Наше с Маркусом свидание с ночевкой начинается с турне по Парижу, включающего в себя довольно много перемещений на машине. Мы останавливаемся у Триумфальной арки и смотрим на нее, теплые руки Маркуса уверенно опускаются мне на бедра. Как только мы заканчиваем с обязательным оханьем и аханьем, нас везут в Лувр (в сам музей мы не заходим, Прия сказала, что мы должны уловить «вайбы» Моны Лизы от одной только прогулки рядом. Эти кадры в эфир все равно не попадают). Потом останавливаемся и выпиваем вина в уличном кафе (к нам ненадолго присоединяется весьма кстати проходившая мимо парочка, которой по виду лет за семьдесят, и мы наскоро беседуем с ними о секретах продолжительных отношений).

Несмотря на все происходящее, в кафе мне впервые удается представить, на что был бы похож Париж в моей реальной жизни. Я сидела бы на террасе кафе с чашкой кофе и наблюдала бы, как снуют туда-сюда мопеды, как петляют по дорогам среди потрясающей архитектуры аккуратные машины. Все парижане в кафе дымили бы, как паровозы, распивали вино и презрительно глядели бы на нас – туристов. Пытаюсь представить себя здесь вместе с Генри, но вижу, как он наблюдает за нами из-за камеры в поношенной футболке, и это кажется мне невозможным. Я заметила, что он весь день старательно избегал смотреть на меня – из-за Маркуса, с его самолюбием. Ненавижу видеть его за работой.

А потом мы с ним оказываемся в машине, на пути обратно в отель, чтобы я могла переодеться перед ужином, и я чувствую прикосновение его пальцев на своей спине. Он меня утешает.

На ужин я иду в платье, оставленном мне Рикки. То, что я надеваю именно его на свидание, кажется мне и знаком солидарности, и предательством одновременно. Платье темно-синее, с высоким горлом и полностью открытой спиной («Спереди серьезное, сзади – вечеринка», – как сказала Рикки, смеясь).

Мы с Генри подъезжаем к Эйфелевой башне.

– Немного заезжено, не считаешь? – спрашиваю я, но думаю совсем не об этом. На самом деле я думаю, что ожидала разочароваться в Эйфелевой башне, но ошибалась. В ночи, освещенная тысячами огоньков, она захватывает дух. Я хотела бы выразить это чувство словами, позволить себе быть собой, но не могу. Не здесь. Не сейчас.

Генри, ничуть не впечатленный, говорит:

– Ты знаешь, что делать. – Я собираюсь выходить из машины. – Просто притворись, что очень впечатлена тем, как Маркус все спланировал.

Он говорит все это как будто очень устал. Я вот точно устала, и еще как.

Съемочная группа выставляет нас на позицию перед башней и дает сигнал начинать.

– Чудесно выглядишь, Жак, – вот первое, что говорит мне Маркус, когда камера начинает снимать.

– Это ты чудесно выглядишь! – отвечаю я, нацепив фальшивую улыбку. Он целует меня, и у меня все лучше и лучше выходит притворяться, что так и должно быть. Я привыкла писать истории, но теперь история – это я сама.

Мы поднимаемся на лифте в ресторан, и я рассыпаюсь в благодарностях за то, что Маркус все это для меня устроил. (Когда я смотрю эпизод, то думаю только, насколько глупо, насколько абсурдно все это звучит. Я знаю, что Маркус ничего не планировал, зрители тоже это знают, но я все равно играю.)

Мы с Маркусом садимся за стол, как обычно, и, как обычно, притворяемся, что еды перед нами не существует. Выглядит аппетитно – мидии на пару с белым вином, мини-стейки с картошкой фри, но нас вечно заставляют за ужином сосредотачиваться исключительно на разговоре, так что на еду времени не остается. Да и аппетита у меня нет в любом случае.

– Я хотел бы кое о чем с тобой поговорить, – начинает Маркус, и я понимаю, что любые его слова сейчас будут на самом деле принадлежать Джанель.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Я знаю, что проникся к тебе очень глубокими чувствами, Жак, возможно, куда глубже, чем к кому-либо до тебя. – Мое сердце вот-вот выскочит из груди, как будто это взаправду. – Но я чувствую, что нас все еще что-то разделяет. Какая-то стена. Мне казалось, что после встречи с твоей семьей я все пойму, но как будто бы теперь еще более озадачен.

Не знаю, почему я говорю это. Может, из-за того, насколько я сломанная и уставшая.

– Полная бессмыслица, согласись? – Опускаю взгляд на еду, беру вилку и ковыряюсь в тарелке. Он терпеливо ждет, пока я продолжу. – В моей жизни нет никаких проблем, но со мной самой что-то не так.

Он берет мои руки в свои, настойчиво вытягивая меня из задумчивости, и на долю секунды я вспоминаю, что мне так нравилось в Маркусе. Он не мешкает, действует быстро и решительно. За его словами, за его действиями никогда не скрывалось множество значений.

Конечно, это совсем не так. Но на поверхности тебе никогда не приходится сомневаться, чего он хочет, если он чего-то захотел. Нет поводов беспокоиться, кем он будет сегодня или завтра, потому что он постоянен. Всегда на виду.

– Я не это хотел сказать, – говорит Маркус.

– Да, – соглашаюсь я, – но услышала я именно это. Я хочу верить в любовь, но не верю. Не верю, что достойна быть любимой.

Я моргаю, и по моей щеке бежит слеза. Он осторожно вытирает ее подушечкой большого пальца и нежно меня целует.

– Я всегда, – говорю, и мой голос ломается, – бросаю первой, пока не бросили меня. Долгое время только это одно приносило мне радость.

– Я никуда не собираюсь, – говорит Маркус, бережно обрамляя мое лицо ладонями. – Поверь мне.

Я начала с чего-то пугающего, но все-таки нашла дорогу. Подвела разговор к тому, что должна сказать. Мне это отлично удается.

Мое тело предает меня, и я смотрю на Генри. Его лицо будто высечено из камня, и я не понимаю, что это значит, поэтому делаю как планировала.

– Маркус, – говорю, закрывая глаза и глубоко вздыхая. – Я люблю тебя.

Я боюсь открывать глаза, боюсь того, что могу увидеть, и практически убеждена, что с меня слезла вся кожа.

– Эй, посмотри-ка на меня. – Я слушаюсь. Он улыбается. – Я люблю тебя, Жаклин Мэттис.

Его теплые губы накрывают мои, и я представляю, что это происходит не со мной.

Я получаю приглашение остаться на ночь – было бы удивительно, если бы я его не получила, – и продюсеры отвозят нас обратно в отель, где для нас уже снят номер. Маркус наливает нам по бокалу красного вина.

– Я так долго ждал этого момента, – он пристально на меня смотрит. Мы чокаемся. Представление закончено, и мы выходим из ролей.

– Наконец-то, – говорю я, – мы с тобой останемся наедине.

Он улыбается.

– Сможем по-настоящему узнать друг друга.

Мы целуемся на камеру, настолько безрадостно, что мой сексуальный аппетит следует примеру обычного и гибнет в муках, а потом Джанель наконец говорит, что они отсняли все, что нужно. Она заказывает пиццу, и мы все – Маркус, я, продюсеры, съемочная группа, – собираемся и едим, пьем вино и пиво и просто треплемся.

Я разговариваю с парнями из съемочной группы, когда Генри ненавязчиво присоединяется к беседе. Парни уходят, и он окидывает меня долгим взглядом.

– До чего же тебе не идет одежда.

– Ты хоть иногда думаешь другими частями тела? – шепчу ему в ответ.

– Чаще, чем хотелось бы, – отвечает он и делает глоток.

– Зачем ты со мной флиртуешь? – оглядываюсь по сторонам, чувствую, что мы ходим по лезвию бритвы.

– Потому что я знаю, что мне придется оставить тебя с ним, и от этого не в восторге, – отвечает он.

– Тебе понравилось, что я сделала? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит он, замечая мою враждебность, – разумеется, не понравилось.

– Разве от моих душевных излияний у Джона не случился монтажный стояк? – Сама не знаю, зачем его так песочу. Сама же на это согласилась. Только вот до смешного часто жалею о вещах, на которые соглашаюсь.

– Жак, – говорит Генри, опуская голову к моей. Больше, впрочем, он ничего сказать не успевает, потому что рядом с ним появляется Маркус и обхватывает меня рукой.

– О, – говорит Маркус, – моя подружка и ее продюсер.

– Развлекаешься? – спрашивает Генри, засовывая руки в карманы.

– И скоро выйду на новый уровень, – отвечает Маркус, сжимая меня крепче. – Я спросил Джанель, не пора ли уже сворачиваться.

Генри смотрит на часы и кивает.

– Да. Черт, уже так поздно.

– Я в Париже, – говорит Маркус. – Сон в наши планы не входит, а, Жак?

Я щурюсь.

– Не перегибай палку, Маркус. Тебе не идет.

Он смеется.

Команда начинает прибираться и расходиться. Мы с Генри смотрим друг на друга, почти не скрываясь, хотя должны бы.

А потом Генри уходит. Все уходят. Дверь закрывается, и в номере остаемся только мы одни.

– Наконец наедине, – говорит Маркус, небрежно прислоняясь к только что закрытой двери. Он смотрит на меня. – Чем хочешь заняться для начала?

Мое сердце колотится. Я так долго ждала этого момента. Возможности наконец, наконец побыть наедине с Маркусом.

– Во что ты, черт возьми, играешь? – спрашиваю я.

Он отталкивается от двери и непринужденно пожимает плечами.

– Я не очень хорошо умею строить планы. – Он кладет руки в карманы. – Ты все еще того, да? С Генри?

Я густо краснею.

– А тебе какая разница?

– Да ладно тебе, Жак, – говорит он, приближаясь ко мне и убирая волосы от моего лица. Я не отшатываюсь. Близость весь день кажется мне обязательной частью программы. – Помнишь, я тебе нравился раньше?

– Мне нравился кто-то похожий на тебя, разве не так?

– Как скажешь. – Он убирает руку, мне даже не приходится его просить. – Так происходит со всеми. Мы находим тех, кто похож на тех, кого мы могли бы полюбить. В этом суть «Единственной».

– Шейлин всегда была не в твоем вкусе.

Он пожимает плечами.

– А мне это откуда знать? – Он смотрит на меня с прищуром. – У нас будет секс?

– Нет, – говорю я, – но ты и сам это знал, так ведь?

– Мне понравилось в первый раз, – говорит он. – Тебе так уж точно понравилось.

– Ага, – говорю я, – нам было хорошо вместе, – а теперь осторожнее; кажется, пока что все идет неплохо. – Только все это в прошлом. Отправь меня домой, Маркус.

– Генри, – говорит он. – И надо было тебе выбрать сраного Генри. Почему не Брендан или, не знаю, кто-то из осветителей? Мне не так уж важно, с кем ты трахаешься, Жак.

– Значит, это личное? Из-за Генри?

Он хмурится.

– Да. Ты просто застряла посреди всего этого, а мне весело. – Он с минуту обдумывает свои слова. – Можешь просто сознаться во всем на камеру и выпутаться. Продюсерам это понравится.

Я слышу свою идею из его уст и понимаю, насколько плохо она звучит.

– Тебе это понравится. Твои рейтинги взлетят выше крыш, и все будут тебе так сочувствовать.

– Ты только что дала мне убедительную причину раскрыть тебя.

Вздыхаю.

– Просто сделай это. Что бы ты ни задумал, сделай это уже и прекрати мучить нас обоих. – Я знаю, что он не отступится. Я предпочла ему другого, и Маркус постарается скрыть это от публики.

Он садится на кровать и начинает разуваться.

– Я еще не решил, как именно поступить.

– Две девочки, которые хотят быть с тобой, или я. Чего тут решать?

Он откидывается на кровать, сложив руки за голову.

– Кендалл, которая здесь исключительно ради победы, и, если честно, мне не очень-то интересна, и Шэй – скажем так, меня очень-очень попросили оставить ее на шоу подольше, чтобы она стала следующей кандидаткой на главную роль. Шоу гонится за общественным одобрением. Так что ты запросто оказываешься самой интересной личностью.

– И какая история более удовлетворительна? Та, в которой мне разбивают сердце, или… – Я умолкаю, не хочу произносить это вслух, потому что тогда все сбудется.

– Или та, где двое бунтарей вместе уезжают в закат, – заканчивает он за меня. – Знаю, ты говоришь, что я тебе больше не нравлюсь, Жак, но мы с тобой очень похоже мыслим.

– У Генри столько самоненависти, что хватило бы на небольшую страну. Тебе совсем не обязательно из кожи вон лезть, чтобы ему досадить.

– Мне не обязательно ничего делать, – бросает Маркус. – Не обязательно заниматься ничем из этого. Тебе тоже. Только взгляни на нас. Мы привлекательные. Мы запросто находим романтических партнеров, так почему же мы тут?

– От отчаяния, – безэмоционально говорю я.

– За деньгами, – отвечает он. – Неужели Генри и правда заставил тебя поверить, что он себя ненавидит? Он презирает всех нас. Он пятнадцать лет только и думал, насколько он умнее, чем мы, только мы уходим с шоу и зарабатываем в разы больше, получаем больше внимания, чем он. Поэтому нас все время возвращают на шоу – хотят посмотреть, получится ли наверняка испортить нам жизнь в следующий раз. Нахрен его. Будь ты умнее, встала бы на мою сторону.

– Ага, твое снисхождение меня прямо покорило, – говорю я, но его слова цепляются за что-то у меня под кожей. Маркус ошибается, но не во всем.

– Что между вами с Генри произошло вообще? – не могу удержаться я. Хочу услышать, как он об этом расскажет.

– Да ладно, он же наверняка тебе все рассказал, – отвечает Маркус, но потом улыбается сам себе: – Хотя нет, наверное. Это не в его стиле. Он все еще винит меня во всем, что случилось с Шейлин, так ведь?

– В общем и целом да.

– Шейлин может говорить что хочет; мы с ней знаем, что произошло. Но Шарлотта и Прия пообещали мне главную роль, если скажу на камеру, что мы переспали, а мне совсем не улыбалось становиться чьим-то мужем в захолустном городке на Среднем Западе. Не знаю, с чего Генри все еще так бесится. Ну то есть знаю, но это потому что он думает, что всегда получает что хочет, но, как только я начинаю активно участвовать в игре, все сразу становится «нечестным».

Я не отвечаю, и он продолжает.

– Не верь даже на минуту, что у вас все по-настоящему, – говорит он, – с Генри. Сейчас ты можешь видеть во мне врага, но он против нас. Я тебе гарантирую, ты знаешь обо мне больше, чем о нем.

– М-м, – бормочу в ответ, отхожу в сторону и снимаю свитер. Остаюсь в черном лифчике. Маркус смотрит на меня, приподняв бровь.

– Ты же знаешь, как он играет? Рассказывает, что его отец – алкоголик, и характер у него довольно суровый. Мы благодаря этому сошлись. Он приносит с собой бурбон к бассейну в особняке, чтобы поговорить с тобой наедине. Рассказывает, что играл в группе, и убеждает тебя, что вы друзья.

Я сглатываю. Моя кровь вскипает, и я отворачиваюсь от Маркуса, чтобы он не заметил, как я во всем разбираюсь.

– Понятия не имею, о чем ты, – вру я. Он замечает мою ложь.

– Из нас с тобой вышла бы хорошая пара, – он поднимается с кровати и встает у меня за спиной, – мы отлично смотримся вместе. Одни только подписчики в соцсетях того стоят. Если обручимся года на два, можешь даже оставить себе кольцо. Продашь его потом, деньги разделим.

– Тебе так легко удается непринужденная жестокость. Не думаю, что ты – идеальный партнер, – говорю я, натягивая футболку. Я все еще прячу лицо. – Потому что ничто не исправит того, что ты сделал с Шейлин.

– Шейлин меня не понимала. У нее голова была набита дурацкими идеями о том, какими должны быть отношения, и теперь мы расхлебываем последствия ее решений. Мы понимаем друг друга, Жак.

Я молчу, позволяя тишине в комнате давить на меня.

– Я хочу спать, – говорю я наконец, залезая в кровать и все еще избегая его взглядом. Впрочем, я все равно позволяю ему устроиться рядом, чувствую его вес. Через три часа сюда заявятся операторы, чтобы снять наше утро. Может быть, если я закрою сейчас глаза, то смогу проснуться и забыть все это как страшный сон.

Я все думаю: а что, если он прав? Что все это закончится, и окажется, что я ошиблась? Что мне только казалось, что ясно все вижу, а на самом деле Генри все это время руководил мною из тени?

И тогда я стану такой же пустой, как Маркус.

Когда ее отправляют домой, Шэй принимает это с честью.

Церемония исключения проводится под Парижем, потому что, по словам Генри, снимать в городе им было позволено всего несколько дней. Здесь не то чтобы очень холодно, но я все равно мерзну в своем розовом платье с длинным рукавом, плиссированной юбкой и глубоким вырезом. Открытая кожа покрывается мурашками.

Маркус провожает Шэй до машины, и, после еще одного богомерзкого фальшивого тоста за двойку финалисток, ассистенты наконец отводят нас с Кендалл к нашим машинам. Я не ожидаю, что мы будем разговаривать, но она спрашивает:

– И что только они все в тебе нашли?

Я скучающе вздыхаю.

– Кто?

Она глядит на меня, поджимая губы.

– Маркус, – говорит она. – Рикки. Генри.

Удивительно, что я ничего не потянула в шее, учитывая, как резко я к ней оборачиваюсь. Но на ее лице нет эмоций. Она не выспрашивает подробностей о нас с Генри. Она ничего об этом не знает. Так что я отвечаю:

– Наверное, все из-за того, что я говорю, что думаю, а не играю в дурацкие игрища.

– Ты все воспринимаешь слишком близко к сердцу, – говорит Кендалл, изучая ногти. – Все язвишь и злишься и параллельно ненавидишь всех тех, кто не соответствует критериям личности согласно Жак Мэттис.

– Это еще что такое?

Мы стоим вдвоем и ждем машины, и я чувствую себя как выжатый лимон. Мы следим друг за другом, ожидаем, пока другая изменится, или попросит прощения, или сделает хоть что-нибудь, но все равно остаемся теми же людьми в тех же абсурдных обстоятельствах.

– Как думаешь, кого он выберет? – спрашиваю я.

Она чуть улыбается, закрыто, и снова на меня смотрит.

– Тебе-то какая разница? – спрашивает она в ответ. – Ты здесь только чтобы продавать книги.

Отзывы на «Goodreads» на книгу «Конец Пути» Жаклин Мэттис

Jane Austen lover4

★ ★ ★ ★ ★

Из принципа не собираюсь это читать. Жак Мэттис страшная сука на «Единственной»

Skelly

★ ★ ★ ★ ★

Жак продает свои отмененные книжонки на «Единственной»:

[gif-ка с мультяшной лисой, наряженной как попрошайка и трясущей пустой жестяной кружкой]

stealth cow

★ ★ ★ ★ ★

Как же мне надоела главная героиня и ее плохие решения. У нее даже жизнь не тяжелая. Главный мужской персонаж – нормальный, наверное, и в некоторых местах было горячо, но я не собираюсь тратить с трудом заработанные деньги на истории о мелочных сучках, страдающих от экзистенциальной тоски!!!!! Концовка НЕ СТОИЛА путешествия.