Всю дорогу до дома Слоана трещит без умолку. Она успевает рассказать про Ашера (он наконец-то получил права), про уроки (у нее новый учитель испанского, и, по слухам, он чересчур требовательный), про новую книгу ее любимого автора (выйдет на следующей неделе) и про моего нового приятеля.

– Джейк так рисуется, что даже смешно, правда? – спрашивает она.

– Правда, – соглашаюсь я. – Но он не в моем вкусе.

Не могу сказать, что существует тип мальчиков, которые были бы в моем вкусе, но даже если бы он существовал, Джейк к нему не имел бы никакого отношения.

– Я тебя умоляю. Джейк всем нравится. Как минимум, всем, кому нравятся мальчики. Спортивный, забавный, милый. – Слоана отворачивается от дороги и смотрит на меня. – Не станешь же ты осуждать его за то, что он не принес тетрадку и ручку.

– Это самый главный красный флаг, – в полушутку отвечаю я.

Слоана картинно закатывает глаза; к этому времени мы уже подъезжаем к дому. Мы берем рюкзаки и идем внутрь. Тетя Наоми сидит в гостиной и все еще сортирует осенний декор.

– Привет, девочки! Как прошел ваш первый день? – спрашивает она и вытаскивает из коробки связку оранжевых свечек разной длины.

– У меня хорошо. А Эллис не спрашивай. Ей пришлось делиться тетрадкой и ручкой, – говорит Слоана и подмигивает.

Я тыкаю ее в плечо.

– Хватит уже. Как можно в первый же школьный день не принести ручку с тетрадкой?

– Я согласна с Эллис, – говорит тетя Наоми, назидательно подняв указательный палец вверх.

Слоана качает головой.

– Ну да. Вы обе просто помешаны на организации всего и вся, конечно, если кто-то забыл в школу ручку и тетрадь, то в ваших глазах это преступление. Но помимо вас есть еще Джейк, и если ты, Эллис, хочешь с ним подружиться, то тебе придется привыкнуть к таким его «выходкам».

– Джейк Келлер? – спрашивает тетя. – Тогда беру свои слова обратно. Он милый и беспомощный, как потерявшийся щеночек. Можешь заранее положить в рюкзак запасную ручку и блокнот, на всякий случай.

Я тем временем снимаю ботинки.

– Возможно, мне просто нужен другой друг.

Слоана смеется, и я иду в дом вслед за ней.

– Тетя Наоми, могу я попросить тебя об одолжении?

Она откладывает в сторону подставки под горячее и смотрит на меня.

– Конечно.

– Ты не могла бы написать мне рекомендательное письмо о том, что я была волонтером на городском фестивале? Я как раз собираю документы для поступления, – объясняю я.

– О, какая замечательная мысль, – говорит она. – Даже обидно, что мы раньше об этом не подумали. Письмо от туристического сектора Брэмбл-Фолс будет отличным дополнением к твоему резюме. Конечно, я напишу письмо. Я правильно понимаю, что ты передумала и готова нам помочь?

– Да, думаю, это будет интересно. – Ну или хотя бы в институте мои старания оценят.

– Отлично! Тогда я запишу тебя куда-нибудь на субботу.

– А можно мне поработать вместе с Джейком? – спрашиваю я.

Тетя Наоми внимательно смотрит на меня, потом на Слоану, которая изо всех сил пытается не улыбнуться.

– Это не то, о чем вы обе думаете, – говорю я. «Да он даже ручку на урок принести не может», – хочется заорать мне уже в который раз.

– Угу, – хмыкает Слоана.

– Я тебе верю, дорогая, – говорит тетя Наоми, которая явно мне не поверила. – Да, я посмотрю, можно ли вас вдвоем поставить.

– Спасибо. А где мама, не знаешь?

– Кажется, у себя в комнате.

– Ага, спасибо.

Я уже поднимаюсь наверх по лестнице и в сотый раз звоню папе, когда снизу до меня доносится крик Слоаны:

– Я могу дать тебе номер Джейка, если надо!

– Спасибо, не надо! – ору я в ответ, в то время как из динамика звучит автоответчик. Опять. Я вздыхаю и нажимаю «отбой».

Дверь в мамину комнату приоткрыта.

Я тихо стучусь.

– Мам? Ты тут?

Внутри негромко играет классическая музыка. Я не помню, чтобы мама хоть раз при мне слушала классическую музыку, но сейчас она даже подпевает. Она точно знает этот пассаж.

Я медленно открываю дверь и вижу, что мама сидит у окна, а перед ней стоит большой мольберт с холстом. На тумбочке рядом лежит палитра с красками. Мама водит по холсту кисточкой с ярко-красной краской и явно пребывает где-то не в этом мире. Я, когда шью одежду, тоже забываю обо всем вокруг.

Вернее, забывала, вот как мне стоило выразиться, ведь я давно уже ничего не шью.

Музыка нарастает, становится сильнее. Громче. Мощнее. И мазки на холсте становятся шире. Длиннее. Смелее.

Я стою у нее за спиной и смотрю, как она смешивает цвета, рисует контуры и грамотно оформляет композицию, и вот на холсте появляется небольшой живописный городок, раскинувшийся на берегах реки, а где-то на заднем плане виднеются небоскребы современного мегаполиса.

– Ух ты! – только это и удается мне сказать. А мама, оказывается, художница. У нас в семье есть свой Боб Росс, а я и не знала.

Мама вздрагивает, оборачивается и подносит руку к сердцу.

– Эллис. У меня чуть сердце не выпрыгнуло!

– Извини. Я стучала…

Мама шумно выдыхает.

– Все в порядке…

– Почему я не знала, что ты так умеешь? – спрашиваю я, указав на красочный пейзаж.

Мама улыбается, но улыбка какая-то печальная.

– Я сама не знала, умею ли еще. Я почти двадцать лет не рисовала. Но сегодня я заполнила заявление в рукодельный магазин, и после этого мне сразу захотелось взять в руки кисть.

– У тебя так здорово получается, – говорю я и подхожу ближе. Подхожу к самому холсту, чтобы разглядеть все мелкие детали. Например, аккуратные белые мазки на воде, из-за которых она как будто заблестела. Или ветви деревьев – они прорисованы линиями разной толщины, отчего кажутся объемнее и привлекают внимание. Или тонкие желтые полоски, которые как будто сливаются с белым фоном, но при этом все равно воспринимаются как солнечные лучи.

– Спасибо, милая. Как прошел первый школьный день?

Я отворачиваюсь от картины.

– Неплохо. Но я хотела спросить, не говорила ли ты с папой. Он не отвечает на мои звонки.

На секунду мамино лицо принимает какое-то странное, непонятное выражение, а потом она качает головой.

– Нет, мы не общались. Но я уверена, что он просто загружен на работе. Он тебе перезвонит.

– Да, наверное… – отвечаю я, стараясь отогнать мысли о том, что что-то здесь не так, помимо того что я прямо сейчас должна быть в Нью-Йорке рядом с папой. – Тогда я, наверное, пойду уроки делать.

– Уроки? В первый же день? – спрашивает мама, и ее брови практически скрываются под челкой.

Я смеюсь. Очень уж выразительно она удивилась.

– Раз уж я оказалась здесь и никаких дополнительных занятий не предвидится, то придется учиться на одни пятерки.

– Ты и так всегда получала только пятерки.

– Потому что я всегда занималась. С первого дня, – напоминаю я.

Мама вздыхает.

– Ладно. Но я не буду против, если однажды ты получишь четыре.

– Только через мой труп, мам.

Она смеется, но потом говорит:

– Я серьезно.

– Я тоже. – Я направляюсь к двери и останавливаюсь на пороге. – Кстати, а что ты будешь делать с картиной, когда закончишь ее?

– Ой, даже не знаю. Наверное, выброшу, чтобы не захламлять дом Наоми.

– Можно я возьму ее себе? – спрашиваю я.

– …Да, конечно, но зачем? В ней нет ничего особенного, – говорит мама, хмуро глядя на холст.

Мне хочется сказать ей, что для меня эта картина очень даже особенная. Хочется сказать, что мне безумно нравится городской пейзаж на заднем плане, потому что он напоминает о доме. Хочется сказать, что мне грустно смотреть на маленькой городок, потому что его вынесли на передний план, и что я восторге от того, что она написала картину, которая вызвала у меня хоть какие-то эмоции – прежде этого ни одному произведению искусства не удавалось.

Но вместо этого я говорю:

– Она оживит мою комнату на чердаке.

Мама кивает со слабой улыбкой.

– Ладно, хорошо. Я принесу ее тебе, когда закончу и краска высохнет.

– Договорились.

Я выхожу в коридор и в последний раз оглядываюсь на холст: очертания далекого города кажутся такими знакомыми и вызывают смутные, неотчетливые воспоминания.

Мне хочется сказать маме, что я боюсь, как бы эта картина не стала реальностью.