и упадешь». В результате он надолго потерял удачу в промысле. И лишь после многих попыток магического очищения ему удалось вернуть былую охотничью сноровку.
Собака (пон) в традиции коми считалась покровителем и защитником мужчин, в том числе от потусторонних сил. Женщине не полагалось даже дотрагиваться до собаки, особенно строго воспрещалось перешагивать через нее, так как это приводило к утрате ценных качеств собаки – чутья, охотничьей сноровки, способности видеть и отпугивать злых духов. Собака и кошка сопоставлялись по принципу «мужской – женский». Этих животных положительно характеризовала известная у многих народов Евразии апокрифическая легенда о том, что они сохранили для человека хлеб. В «золотой век» (период «чудесного земледелия» от сотворения мира) злаки имели колосья до самой земли, а когда одна женщина оскорбила небо и хлеб, Ен спустился на землю и стал обрывать с хлебного стебля колосья. К нему подбежала собака (в некоторых вариантах мифа – собака и кошка), схватила в пасть колосья на верхушке стебля и попросила Ена оставить ей эту часть. Ен согласился, и с тех пор на пропитание людям остался лишь «собачий пай» (пон пай).
По мифам коми, Ен сотворил собаку для помощи человеку в охоте. Удача промысловиков, следовательно, и экономическое благополучие семьи во многом зависели от собаки. В прошлом в промысловых районах стоимость хорошей охотничьей собаки существенно превышала цену коровы. Приступая к еде, первую ложку каши охотник отдавал своему четвероногому другу в знак уважения. Хозяину, убившему свою собаку, она мстила из загробного мира, воем призывая хищных зверей на его скот и злых духов на него самого. Кроме того, три поколения собак отказывались служить этому человеку.
У северных коми-зырян известен миф о приручении этого животного. К старику и старухе в лесу подбежала собака. Она заплакала и рассказала, что давно бегает по лесу, но не может найти приюта. Раньше у нее было восемь лап, осталось только четыре, а если утратит еще две, то погибнет. Старики пожалели собаку и взяли ее к себе, с тех пор она верно служит людям.
Считалось, что все собаки, а в особенности имеющие над глазами светлые пятна, «четырехглазые» (нёль синма пон), способны видеть злых духов и оберегать человека от них. Аналогичные поверья существовали у многих народов мира. В несказочной прозе коми-зырян популярен сюжет о спасении собакой своего хозяина от умершего колдуна, который приходит ночью, чтобы его съесть (охотник его увидел, посмотрев через задние лапы собаки). Согласно универсальному представлению о причастности собаки к миру мертвых, считалось, что ее вой предвещает покойника. У коми-зырян собакам давали остатки поминальной трапезы, полагая, что если они съедают охотно, то покойник доволен поминками. Коми верили, что собаки понимают язык людей, а охотник мог получить в дар от лешего умение понимать собачий язык.
Представления о связи собаки с миром мертвых, ее «участие» в похоронном обряде и роль проводника души на тот свет распространены у многих народов, они характерны как для индоевропейцев, так и для финно-угров. Например, манси и ханты приносили собак в жертву духу воды и забивали на могиле во время похорон, считая, что она «показывает дорогу» умершему.
Кошка (кань, кась) у коми была хранителем дома, женским животным, привязанным к очагу и хозяйке, любимицей домового. Особенно дух-хозяин дома любил кошек «налимьей окраски» (налим сера кань) – с серо-черно-белыми или серо-черно-желтыми пятнами и полосками. Позже, уже в конце ХХ века, к таковым также стали относить и «трехцветных» кошек – рыже-бело-серых. В быличках нередко и сам домовой показывался в облике кота или кошки. Черные кошки, как правило, считались воплощением нечистой силы. В образе черного кота появлялись колдуны, нечистые клады, подменные дети или сам дьявол, изредка – домовой. Вместе с тем в некоторых локальных традициях коми-зырян и пермяков полагали, что черные коты отводят сглаз и порчу. На Верхней Вычегде с помощью кошки и заговоров отгоняли повадившихся в деревню медведей, а также болезни, которые появлялись в образе этих зверей.
В сказках аршинный кот Ёмы переносил героя в тридевятое царство, за море или в подводный мир. Кот помогал герою в борьбе с водяным, лешим и самой Ёмой; он мог превращаться в сову, ворона, ястреба, старика.
Космогоническая традиция противопоставляла собаку и кошку. Собаку создал Ен, а Омöль наделил ее шкурой. Кошку создал Омöль вместе с мышами и крысами, а Ен дал ей шерсть и наказал убивать крыс и мышей, позволив за это ей жить в теплом доме и пить молоко. Мужчины не разделяли доброго отношения женщин к кошке и считали ее носителем сакральной нечистоты (пеж). Полагали, что кошка могла лишить удачи на охоте, поэтому в лесу запрещалось о ней вспоминать. Особенно нечистыми у мужчин считались кошачьи усы, поэтому еду, которую обнюхала или тронула кошка, выбрасывали, а виновницу наказывали, при этом ей говорили: «Топор и нож при тебе, сама лови на пропитание».
Как и собака, кошка считалась способной видеть представителей иномира, поэтому ее удаляли из дома умирающего, а при вселении в новую избу запускали первой. Подобные воззрения были характерны для финно-угров, славян и ряда других народов. Ханты, оставляя детей без присмотра, привязывали к колыбели кошку, чтобы она отпугивала злых духов; в то же время они полагали, что злой дух ходит с рыжими кошками. У мордвы бытовало представление, что, если пропадала из дома кошка, это сулило несчастье хозяевам или скотине.
Корова (мöс) в мировоззрении коми имела высокий сакральный статус, она была символом материнского, женского рода.
Согласно коми-зырянской легенде, некогда у древних коми была белая корова. Однажды она пошла в лес и пропала. Всей семьей ее искали семь суток, но не нашли. На девятый день в лес пошла хозяйка и стала жаловаться на потерю кормилицы. Внезапно раздался чей-то голос: «Не плачь, хозяйка, твоя корова жива, она вернется. Это я рассердилась на вас, что молоко едите, не цедя в подойник. Это я рассердилась, что твои мужики одну соску оторвали у коровы. Доить будешь с этого дня ты одна и также раздавать молоко мужьям и сыновьям. Иди домой! Твоя корова уже дома!» На вопрос хозяйки голос ответил: «Я от рогатого-ушастого коров охраняющая!» Хозяйка вернулась домой и увидела, что корова стоит у крыльца, а мужики по очереди доят ее одной рукой себе на ладонь и пьют молоко. Она рассказала, что с ней приключилось в лесу, и с тех пор уход за коровой и дойка стали сугубо женским делом.
С коровой связывалась идея благополучия семьи, для сельских жителей она являлась важной и обязательной частью приданого невесты. Род коров старались поддерживать из поколения в поколение, его непрерывность соотносили с непрерывностью рода, и эта стабильность обеспечивала устойчивое существование семьи. Если коровий род каким-то образом прерывался, то хозяйка имела право выбрать (купить) себе корову только единственный раз в жизни. Покупая корову или теленка, старались украсть из хлева кусочек навоза, клочок сена или другой предмет, считая, что вместе с ними в хлев новых хозяев переносится часть благополучия рода теленка. При этом кража подойника или скамейки для дойки считалась этически недопустимой, поскольку ассоциировалась с полной кражей благополучия рода. После приобретения коровы совершали серию обрядов, приобщающих ее к новому хлеву: хозяйка обходила вокруг коровы по ходу солнца, переводила ее через веревку, кормила хлебом с руки. Иногда «обряд ввода» совершал знахарь, который знакомил корову с духом-хозяином хлева.
В ритуальном сценарии деревенской жизни корове, телке, быку или теленку некогда была определена роль основного жертвенного животного в один из праздников Богородицы: на Успение, Рождество Богоматери или Покров. Животное покупали в складчину, или кто-либо из сельчан приводил его по завету. Жертвоприношение происходило на площади перед церковью, мясо варили в общем котле и съедали, шкуру отдавали служителям церкви. В некоторых местах была известна апокрифическая легенда о прибегавшем ранее для жертвы олене, не дождавшись которого люди принесли в жертву корову-нетель, и с тех пор установилась эта традиция.
Колдуньи или завистницы, чтобы нарушить стабильность семейной жизни, направляли вредоносные магические действия на корову. Считалось, что навести на корову или теленка порчу могла только женщина, воздействие со стороны мужчин практически исключалось. Непреднамеренно сглазить и этим вызвать болезнь могла любая женщина. Поэтому весть о рождении телят держали в тайне, нередко даже члены семьи узнавали о прибавлении только через две-четыре недели. Чтобы обезопасить корову с теленком от нечистой силы, их окуривали дымом от тлеющих мха, можжевельника, щучьих зубов, стружек от порога дома, обрызгивали святой водой. Молоко, которое также часто подвергалось сглазу, запрещалось давать чужим людям после заката солнца, а также до истечения шести недель после отела. Для сохранения плодоносности коровы нельзя было выносить и отдавать что-либо из дома во время дойки. Гораздо более опасным магическим воздействием было преднамеренное наведение порчи колдуньями.
По сюжету одной из коми-язьвинских сказок корова родила человека, а конь увез его в горы, где встречаются сейчас камни, похожие на богатырей. Этот сюжет сопоставим с повседневной и обрядовой ролями животных: коровьим молоком вскармливали младенца, корова давала силы, жизнь, а лошадь увозила умершего человека к могиле, провожала в последний путь.
Образ коня (вöв, вöл) в традиции коми, как правило, имел мужскую символику. Как мужчина не должен был доить корову, так и женщина не допускалась к уходу за лошадьми. По коми-пермяцкому мифу, конь существовал еще до появления земли, на нем ездил Ен по «пустому белому свету», а сама земля образовалась из конской «шишки».
Изображения лошадей часто встречаются на пластике пермского звериного стиля. На одном из них перед конем расположен символ солнца, а под ногами – змея. На другом изображении женская фигура стоит на лошади, над ними находится птица. По мнению Н. Д. Конакова, положение лошади под ногами женской фигуры (очевидно, богини) могло быть связано с существовавшей у коми-пермяков космологической версией, согласно которой кони держат землю. «На трех конях земля держится: черном (вороном), белом (сивом) и рыжем (гнедом). Каждый по очереди держит землю. Когда черный конь держит – на земле голод и мор, когда белый – на земле сплошные войны и смерть, когда красный – царит мир, спокойствие и благополучие».
По современным этнографическим материалам, белая лошадь во снах или видениях считается знаком смерти: «Перед смертью ходила ночью по селу белая лошадь. Кто ее увидит, скоро в гроб ляжет». В одном из рассказов люди увидели фигуры лошадей, масть которых менялась в отблесках заката или в тени, и восприняли это явление как знак приближающейся войны.
В виде коня могли появляться мифологические персонажи: лесной дух-хозяин, нежить, фантомы на местах спрятанных кладов. По представлениям коми-пермяков, удавленники превращаются в коней, на которых ездит нечистая сила.
У коми существовали специальные «лошадиные праздники», во время которых служили молебен и освящали лошадей. Состарившуюся лошадь нельзя было убивать, какой бы дряхлой она ни была, иначе она проклянет своего хозяина и ни одна лошадь впредь у него не приживется. Похищение корма из-под носа у лошади считалось грехом, за который на том свете ожидало суровое наказание. Когда душа переходила в загробный мир по шатающемуся бревну через горящее смоляное озеро, лошадь, которая паслась на лугах на той стороне, подбегала, ржала и говорила: «Переходи, если ты не крал корма из-под моего носа». Вор после этого падал в озеро и вечно барахтался в нем в страшных муках.
Петух (петук) и курица (курöг) как пара обозначали сферы мужского и женского мира. Именно в таком смысле их образы фигурировали в иносказательной речи при сватовстве, святочных гаданиях, фольклоре. Петух оповещал о начале утра, был символом солнца, зари, а также огня, пожара. Поведение курицы определяло наступление вечера, было связано с символикой заката, темного времени суток (это также характерно для вепской культуры). Петух у разных народов считается защитником человека от нечистой силы. Громкий, звонкий голос петуха противопоставляется темному, «нечистому» миру. Тем не менее в отдельных случаях образ петуха мог быть инфернальным: в фольклорных рассказах коми-пермяков золотой петух появлялся на месте тайного клада; красный петух клевал самоубийц, заставляя их совершить задуманное. Курица и петух в приметах исполняли роль предвестников смерти – если курица пела по-петушиному или петух кукарекал после заката. В похоронном обряде коми-пермяков передавали курицу через гроб одному из участников похорон, в некоторых местах – обязательно тому, кто обмывал умершего, или нищему. Куриные лапки использовали во вредоносной магии как средство, приводящее к раздору, несчастью. Это прием имитативной магии, основанной на принципе «подобное производит подобное». Курица загребает лапами назад, и данное свойство птицы в негативном значении проецировалось на жизнь людей.
Сочельник перед Рождеством (иногда и перед Крещением) в локальных традициях коми-пермяков назывался «день кутьи» (куття лун), тогда куриц не кормили в течение всего дня, чтобы они летом не рылись на огороде. В отдельных семьях в этот день пекли сочень с фигуркой курицы, который оставляли на божнице. В канун Рождества, глядя на звезды, говорили: «Там цыплята кучкой сидят».
На юге Коми-Пермяцкого округа осенью отмечали «куриный праздник» (курöг праздник), его даты были разными. В эти дни в часовни и храмы приносили куриные тушки, дома готовили куриный суп. После молебна на костре варили курятину или приносили уже готовую птицу и ели «всем миром». В традициях русских «куриные праздники» были широко известны и проводились как женские, в то время как у коми они были всеобщими.
В 1976 году в бассейне Вычегды вблизи села Сторожевск местный житель нашел и передал археологам Коми научного центра РАН плоское бронзовое кольцо с изображениями девяти фигурок животных, расположенных по кругу. Н. Д. Конаков в 1987 году предложил вариант расшифровки символов бронзового кольца как коми промыслового календаря. Им была выдвинута гипотеза о том, что календарная зооморфная символика уральских верований базировалась на восприятии окружающего мира в его единстве. Движение солнца, годовые сезоны передавались на календарном изображении через цикличность биологических ритмов основных промысловых животных. Археологические данные позволяют предположить, что население Европейского Северо-Востока на рубеже I–II тысячелетия н. э. уже было знакомо со всеми четырьмя солнечными фазами.
Согласно этой версии, год начинался сразу после весеннего равноденствия (фаза отмечена солярным знаком). Отсчет дней шел непрерывно против часовой стрелки. Основной счетной единицей была четырехдневная «неделя». Год делился на два периода – весенне-летний и осенне-зимний. Продолжительность периодов в промысловом календаре была разная: от 28 до 76 суток. Звери, избранные символами девяти «месяцев», занимали видное место в мировоззрении древних коми.
В пользу гипотезы о былом разделении года на два сезона могут свидетельствовать также языковые данные: для обозначения возраста коми используют слово «осень» (ар), а не «год» (во).
Весенне-летняя, активная половина года шла под знаком медведя. Медведь встает из берлоги, когда просыпается природа. Осенне-зимний, пассивный сезон проходил под знаком лося (или лосихи). Периоды медведя и лося привязаны к двум солнечным фазам, обозначенным на календаре солярным знаком. «Месяц» медведя начинался сразу же после дня весеннего равноденствия, на период лося приходилась дата осеннего равноденствия.
Охотничье-промысловый календарь-кольцо.
Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Коми-Пермяцкий краеведческий музей им. П. И. Субботина-Пермяка»
Период медведя (22 марта – 27 апреля). В это время медведи Северного Урала покидали берлоги и были наиболее опасны из-за недостатка растительных кормов. На календаре «месяц» медведя открывал выводковый сезон, когда охота была под запретом – для восстановления популяций зверя и птицы.
Фольклорист Ф. В. Плесовский обратил внимание на «огненную природу» образа медведя в коми фольклоре, а этнограф А. С. Сидоров предположил, что древние коми представляли солнце в виде животного, вероятно медведя. Эта догадка подтвердилась известным на Печоре поверьем о том, что колдуны, превращаясь в медведей, должны три раза перекувыркнуться через голову против движения солнца, что звучало буквально как «против шерсти солнца» (шондi гöн пуджыд). Для возвращения человеческого облика производилось то же действие в обратном направлении – «по шерсти солнца» (шондi гöн ньылыд).
Период оленя (28 апреля – 2 июня) – время отела северных оленей, домашних и диких. На календаре изображена комолая важенка, потерявшая после отела рога. В легендах коми, объяснявших замену жертвоприношений лесных животных на быков и баранов, которые знаменуют переход к оседлому скотоводческому хозяйству, говорилось то об олене, прибегавшем для заклания в жертву, то о приходившем из леса лосе.
Период горностая (3 июня – 4 июля) был временем промыслового межсезонья, когда у горностая подрастали детеныши, начиналась активная хищническая деятельность этих животных. Примерно на середину периода приходилось летнее солнцестояние. Связь образа горностая с этой солнечной фазой присутствует в астральной символике эпической песни о Горностай-девице, у которой «солнца диск ведру дном служит» (шондi пыдöсöн пыдсавла).
Период росомахи (5 июля – 9 августа) завершал непромысловый сезон. В это время начиналась кочевая жизнь самок с подросшим молодняком. «Браконьерская» деятельность хищной росомахи в выводковый период резко противоречила нормам промысловой морали. Охотники уважали росомаху за силу и ловкость и ненавидели за кровожадность и похищение добычи из ловушек.
Пластина с изображением двух ящеров. VII–VIII вв.
Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Пермский краеведческий музей»
В период лося (10 августа – 4 октября) происходил гон диких копытных. Начиналась охота – это был основной промысловый сезон, от его результатов зависели жизнь и благополучие общины. Представления о лосе-солнце (олене-солнце) в прошлом были широко распространены у различных народов Северной Евразии, в том числе являлись одним из наиболее древних элементов космологических представлений Сибири. В частности, сибирские мифы дали ценный сравнительный материал для трактовки образа лося (лосихи) как солярного знака.
Созвездие Большой Медведицы у ряда народов (манси, хантов, селькупов, кетов) называлось созвездием Лося. Когда звезды проходят между Полярной звездой и точкой севера, они занимают самое низкое положение над горизонтом – это легко установить простым наблюдением. Осенними вечерами ковш Большой Медведицы находится низко над горизонтом на севере, зимой он приподнимается, а весной и летом по вечерам этот ковш расположен гораздо выше, и тогда его приходится отыскивать в окрестностях зенита. Древние охотники наблюдали, как в период лося солнце поднималось все ниже над горизонтом, день становился короче, а ночь все длиннее. Лось (Большая Медведица) по вечерам появлялся низко на небе. Эти наблюдения нашли свое выражение в поэтизированной мифологической форме – заселении звездного неба зооморфными образами. Мифы манси сохранили развернутый сюжет о космической охоте на Лося, происходившей на Млечном Пути. У коми сюжет стремительной погони охотника Йиркапа за голубым оленем напоминает миф о небесной охоте.
Бляха. Всадница, летящая птица в окружении лосиных голов. V–VI вв.
Государственное краевое бюджетное учреждение культуры «Чердынский краеведческий музей им. А. С. Пушкина»
Период выдры (5 ноября – 19 декабря) был самым продолжительным. К его началу промысловики переходили на пушную охоту. Выдра олицетворяла потусторонние силы, связанные с водной стихией. Наряду со щукой она могла быть воплощением водяного духа-хозяина. В распространенном фольклорном сюжете рассказывалось, как охотник и его сыновья (которых было либо восемь, либо одиннадцать), прибыв на промысел, разделились на две группы. Охотившихся в лесу проглотил медведь. Ушедшие на рыбную ловлю были съедены речной выдрой. Как водное животное, выдра связана с нижним миром. Мрачный период поздней осени – начала зимы с заметно убывающими световыми днями – усиливал эту связь.
Период лисы (20 декабря – 24 января) начинался с фазы зимнего солнцестояния. На календаре оно отмечено зарубкой на хвосте зверя и значком на внешнем ободе. В мифах коми образ лисицы двойственный. Она была создана темным богом, но именно лисицу Ен посылал за зайцем, когда у него шел спор с Омöлем за право владения определенными породами зверей.
Период белки (25 января – 21 февраля) связан с началом гона и оживленной активностью этих животных. У коми охотников в это время шел к завершению массовый беличий промысел.
Период куницы (22 февраля – 21 марта) завершал пушной сезон и охоту в целом. Конечная дата периода приходилась на день весеннего равноденствия, который отмечен на изображении календаря солярным знаком, помещенным под мордой зверька. В марте у куньих происходило весеннее оживление (ложный гон). На это время приходился и последний этап добычи куниц. Образ куницы занимал особое место в мировоззрении пермских народов. Об этом можно судить по ее многочисленным изображениям на самых разных предметах конца I – начала II тысячелетия: ножнах, кресалах, пряжках, подвесках, пронизках.
До недавнего времени считалось, что развитие точного календарного счета и появление календарных изображений у населения обширной лесотаежной зоны Северной Евразии было связано с приобщением его к христианству. Бытовало мнение, что у промыслового и оленеводческого населения Европейского Севера и Сибири потребность в точных календарных знаниях, по этой версии, возникла лишь с проникновением производящих форм хозяйства или в результате знакомства с церковным календарем. Уникальная вычегодская находка послужила поводом предположить, что населению Коми края был знаком точный календарный счет еще в дохристианский период. На территории Европейского Северо-Востока были обнаружены и расшифрованы еще три изображения, рассматриваемые некоторыми исследователями как календарные. Два из них, из Прикамья, с изображениями пяти животных, отдаленно напоминают вычегодский промысловый календарь. Третье, найденное на севере Республики Коми, представляет собой предполагаемый календарь, основанный на годовом биологическом цикле северного оленя. Все эти изображения, несмотря на существенные отличия, обладают общими чертами.
Календарь охотничий. Святцы. Конец XIX в.
Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальный музей Республики Коми»