В пятом часу, не надевая протеза, Бучма пошел на кухню готовить завтрак. Он всегда вставал рано. Стоя, с костылем под рукой, чистил картошку и думал о ребятах, с которыми жил коммуной в кубрике плавбазы. Где вы, ребята? Позвать — никто не отзовется. Спиноза погиб в тридцать девятом. Саша Сиденко — в сорок третьем: раненный, попал в прочес, сгорел в партизанском шалаше. Витя Гуляев убит в Сталинграде, Костя Рассохин — под Кенигсбергом. Война срезала самых лучших. Самых смелых, чистых, совестливых. С ними было бы сейчас куда легче. Но их нет. Они не пришли. А вот пришел с той поры дремучий человек. Будто обросший шерстью мамонт встал из-под тундрового льда…

Вчера была в разговоре минута, пауза, когда взор Горобца вдруг налился мутной влагой, и такая застоявшаяся злоба плеснула в нем, что Бучме стало не по себе. Он спросил: «Ты считаешь, я перед тобой виноват?» — «А как же! — закуражился, по-дурному заусмехался Горобец. — С тебя почались все мои беды. Это сам господь бог повелел нам встретиться. Теперь я с тебя не слезу, аж пока ты не добудешь мое золото». Он говорил, и глаза его дико прыгали. «Зачем тебе золото, ведь ты уже старик?» — «Потому и поспешаю! После отсидки я бедностью достиг свободы, того достиг, что никакая собака на меня не гавкала. А теперь я хочу попытать другую свободу, — которую дают деньги. И ты мне поможешь, ты у меня в долгу».

На такие речи Бучма уже готов был ответить резкостью, но Иван Лукич вроде бы тут же потух, повесил голову и сказал со вздохом: «Не злись, начальник. Кто кому — бог сочтет. Мне теперь много не надо. Мне бы только на зубы. Остальное можете забирать в государство». Он, мол, в больнице все это обдумал. Если золото найдется с его указки, значит, по закону ему положена одна четвертая часть. Неужто ему четвертой части на зубы не хватит? Так что дело тут обоюдовыгодное — надо искать. Понятно, не лопатой. Надо бы поднять землю плантажным плугом. Золото никуда не делось, оно там, и плуг, как пить дать, вывернет его на свет божий.

Вывернет… Было бы там чего выворачивать. Затея эта вызвала усмешку и казалась сомнительной. Но — чем черт не шутит? В конце концов договорились съездить к Алексею Митрофанко и попросить его, чтобы он распахал двор Горобца плантажным плугом. Такой плуг, захватывающий почву на полметра, у лесоводов наверняка есть, а Высоковское от Сокольского — рукой подать.

Все эти мысли о прошлом и настоящем бродили в голове Николая Макаровича, пока он чистил на кухне картошку. Он помыл ее, поставил на плиту, а когда, постукивая костылем, зашел в комнату за спичками, увидел, что и гость уже поднялся — сидит на диване и разглядывает его протез.

— Слышь, начальник? — проговорил Горобец. — Дай мне шило и швайку, я тебя подремонтирую. Вона: тут рубцы, как на конской сбруе. Должно, конвейерная работа.

Бучма посмотрел на него с удивлением.

— Брось. Я сам могу!

— Чего, сам! Я ж как-никак сапожник. Или у тебя в доме шила нету?

Бучма вынес из кладовки жестяную коробку с инструментом, и, пока варилась картошка, Иван Лукич, зажав протез между колен, приводил его в божеский вид. Шило и дратва были ему привычны. Наколов отверстие, он, не глядя, на ощупь попадал в него сразу двумя иголками и лихо раздергивал дратву на обе стороны. Строчка выходила ровная, с коротким стежком; руки же у него при этом заметно тряслись. Впалыми висками, бородою и суровым складом бровей он был похож на кержака, фанатика старой веры.

Окончив ремонт, бросил протез на стул:

— Держи свою ногу!

Бучма надел, застегнул ремни. Сопровождаемый ревнивым взглядом, прошелся раза два по комнате.

— Совсем другой табак! Спасибо.

Они сели, позавтракали. Потом Бучма чуть не силком завел гостя в кладовую, где лежала старая обувь, и там Горобец выбрал себе взамен валенок довольно еще крепкие ботинки. Тупоносые, коричневой кожи, они оказались ему по ноге; кто другой на его месте наверняка бы усмехнулся обнове, он же, трудясь непослушными пальцами над шнуровкой, пробормотал:

— Валенки… Они тоже ничего. Пар костей не ломит.

Бучма надеялся поехать к Митрофанко где-то часу в одиннадцатом дня, но отлучиться никак было нельзя. Утром с поезда сняли двух мазуриков, совсем юных, на которых, однако, был объявлен всесоюзный розыск; потом прибыл новый следователь, младший лейтенант — надо было с ним поговорить; потом подвернулись еще дела, и только к вечеру, часов около шести, Бучма и Горобец выехали на газике из горотдельских ворот.

Он сам вел машину. Ехали через Старый Карантин, мимо новых камыш-бурунских домов, мимо окутанной едким дымом аглофабрики. Надо полагать, в молодости Иван Лукич не единожды здесь бывал, но он ни о чем не спросил, не выказал никакого интереса. Молчал и Бучма — думал про Митрофанко.

Когда Алексей Денисович года три назад сказал ему, что будет в Высоковском растить лес, Бучма засомневался: «Не пришлось бы потом тебе жалеть». Те места он знал еще по давним годам. Высоковское стояло на возвышенности, изрезанной по склонам оврагами. Земля там была неплохая, но зеленела она лишь в редкие, богатые дождями годы. Ее давно уже не пахали. Митрофанко и вправду пришлось там туго, однако он, выдерживая характер, не жаловался и говорил про Высоковское не иначе, как «Мой лес!» Что-то наподобие леска Бучма и ожидал теперь увидеть. Увидел же он горе горькое: тощие, невысокие, чуть выше пояса ряды акации и вяза тянулись во все стороны от неказистой, на юру стоящей усадьбы. Чем тут было хвастать? И еще Алексей Митрофанко говорил: «Приезжай, карасей у меня в пруду половишь. Попадаются и карпы — во такие!» Действительно, был тут и пруд. В нем стояла с прижмуренными глазами пегая лошадь, лениво обмахиваясь хвостом, а под ее раздутым брюхом плавали и покрякивали грязные белые утки. Воды в пруду было по колено. Вблизи она оказалась мутной, зеленой, и от нее несло гнилью.

Все это обнаружилось, когда газик, выскочив из балки на бугор, затормозил перед пряслом, ограждавшим подворье. «Хвастун, хвастун, весь в батю», — усмехнулся Бучма.

— Слышь, начальник, — буркнул Иван Лукич. — Ты меня не объявляй.

— Боишься?

— Не боюсь, а не к чему оно… Я посижу.

— Дело твое.

Тут Бучма увидел семилетнего Степку, пулей выскочившего из хаты во двор, за ним на крыльце с веником в руках появилась бабка Екатерина Михайловна. Да, жизнь у Митрофанко шла своим чередом. При виде Екатерины Михайловны у Бучмы потеплело в груди. Была она уже вся седая, располневшая, ходила вперевалку, но он, которого годы тоже не пощадили, всегда угадывал в ней прежнюю веселую и сметливую Катерину. После смерти мужа она жила у сыновей, там, где надо было присмотреть за малыми детьми, и наконец обосновалась у старшего своего сына Алексея, несколько лет тому назад овдовевшего. Его небольшую семью Екатерина Михайловна держала в крепком кулаке.

— Здравствуй, Николай Макарович, — ответила она расстроенным голосом на приветствие Бучмы. — От скажи мне, не могу я взять в толк: в кого оно, такое шкодливое да брехливое, уродилось?

Бучма едва не рассмеялся: как раз в этот момент на крыльцо, заправляя за пояс рубаху, вышел Алексей Денисович, и вполне можно было убедиться, что Степка — вылитый Митрофанко: такой же тонкошеий, лопоухий, с соломенной головой. Только выражение лица у него было сейчас не отцовское улыбчивое и радушное, а горько недоумевающее, будто он тоже силился понять, в кого он такой уродился.

— А что произошло? — спросил Бучма.

— Чепуха, — сказал отец. — Термос разбил. Разбил, ну и разбил, туда ему и дорога.

— Вам все побей, и вы ржать будете, окаянные! Такой термос, Макарыч, с петухами, ой-ой-ой, невестка привезла. Ты бы посмотрел!

— Я ж нечаянно, — просипел Степка, зорко исподлобья сторожа расстояние между собою и веником.

— Мамо, вы подметать собрались? — поинтересовался старший Митрофанко. — Нет? Так поставьте веник, чего вы его в руках держите?

— А вот для чего! — Екатерина Михайловна с неожиданным проворством обернулась и достала-таки веником Степку, который, пользуясь обстановкой, хотел мимо нее прошмыгнуть обратно в хату. — Ничего, ты у меня свое получишь! — пообещала она и засмеялась. — Заходь, Макарыч, тебя-то я не трону. Ты прямо как на заказ подъехал. У нас же тут прибавление семейства — Витя с женой!

— Витька? Женился?

— Ну! — подтвердил в широчайшей улыбке Алексей Денисович. — Инженер, черт возьми! Жена и диплом одним заходом. Так что, Макарыч, прошу… Нет, нет, никаких возражений!

— Да я, понимаешь ли, не один.

— Тем лучше. И пассажира твоего давай сюда.

Солнце уже шло на закат. Решив разговор о делах начать с утра, Бучма с легкой душой отдался гостеприимству хозяев. Его только немного смущало хмурое настроение Ивана Лукича, который хоть и принял приглашение и не пропускал за столом ни одной чарки, но нисколько при этом не оживлялся, а, наоборот, становился все более мрачным. Раз-другой хозяева попытались вовлечь его в беседу — и оставили в покое; видно было, что человек глубоко ушел в свои мысли.

Вспомнили, конечно, деда Дениса — как он толково бригадирствовал в колхозе перед войною, как с шутками и прибаутками уходил на фронт и не вернулся, сложивши голову под Севастополем; зацепили меньших братьев, их житье-бытье в городе Джанкое, и Алексей Денисович, не терявший в разговоре первенства, начал затем обрисовывать будущее своего леса. Он стучал ногтем по миске с маринованными грибами, купленными в магазине, и клялся-божился, что года через два точно такие же будут и у него в лесу. Будет у него здесь и ягода расти, не вишня-черешня, а настоящая лесная, например земляника. Надо только решить вопрос с поливом. Старая плотина не держит воду, нужно насыпать новую, а в этом он крепко надеется на помощь сына Виктора.

— В лесе он, конечно, ни бум-бум, горняк, а в технике разбирается. Тут мы с ним уже кое-что прикинули… Как, Витя? Сделаем?

— Об чем разговор! — отвечал Виктор веселым басом.

Бучма помнил его застенчивым тонким юношей с рыжим чубчиком, закинутым на правую сторону. Теперь же это был здоровенный детина, каких, видимо, еще никогда не бывало в роду Митрофанок: широкоплечий, с волнистой шевелюрой и с очень симпатичной ямкой на щеке, появлявшейся при улыбке. Жена у него была маленькая, кругленькая, румяная. Обняв его сзади за шею, она слушала разговор и при этом, видать, легонько его пощипывала, потому что он вдруг усмехался, вскидывал на нее влюбленные глаза и с укоризной приговаривал:

— Оля… Ну, Оля!

— А что? Я ничего, — отвечала Оля. — Ты давай не отвлекайся, не мешай слушать.

Видно было, что она тут пришлась ко двору. Когда она ставила на стол хлебницу или, вдруг спохватясь, что кончился салат, проворно крошила свежие огурцы и подносила их в миске, все поворачивали к ней головы, как подсолнухи к солнышку.

— Попробуйте вареники, пока горячие, Олина работа, — сказала Екатерина Михайловна, подвигая гостям тарелку. — Сама тесто катала, сама лепила.

— А как же, она у нас на все руки. — Отец наклонил бутылку над синей, с золотым ободком чарочкой и подмигнул невестке.

— Нет, нет, — испугалась она, — мне больше нельзя.

— Правильно. Полную ни в коем случае. А немного можно. Это же, Оленька, терновочка, не повредит. Я хочу, чтобы ты чокнулась с моим старинным другом. Чекист! Попроси у него, пусть расскажет, как он Али-бабу ловил — интересный случай!

— Али-бабу?

— Да. Знаменитый бандит и ворюга, присвоил себе имя из детской книжки и под этой маркой орудовал. А Макарыч его поймал на горячем. Ночью. Я как раз у него ночевал. У него всегда кто-нибудь дома ночует — то какой-нибудь Гаврош беспризорный, то, помню, девица какая-то зареванная с дитем, которое, извините за выражение, все белье ему перепачкало, а последний раз, на мое счастье, никого не было. Сидели мы, гуторили до первых петухов, и он вдруг встает: ложись, говорит, спать, а мне на службу, ждут, пойду, говорит, ловить Али-бабу… Ага, интересно, пусть расскажет!

— Было дело, — усмехнулся Бучма. — Но как-нибудь в другой раз… Вот чего-то наш Иван Лукич совсем загрустил.

И правда, одного лишь Горобца не занимала беседа. Не слушая, он два раза самостоятельно наполнял свой стакан и выпивал, а сейчас выцеживал остатки — держал бутылку, наблюдая, как все неохотней срываются капли и как в стакане вздрагивает под ними чуткая поверхность.

Тяжело было Бучме на него смотреть. От слабости его руку заметно водило. По кисть темная от грязи и загара, а выше немощно белая, разве эта рука держала когда-нибудь чепиги, взнуздывала коней? Ничего в ней не было теперь хлеборобского.

Он выпил, рукавом вытер усы.

— Пойду. Спать надо…

Алексей Денисович помог ему подняться. В дверях Иван Лукич остановился и оглядел застолье. Выражение его лица было надменным и суровым, изредка дергались на сторону выпуклые глаза, и на виске набрякла корявая ветвь. Он поднял палец, хотел что-то сказать, и Бучма подумал, что сейчас он скажет: «Вы все у меня в долгу!» Но упала рука, и он шагнул через порог.

Помня, что Бучма любит спать на сене, гостям постелили в сарае. Туда-то Митрофанко и проводил старика.

— Погода вроде бы поворачивает на дождь, — сказал Алексей Денисович, возвратясь через несколько минут. — Для моей лесной молоди это хорошо. Слушай, Макарыч, я вот о чем хочу… — он придвинул поближе свой стул, подмигнул и вдруг огорошил вопросом:

— Не этот ли дед с моим батей откопал золото? А? Только не бреши!

Сегодня Бучма таких поворотов не ожидал и не сразу нашелся с ответом.

— А-а… ты разве помнишь его? Неужели похож?

— Не помню, нет. Да ведь про него уже по всей округе разговоры ходят. Борода приметная. Так он или не он?

— Он.

Алексей Денисович как будто еще что-то хотел спросить и осекся. Повисло молчание.

— Ну, дела, — проговорил он, обводя взглядом сидящих за столом. Вскочил и забегал по комнате. — Видали? Он самый! Я так сразу и подумал, меня не обманешь! Ах ты ж, боже мой! Макарыч, ты погоди, я ведь на той неделе был в Сокольском — смеются люди! Считают его маленько того… Золота ж там давно уже нету!

Тут поднялся и Бучма:

— Как, нету?

— А так! Ты что, мой милый? Его ж саперы забрали!

— Когда? Какие саперы?

— Мамо, гляньте на него! Спрашивает, какие!

И услышал Бучма, что еще в сорок пятом году, перед посевной, саперы очищали поля и огороды от снарядов и мин, и какой-то солдатик наткнулся своим щупом на это золото. Сам Алексей Денисович этого не видел и Екатерина Михайловна тоже, а другие люди из их же села видели и даже ставили свою подпись на акте, и потом это золото, бутылку зеленого стекла, увезли под охраной в город.

— А ты и не знал, Макарыч?

Бучма только рукой махнул и опустился на свое место. В сорок пятом году, после ампутации ноги, он еще лежал в краснодарском госпитале.

— Ну, и ладно. Ну, и черт с ним. Жалко тебе того золота? Нашел о чем горевать!

Так приговаривая, Митрофанко толкал Бучму под бок и придвигал поближе к нему то грибы, то вареники, но тот будто оглох. Не золота ему было жалко, тем более, что попало оно в верные руки, а жалко было старого дурака Горобца, так по-пустому загубившего свою жизнь. Снова перед глазами вставал далекий летний день — высохшая после дождя дорога и длинная машина, в которую садился Горобец…

— Ну, ну, Макарыч, — тормошил его Митрофанко. — Ты, может, себя за него казнишь? Если так, то зря. Ты ни при чем. Не виноватый ни с какой стороны. Он сам виноват. Жадность фраера сгубила, я тебе так скажу.

Бучма посмотрел на приятеля и усмехнулся. Екатерина Михайловна начала тихо убирать со стола.

— Господи, господи, — проговорила она, качая головой с маленьким серебряным узлом на затылке. — А я-то и не узнала его… Тоже ведь вспоминала его на днях, а не узнала. Смотрю, чужой человек, незнакомый. Да и меня он тоже не признал. Сколько лет прошло… Что ж ты будешь теперь с ним делать, Николай Макарович? Пенсия хоть какая-нибудь ему положена?

— Завтра будем соображать.

— Его надо устроить куда-нибудь сторожем на ферму или на птичник, — почему-то шепотом заговорила Оля, не выпускавшая из своей руки руку Виктора. — У нас тут птичник вон, за горой… Там, кажется, и сторожка есть. А если нету, он может временно и у нас пожить.

— Посмотрим, — сказал Бучма, вставая из-за стола. — Может, мне удастся его пристроить в городе, в мастерскую. Он ведь неплохой сапожник… Ну, спасибо, дорогие хозяева. Пойду-ка и я на отдых, утро вечера мудренее.

Когда Бучма вышел, степь уже крыла мгла поздних сумерек и, действительно, было похоже, что собирается дождь. В сарае он зажег спичку. Отражаясь от ладони, крохотное пламя выхватило из тьмы покрытые пылью и паутиной балки с висящими на них старыми хомутами и негодной сбруей, поколебало тени в углах и осветило справа от двери пышные вороха зеленоватого сена. Поверх сена бугрилось широкое рядно и лежало два белых овчинных полушубка. Постель была пуста… Погаснув, спичка обожгла пальцы. Бучма зажег вторую. Да, в сарае Ивана Лукича не было.

В машине его тоже не оказалось. Сидя за рулем, Бучма закурил, но душа не принимала дыма. Он потушил с отвращением сигарету, смял и выбросил. Кулаком придавил сигнал. Сиплый настойчивый звук рванулся в степь и исчез. Канул во тьме. Стало слышно, как звенят комары. Где-то далеко за увалами отчаянно, с надрывом блеяла овца — то ли потеряла ягненка, то ли сама отбилась от отары; ей отвечал собачий лай.