Церемония исключения начинается перед восходом солнца и тянется вечность. Мы все жутко устали. Я почти уверена, что совершила смертный грех, когда в шутку сказала пьяной Рикки, что на месте Бонни немного постыдилась бы хвастаться вторым местом в конкурсе «Мисс Техас». Надеюсь, это не попадет в эфир (зря надеялась, попало, но все равно считаю, что была права). Я стою на ступенях в ожидании момента, когда Маркус начнет называть наши имена, и, уступая минутной слабости, скольжу взглядом туда, где стоит он – Генри, – сверяя что-то на планшете в руках своего ассистента со своим телефоном, на котором он пишет то ли сообщения, то ли заметки. Ничто в нем не выглядит так устало, как я себя чувствую.

Он будто ощущает, что я на него смотрю, и поднимает на меня взгляд. Я торопливо отворачиваюсь и перевожу внимание на Маркуса. Рядом с ним Брендан и Бекка, которые, кажется, появляются, только когда где-то поблизости есть камера.

– Дамы, – говорит Бекка, – сейчас Маркус пригласит тех из вас, с кем хотел бы провести больше времени, заселиться в дом. Если вы не получите приглашение на следующую неделю, ваше путешествие закончится здесь и сейчас.

– Мне было очень приятно с вами познакомиться, – дипломатично говорит Маркус. – Я очень благодарен вам за тот долгий путь, который вы проделали, чтобы попробовать обрести со мной любовь, и даже если вы не получите от меня приглашение, я надеюсь, что мы расстанемся друзьями.

Я пытаюсь сохранять нейтральное выражение лица. Маркус отдает двадцать приглашений и отправляет пять девочек домой. Я получаю свое приглашение пятой.

– Жак, я хочу, чтобы ты осталась еще на неделю.

Приглашения вычурные, написаны замысловатым курсивом: «Маркус Беллами приглашает вас заселиться в особняк «Единственной». В конце церемонии Маркус смотрит всем, кого не выбрал, прямо в глаза и говорит:

– Извини, но ты – не моя единственная.

Я пьяная. Я ничего не могу с собой поделать. После того, как он отправляет первую девочку собирать вещи с этой фразой, я начинаю смеяться. Тихонько, но не настолько, чтобы те, кто стоят со мной рядом, не заметили. Девочки неловко переминаются с ноги на ногу, и я пытаюсь успокоиться, прячу лицо в ладони и стараюсь взять себя в руки. Мне должно быть стыдно, но мой мозг даже не пытается осмыслить эту эмоцию, и я вижу, что Маркус улыбается мне, как будто заметил, что я смеюсь, и ему это понравилось. Только Бонни, которую только что исключили, плачет, и мне очень хочется отмотать время назад. Смех – это моя психосоматическая реакция на неудобные ситуации.

К сожалению, во второй раз эта фраза звучит еще смешнее, и мое хихиканье продолжается, но, когда Маркус повторяет эти слова в третий раз, я снова себя контролирую. Наконец режиссер говорит «Снято!», и я могу выдохнуть.

Рикки, все это время практически спавшая на ногах, приваливается ко мне и устраивает голову на моем плече. Не знаю, откуда взялась эта наша потребность быть рядом, но она явно существует, и я почему-то чувствую, что хочу защищать Рикки. Осторожно убираю волосы с ее лица. Я практически уверена, что ее вырвало перед церемонией.

– Так, ребятки, – обращается Шарлотта к девочкам, стоящим на ступеньках, – сейчас мы вернемся в отель, чтобы поспать пару часиков, а потом можно будет официально заселиться в дом. Машины скоро приедут. Постарайтесь собраться и быть готовыми к пяти часам. Слышали, дамы? К пяти утра!

– Интересно, все беременные такие угрюмые? – бормочет Рикки в мое плечо.

Не знаю, слышала ли она, что нам сказали.

– Наверное, только те, которые по совместительству продюсеры и работают с двадцатью пятью женщинами по двенадцать часов в сутки, – отвечаю я. Смотрю на Шарлотту, которая собрала других продюсеров вокруг себя и что-то им активно нашептывает. – Если честно, мне кажется, Шарлотта вообще не спит, – бормочу я Рикки. Она не отвечает. Снова заснула, наверное?

Дорога обратно в отель занимает час, и к этому времени солнце уже полностью встало. Мне хочется рухнуть прямиком в кровать, но вместо этого я вспоминаю, что пытаюсь играть Настоящую Девушку, и все дела, – такую, которую парень на реалити-шоу если не полюбит, то хотя бы продержит на экранах достаточно долго, чтобы она смогла продать пару тысяч книжек любопытным фанатам.

Начинаю смывать с лица слои макияжа. Я не упустила тот факт, что большинство других девочек где-то на пять-десять лет меня младше. Да, самому Маркусу тридцать четыре, но чем его заинтересует тридцатидвухлетняя, когда вокруг полно молодых двадцатилеток? Я не упустила также, что филлеры и виниры теперь практически обязательное требование для участия в шоу, из-за чего все выглядят еще моложе. Я знала множество женщин в Нью-Йорке, которые увлекались такими ритуалами, но сама дальше ботокса не зашла.

Я вздыхаю и тянусь за рекомендованным дерматологом увлажняющим кремом. Не успеваю я закончить его наносить на лицо, как раздается стук в дверь.

Не знаю почему – вероятно, от недосыпа – я думаю, что это Рикки пришла за эмоциональной поддержкой. Но когда открываю дверь, там стоит он. Генри.

Четыре дня назад

Я проснулась в почти полной уверенности, что умираю.

На меня падал луч солнечного света из большого открытого окна, выходящего на восток. Было еще совсем рано – слишком рано, учитывая, что всю свою реальную жизнь я жила на Восточном побережье и только-только выскребала себя из постели в десять утра, но в самый раз для меня в этой жизни, где реальность перестала существовать.

Я лежала голая в незнакомой кровати, с привкусом пиццы и алкоголя во рту, и я умирала. В целом все было очень хорошо.

– Черт, – сказала я вслух. – Твою мать.

– Вчера вечером ты то же самое сказала, – легко произнес глубокий баритон. Непринужденно. Вчера вечером.

Я почти рассмеялась. Вчера вечером.

– Дерьмо, – снова выругалась я и повернулась к нему лицом.

– Доброе утро, – сказала я, стараясь звучать беззаботно. В понимании, что отношения закончились, даже не начавшись, было что-то такое, от чего делалось очень легко. Каждый раз.

– Еще слишком рано, – ответил он, зарываясь лицом обратно в подушку и непринужденно приобнимая меня поверх одеяла. Даже слишком непринужденно.

– Я живу по восточному времени, – ответила я, и он рассмеялся в подушку.

– Да, я заметил.

– Я слишком разговорчивая, – призналась я, – особенно после пары бутылок пива.

– Я из Лос-Анджелеса, – напомнил он, как будто я могла это забыть, и снова повернулся ко мне лицом. Моргнул, и на миг я и правда забыла. Почему я здесь. Вместо этого я думала только о его длинных ресницах и о том, как мне не хотелось, чтобы он исчез. – Твоя искренность – глоток свежего воздуха.

– М-м. Возможно, тебе стоит быть менее искренним, – сказала я. Судя по тому, как он рассмеялся, ему понравилось. Я выскользнула из постели и натянула через голову свою рубашку. – Мне пора. Надо помыться.

Он сел. Черные простыни, с головой выдающие в нем холостяка, собрались у его живота.

– Можешь принять душ здесь, – сказал он, – у меня есть кофе для снобов.

– Ну разумеется, – я натянула свои шорты. В ближайшие несколько недель мне такой удобной одежды не видать. – Только я не привередливая, мне хватит и «Старбакса».

Я надела небрежно сброшеные прошлой ночью сандалии. Мы оба сидели в тишине, пока я не сказала:

– Спасибо, что пригласил на ночь. Было весело.

Я оглянулась. Он смотрел на меня горящим, заинтересованным взглядом.

– Значит, на завтрак не останешься? – спросил с улыбкой. – Боже, как ты хороша в красном, – чуть ли не простонал он, глядя на мою старую поношенную майку, едва прикрывающую пупок. – Я упоминал?

– Пару тысяч раз прошлой ночью, – ответила я. Наклонилась ближе, как будто раскрывая ему тайну, которая известна нам обоим. От него пахло сексом и перегаром. – Давай, – сказала я, – ты наверняка в этом хорош.

– Неимоверно, – согласился он. – Но я решил, что надо предложить. Вчера ты была «ну просто охренеть как голодна».

Он и представить себе не может. Я улыбнулась и все стерпела.

– Сегодня возвращаюсь на диету.

Он ничего не ответил, не пытался советовать, что делать с моим телом и как оно будет лучше выглядеть. Мне это понравилось.

– Давай я тебя хоть подвезу? – сказал он.

Я улыбнулась, наклонив голову. Я запомню его таким, в солнечном свете. Как он выглядел. А потом забуду все о прошлой ночи, как и положено.

– Разве это не нарушит загадку?

Он рассмеялся.

– Знаешь, там, куда я иду, нет загадок.

– Ах да, – ответила я. – Работа, которую ты ненавидишь.

Он уставился на меня, как будто потерявшись на секунду, а потом опомнился. Вспомнил, во что мы играем.

– Ты не представляешь насколько.

– Не слишком увлекайся своим нигилизмом, Генри, – сказала я по пути к двери, на ходу заказывая такси.

Машина подъехала несколько минут спустя. Через большие окна его дома я наблюдала, как он, не скрываясь, варит кофе без рубашки, в одних брюках, пока не растворился в лучах восходящего солнца.

Он так и не поднял глаз.