Компания, оставшаяся в замке, была слишком разнородной, чтобы назвать ее особенно приятной, и время от времени сэр Уильям, будучи наедине с женою, сетовал на то, что в обществе, где нет неженатых молодых мужчин, мисс Карр превращается в тяжкое бремя. Фанни не могла говорить ни о чем, кроме скандалов, и почти ничего не делала, так что сэр Уильям успел порядком устать от нее. Иногда гостья упражнялась на арфе, но не проявляла настойчивости ни в этом, ни в чем‑либо другом. Рукоделию, которое в том или ином виде являет собой общепринятое женское занятие и развлечение, ее не позволил обучить отец, ибо, по его словам, на свете слишком много несчастных, которые вынуждены зарабатывать себе шитьем на жизнь, а потому несправедливо лишать их куска хлеба. Что до литературы, то мисс Карр имела вкус лишь к самому легкому чтению, и единственной усладой ей служили романы, а в деревне в те времена было трудно разжиться достаточным запасом новых изданий. В итоге леди Гордон оставалось терпеливо выслушивать сетования супруга. Она не знала ни того, когда мисс Карр со всеми своими изъянами наконец уедет, ни когда возвратится лорд Осборн, а с ним – и хорошее настроение ее подруги, хотя Роза отлично сознавала, что вернуться они могут только вместе. Единственное развлечение, которое могла предложить Роза, – это небольшой званый вечер с танцами или нечто подобное, поскольку о театральном представлении, еще так недавно владевшем ее мыслями, она больше не заикалась. Праздник давал работу и уму, и рукам, ведь Фанни могла заняться новым нарядом, а если бы леди Гордон удалось совместить дневной и вечерний приемы, ее подруге выпадало счастье приготовить по меньшей мере два наряда.

В предвкушении удовольствия мисс Карр ожила и осознала всю меру ответственности при подготовке к столь важному событию, как fкte[30]. Какого рода должен быть этот fкte – вот в чем заключался главный вопрос, породивший столько веселья, сколько вообще можно было ожидать от такой компании. Предлагались самые разные проекты; с большой горячностью и воодушевлением обсуждались маскарадные костюмы, костюмы исторических персонажей и лиц, изображенных на старинных семейных портретах из картинной галереи. Но каждая идея вызывала множество нареканий. Сэр Уильям, не одобривший ни один из проектов, заявил, что будет очень трудно объяснить свои намерения другим гостям и невозможно заставить тех, кто не привык к подобным действам, участвовать в них. В конце концов пришли к гораздо более простому решению: легкий завтрак в шатре в каком‑нибудь романтическом уголке парка, музыканты, развлекающие гостей во время трапезы, а в качестве последующих радостей – красо́ты лощины, эхо и водопад, до которого совсем нетрудно добраться пешком. Вечером предполагалось вернуться в замок и устроить танцы, которые завершат дневные увеселения и навеют приятную усталость.

Выбор эффектного костюма для важного случая завладел всеми помыслами Фанни Карр. Эмму же этот вопрос ничуть не беспокоил, поскольку леди Гордон, воспользовавшись случаем, подарила ей подходящее элегантное платье, надеясь тем самым искупить неловкость своего брата на прошлом балу в замке Осборн.

Тем временем возвращение лорда Осборна то и дело откладывалось, поскольку его предприятие оказалось труднее, чем он ожидал. Поиски привели молодого пэра в Лондон, откуда он написал сестре, дав ей повод рассчитывать, что его увидят в замке еще до fкte. Это немало порадовало мисс Карр, ибо, хоть она и добивалась всеобщего восхищения, особой ее заботой были внимание и интерес хозяина замка. Ее надежды осуществились. Когда за день до грандиозного события она сидела в гардеробной леди Гордон и плела изящный венок, чтобы украсить им волосы в праздничный вечер, внезапно ворвался лорд Осборн и положил перед нею сверток с бумагами. От неожиданности Фанни подскочила на месте и ахнула, после чего игриво поинтересовалась, не собирался ли его милость напугать ее до полусмерти. Юный пэр спокойно ответил, что отнюдь не собирался, к тому же он знает, что такая опасность мисс Карр не грозит, ибо у нее крепкие нервы, способные выдержать и более серьезное потрясение. Но что это за бумаги, которые он положил перед ней, продолжала вопрошать молодая особа. Что ей с ними делать?

Его милость объявил, что мисс Карр следует прочесть их, чтобы доставить себе удовольствие.

– Ради всего святого, что это? – проговорила Фанни, разворачивая сверток. – «Свидетельства… Мисс Эмма Уотсон… Преподобный Джон Бридж… Барбара Бридж… Люси Дженкинс… Элиза Лэм…» Боже правый! Что все это значит, милорд? Вы пытаетесь выставить меня на посмешище?

– Нет, мисс Карр, я пытаюсь помешать вам самой выставить себя на посмешище, – с полнейшей невозмутимостью возразил лорд Осборн.

– Право, я чрезвычайно вам признательна. Не знала, что мне грозит подобная катастрофа и что спасением я буду обязана несравненному уму и блестящему гению вашей милости. Покорнейше прошу разъяснить мне, что все это значит, ибо неразумие не позволяет мне постичь глубочайший смысл происходящего.

– Вы помните, мисс Карр, – веско произнес лорд Осборн, – те клеветнические измышления о мисс Уотсон, которые вы изволили донести до нас за день до того, как я покинул замок?

– Да, помнится, я говорила нечто подобное, однако уверена, что все это, до последнего слова, можно доказать. Если вам кажется, будто я повторяю несостоятельные слухи, то вы очень заблуждаетесь. Уверяю вас, я крайне осторожна в высказываниях и не собираюсь распространять вздорные кривотолки или…

– Чрезвычайно рад слышать. Надеюсь, вы и впредь не станете этого делать. В тот раз я выслушал вас молча и сейчас намерен просить вас о том же. Будучи совершенно уверен, что ваш рассказ не соответствует действительности, я побывал в Кройдоне. Не буду утомлять вас подробным описанием многочисленных трудностей, которые мне пришлось преодолеть, и сразу перейду к главному: выяснилось, что репутация Эммы Уотсон кристально чиста.

– В таком случае я уверена, милорд, что сама мисс Эмма должна быть чрезвычайно признательна вам. Но простите мне вопрос: какое отношение все это имеет ко мне?

– Отрицать бесполезно, мисс Карр: вы повинны в весьма неприглядном проступке – распространении лживых наветов. Надеюсь, это послужит вам уроком и в будущем отвратит от подобных деяний.

– Клянусь, милорд, ваше донкихотство переходит все границы! Вы внезапно пускаетесь в странствия через полстраны, чтобы снять обвинения с малознакомой девицы, а потом читаете мне нотации, хотя ни платы, ни награды вам не будет. Уж и не знаю, каких почестей достойно столь образцовое великодушие!

– Какое изысканное остроумие, мисс Карр! Я не хочу, да и не способен соревноваться с вами в красноречии. Однако вы, при всем вашем словоблудии, не сможете отрицать, что в этом деле оказались кругом неправы.

– Я чрезвычайно польщена тем, какой хвалебный оборот принимает наша беседа, лорд Осборн. Кажется, на вас весьма благотворно сказался высший свет, в котором вам, судя по всему, довелось вращаться в Кройдоне. Право же, сестра едва узнает вас. Осмелюсь полюбопытствовать: вы уже поведали прекрасной Эмме о своей героической преданности и беспримерных подвигах, на которые она вас вдохновила?

Лорд Осборн, просматривавший бумаги, которые мисс Карр презрительно швырнула на стол, не ответил и не поднял взгляда, а неожиданное появление леди Гордон заставило сплетницу прикусить язык. Совладав с собой, она тотчас пожалела о своих колкостях, произнесенных под влиянием досады и стыда.

Леди Гордон, кажется, была очень рада видеть брата, хотя, по ее словам, не сомневалась, что он вернется вовремя и поспеет к ее fкte – ей всегда везло с устройством праздников. Узнав наконец о цели поездки лорда Осборна, она была поражена и, помимо удивления, разумеется, испытывала немалую досаду, что юноша оказался настолько неравнодушен к Эмме и решился на такое предприятие. Хорошо зная брата, Роза понимала, что им двигала глубочайшая привязанность, заставившая его взяться за дело, противное всем прежним привычкам и вкусам, и довести расследование до конца. Поистине, то была самая настоящая любовь, о чем Роза сожалела, хоть и радовалась, что итог оказался столь благотворным для репутации ее подруги. Однако в целом леди Гордон сделалась намного рассудительнее, чем прежде; как все любящие жены, она разделяла убеждения супруга и начинала думать, что Эмма отнюдь не опозорит пэрство, если когда‑нибудь получит его. Впрочем, шансы ее брата завоевать мисс Уотсон были невелики, и любовь не сулила ему счастья. Проявленный лордом Осборном поразительный энтузиазм со всей очевидностью свидетельствовал о его умонастроении, однако что касается самой Эммы, то ее сердце, насколько могла судить леди Гордон, было отдано другому человеку. Тем временем лорд Осборн подробно изложил сестре историю своих разысканий. Он прибыл в Кройдон инкогнито, не поднимая шума поселился на главном постоялом дворе и, предварительно заказав обед, отправился к священнику. Благородный гость поведал о своей цели и попросил совета, объяснив вмешательство в дела мисс Уотсон, которая была для него совершенно посторонним человеком, близкой дружбой упомянутой леди с его родной сестрой. Мистер Бридж проникся к юному барону самым горячим и искренним участием, указал наилучший, по его мнению, образ действий и заставил Роберта Уотсона и его жену признать, что Эмма возражала против прогулок вдвоем с ребенком, ибо подвергалась преследованиям мистера Моргана, из чего не делала тайны. Выудить правду из миссис Роберт удалось лишь с превеликим трудом и не без разных ухищрений. Она признала, что поддалась на уговоры золовки и перестала посылать ее на прогулки со своей маленькой дочкой только после того, как та указала на необходимость заботиться о ее репутации, что подтвердил и мистер Бридж.

Сняв таким образом с Эммы обвинение в том, что ее встречи с доктором были тайными и преднамеренными (это опровергла и старшая мисс Уотсон), следующим делом лорд Осборн вознамерился повидаться с леди Фанни Олстон и выяснить у нее, кто был источником клеветы, в которую она поверила. Оказалось, что ее милость уехала в столицу, но лорд Осборн, отнюдь не обескураженный этим препятствием, поспешил вслед за ней и, не теряя времени даром, явился в ее лондонскую гостиную.

Сперва леди Фанни заявила, что не припоминает такого случая, поскольку на место гувернантки к маленькой мисс Олстон желало поступить много молодых женщин, – нельзя же ожидать, что ее мать вспомнит одну из них по прошествии столь долгого времени, как три-четыре месяца. Но от влюбленного юноши оказалось не так‑то просто отделаться; он приложил массу усилий, чтобы освежить в памяти благородной дамы обстоятельства истории, и в конце концов та была вынуждена признать, что кое-что помнит. Когда же лорд Осборн стал настаивать, чтобы ее милость раскрыла свой источник, она высмеяла героические усилия, предпринимаемые им ради дела, которое ни в малейшей степени его не касалось. С какой целью, поинтересовалась леди Фанни, он интересуется девицей, находящейся в столь неопределенном положении и несчастливых обстоятельствах? Девицей, которая вынуждена искать место гувернантки! Что он может знать о ней? И что должен знать? Мисс Уотсон – дочь жалкого сельского священника, без состояния и связей; нелепо разъезжать по всей стране, чтобы защитить ее от ничтожных провинциальных сплетен. Да простит милорд леди Фанни за насмешку над его рыцарскими замашками, но какая разница, флиртовала упомянутая Эмма Уотсон с кройдонским доктором или нет? И зачем кому‑нибудь утверждать, что она это делала, если ничего подобного не было?

Казалось, под влиянием Эмминых чар и возбуждения, вызванного розысками, характер лорда Осборна совершенно изменился. Его милость и в самом деле признался сестре, что розыски оказались не менее увлекательными, чем охота на лис, и что ему доставило огромное удовольствие выслеживать клеветников. Насмешкам леди Фанни, которые прежде, вероятно, заставили бы молодого пэра отступиться, теперь не удалось отвлечь его от цели. Он спокойно ответил ее милости, что ему дорога репутация каждого человека, тем более бедного и неродовитого. Леди Фанни, коли ей угодно, вольна без зазрения совести поступиться своей репутацией справедливой, благородной и порядочной личности, отказав ему в его просьбе, и тем самым обездолить мисс Уотсон; свет, увидев, что она не перестала быть леди Фанни, возможно, и не придаст этому большого значения. Но подруга его сестры находится совсем в ином положении: у нее, как справедливо заметила леди Фанни, нет ни связей, ни титула, ни состояния, которые могли бы завуалировать клевету, помочь ей в трудную минуту и поддержать само ее существование. И поскольку мисс Уотсон действительно подруга его сестры и в данный момент ее гостья, он решительно настроен добиться справедливости по отношению к ней, как ради нее самой, так и ради своей сестры. Поэтому‑то он и просит леди Фанни открыть, кто был сочинителем лживого навета, если ее милость не хочет, чтобы виновницей сочли ее, – ибо это, безусловно, была ложь и у него имеются другие доказательства.

После нескольких попыток увильнуть от ответа леди Фанни все же созналась, что проведала об обстоятельствах дела от мисс Дженкинс, и под конец даже передала гостю адресованное ей письмо, в котором содержалась вся история со множеством подробностей, которые, как увидел бы любой непредвзятый наблюдатель, были высосаны из пальца, поскольку из самого же письма явствовало, что очевидцев там быть не могло.

Вооруженный этим документом, лорд Осборн вернулся в Кройдон и предъявил письмо мистеру Бриджу. Довольный тем, что обвинения были так легко опровергнуты, священник согласился, что теперь необходимо действовать сообща и заставить мисс Дженкинс отказаться от лживых утверждений.

Оба джентльмена нанесли означенной особе визит и поначалу столкнулись только с дерзостью и увертками. Мисс Дженкинс понятия не имела, кто такой лорд Осборн, и не хотела признавать за ним и мистером Бриджем права подвергать ее действия сомнению. Вообразив, что его милость всего лишь какой‑нибудь Эммин родственник и не заслуживает ни особого внимания, ни учтивого обращения, она вела себя с оскорбительным высокомерием, которое люди низкого происхождения позволяют себе в обращении с теми, кто стоит еще ниже их. Разумеется, мисс Дженкинс пришла в крайнее замешательство, когда, к ее изумлению, выяснилось, что перед ней настоящий барон, а она разговаривала с ним сквозь зубы и едва снизошла до того, чтобы предложить ему сесть.

Поняв свою оплошность, мисс Дженкинс сделалась сама не своя и с трепетом стала уверять, что ей ужасно стыдно и она совершенно раздавлена тем, что посмела так обращаться с его милостью. Не придвинется ли милорд поближе к огню, не займет ли кресло поудобнее? Она выразила надежду, что дорогой гость не откажется от бокала вина и пирога. Точно ли его милости не дует? В углу дивана и со скамеечкой для ног ему будет гораздо лучше. Лорд Осборн решительно и довольно резко отверг все знаки внимания, заявив, что доволен своим теперешним местом и единственное, чего он желает от мисс Дженкинс, это чтобы она открыла источник своих сведений об Эмме Уотсон.

Тогда мисс Дженкинс стала отрицать, что вообще говорила что‑либо порочащее репутацию мисс Эммы Уотсон. Мол, это совершенно невозможно: она питает глубочайшее уважение к упомянутой молодой леди, каковое должна испытывать ко всякой особе, известной как близкий друг леди Гордон и вызывающей интерес его милости. Она и помыслить не могла о том, чтобы возводить поклеп на таких людей! Должно быть, леди Фанни Олстон все перепутала, если вообразила нечто подобное.

Лорд Осборн выслушал ее заверения с величайшей невозмутимостью, после чего достал письмо, полученное от леди Фанни, положил его перед обманщицей и заявил, что ему чрезвычайно неприятно опровергать слова дамы, однако нынешние ее утверждения полностью противоречат прежним, изложенным в этом письме, поэтому он просит ее попытаться заново освежить память. Пусть мисс Дженкинс ознакомится с обвинениями, выдвинутыми ею против мисс Уотсон, и сообщит, чту в этом письме ложь, а что правда, если таковая вообще имеется, а также уведомит обоих джентльменов, откуда она раздобыла изложенные в послании сведения.

Увидев, что ее собственноручные записи свидетельствуют против нее, мисс Дженкинс слегка смутилась, однако же не так сильно, как в тот момент, когда обнаружила, что предложила пэру Англии сесть возле самой двери. Впрочем, она решительно отреклась от написанного, недоумевала, как вообще могла заявлять подобное, и ничего не помнила о письме. Непостижимо, немыслимо, невообразимо, чтобы она сочинила такое! Похоже, сплетница ожидала, что джентльмены из любезности тоже не поверят в это. Мисс Дженкинс также вспомнила, что при составлении письма к леди Фанни рядом была мисс Лэм; должно быть, именно из данного источника и происходят столь странные утверждения. Словом, ныне она готова полностью опровергнуть их и подписать любое заявление, которое лорду Осборну будет угодно ей предложить. Она так уважает мисс Эмму Уотсон, что не сочтет чрезмерными самые велеречивые похвалы в ее адрес.

Лорд Осборн с огромным удовлетворением, но и с невыразимым презрением заставил мисс Дженкинс письменно отказаться от своих прежних утверждений, и, условившись отправить один экземпляр ее показаний леди Фанни Олстон, джентльмены решили продолжить разыскания, обратившись к мисс Лэм, на которую пало обвинение в том, что и она состояла в заговоре.

Мисс Лэм оказалась совсем не похожа на мисс Дженкинс. Холодная, неучтивая, скупая на слова, она едва ли считала нужным оправдываться. Однако снизошла до того, что заявила, будто ни мыслью, ни делом не причастна к скандалу, хотя, будучи допрошена с пристрастием, призналась, что видела письмо, которое мисс Дженкинс отправила леди Фанни. Мисс Лэм действительно сидела рядом, пока та сочиняла его, однако решительно отрицала, что оказывала подруге какую‑либо помощь, разве только по части правописания и грамматики, в которых, как она язвительно заметила, мисс Дженкинс отнюдь не сильна. Что же до гнусных инсинуаций, то тут ни помощь, ни советы автору письма не требовались, ибо всем, кто с нею знаком, известно о ее склонности к злословию. В этих вопросах она столь изобретательна, что немногие кройдонские дамы могут с ней сравниться. Ей, мисс Лэм, ведомо, что мисс Дженкинс истово следила за Эммой и выяснила, что время от времени к ней на прогулках присоединяется мистер Морган. Этого хватило, чтобы состряпать небольшую скандальную сплетню, которая, по мнению мисс Дженкинс, была вполне правдоподобна и могла угодить леди Фанни и развлечь ее. Она же, мисс Лэм, ничего плохого об Эмме Уотсон не знает и надеется, что теперь гости наконец оставят ее в покое, поскольку она собирается уходить и не желает задерживаться.

На этом беседа закончилась, и лорд Осборн, вполне довольный своими успехами, предъявил показания двух девиц мистеру Уотсону и его жене, после чего снова отправился в Лондон, чтобы узнать мнение леди Фанни о том документе, который он ей прислал.

На сей раз благородная дама была разобижена и надрывно сокрушалась о порочности человеческой натуры, которая побудила мисс Дженкинс измыслить коварную ложь, тем самым введя саму леди Фанни в заблуждение и доставив ей большие неудобства, ибо это помешало ее милости найти подходящую гувернантку, а кроме того, причинило большие неприятности и беспокойство, поставило под угрозу репутацию и подвергло опасности попасть в нелепое положение.

Лорд Осборн не мог не понимать всей абсурдности и эгоистичности причитаний собеседницы, однако не прерывал ее, чтобы она согласилась подписать признание в том, что была введена в заблуждение. Сам же он не пожелал дать леди Фанни обещание, что воспользуется своим влиянием на милую молодую особу и уговорит ее занять место, в котором ей ранее с таким презрением отказали. Молодой барон заметил, что это его не касается и он не может вмешиваться в личные дела мисс Уотсон. Леди Фанни, охваченная пылким желанием стать покровительницей безвинно оклеветанной Эммы, объявила, что напишет ей и вновь предложит поступить в гувернантки к мисс Олстон. Лорд Осборн не стал возражать, хотя про себя твердо решил, что, по возможности, постарается опередить леди Фанни и тоже сделает Эмме предложение, пусть и совсем иного рода.

Сестре о своем решении он не сообщил, как и о другом обстоятельстве, а именно что в Лондоне он попытался встретиться с матерью, которую застал за флиртом с молодым гвардейским полковником. Наследнику титула не понравились ни наружность этого субъекта, ни его наглая развязность, но, когда он уходил, случилось нечто еще более неприятное. Леди Осборн осведомилась, в замке ли сейчас Говард, а когда сын объяснил ей, где находится пастор, и добавил, что надеется вскоре предоставить ему более богатый приход, ее милость самым решительным образом возразила против этого намерения.

Лорд Осборн недавно узнал, что глава другого прихода, в который барон имел право рекомендовать священников, совсем одряхлел и так занедужил, что, по всей вероятности, мог скончаться в самом скором времени. Молодой аристократ преисполнился решимости назначить на это место, как только оно освободится, мистера Говарда и недоумевал, отчего леди Осборн так решительно воспротивилась. Ему было невдомек, какие чувства испытывает к Говарду его мать, ибо он не мог и заподозрить, чтобы священник отказал вдове барона. Былая дружба и благорасположение леди Осборн к Эдварду сменились нескрываемой ненавистью и враждой. Оскорбленная женщина явно желала навредить ему, помешать любому улучшению его положения и настроить против него своего сына. Юный лорд решил, что мать не в себе, столь ожесточенно и безрассудно она себя вела. Негодование ее милости перешло все границы, когда она обнаружила, что совершенно не способна переубедить сына. Желание последнего перевести мистера Говарда в другой приход было столь же сильным, как и стремление леди Осборн притеснять несчастного пастора, однако ее сын с невиданным упорством стоял на своем. А посему прийти к согласию не удалось, и они расстались в дурных отношениях.

Закончив свою повесть, лорд Осборн с готовностью выслушал рассказ сестры о ее планах на завтрашний день, с готовностью одобрил их, выразив надежду на хорошую погоду, и с еще большей готовностью предался мечтам о встрече с Эммой Уотсон. Он решил признаться ей в своих чувствах прямо во время fête, улучив подходящую возможность, и попросить ее руки. Уверенность юноши в себе многократно возросла; добившись успеха в деле, ради которого ездил в Кройдон, он вообразил, что умеет располагать к себе дам, и в душе у него поселилось самое лестное представление о собственной персоне.