На следующее утро за завтраком одно из множества писем, полученных леди Гордон в тот день, вызвало у нее явное удивление и нечто вроде недовольства. Она прочла послание и бросила его на стол перед мужем, воскликнув:

– Только взгляни!

– Что омрачило твое чело, Роза? – поинтересовался сэр Уильям, покосившись на письмо, но не притронувшись к нему и продолжая нарезать холодную курятину.

– Взгляни на это послание! Неужто тебе совсем не любопытно? – добавила Роза, видя, что муж не прикоснулся к листку.

– О да, очень любопытно, но у меня нет лишнего времени, и я знаю, что немного погодя ты сама всё расскажешь, не утруждая меня чтением.

– Какой же ты гадкий! В наказание за такую неисправимую лень и дерзость я не скажу тебе ни слова!

– Судя по адресу, это от твоего брата, любовь моя, – заметил ее муж, снова взглянув на письмо. – И что же так рассердило тебя?

– Я не собираюсь ничего говорить, уверяю тебя.

– Он намерен жениться?

– Загляни в письмо, и не придется меня расспрашивать.

– Мисс Уотсон, может быть, вы возьмете письмо и окажете мне любезность, прочитав его вслух? Ведь вы уже съели свой завтрак, а я свой – еще нет.

– Нет, право, я согласна с леди Гордон, которая считает, что вам следует не лениться и прочесть послание самому.

– Я вижу, вы в заговоре против меня. Две дамы против одного мужчины – это нечестно! – засмеялся сэр Уильям.

– Тогда я сравняю силы, – заявила Эмма, – потому что собираюсь выйти.

Она так и сделала, после чего сэр Уильям немедленно взял письмо, спокойно прочел его и вернул жене.

– Ну, и что ты об этом думаешь? – спросила она.

– Я думаю, довольно необычно, что, во‑первых, просьба брата позволить ему навестить нас вызвала у тебя такое раздражение, а во‑вторых, что ты сочла необходимым сохранить намерение лорда Осборна в тайне.

– Мои чувства всегда поражают тебя больше всего прочего. Вероятно, если бы замок обрушился на наши головы, ты был бы занят только наблюдениями за тем, как я переношу катастрофу.

– Лишь потому, что ты для меня интереснее всего на свете. Надеюсь, ты не станешь ссориться со мной из-за этого, Роза?

Леди Гордон явно была довольна признанием супруга, но все еще делала вид, что дуется. Наконец она спросила:

– Но почему ты не прочел письмо, когда я тебя просила?

– Потому что лично я чувствую себя третьим лишним, когда двое других читают при мне письма, не предназначенные для моих глаз. Если хочешь, чтобы я читал твою корреспонденцию, но не желаешь знакомить с ее содержанием мисс Уотсон, пожалуйста, в следующий раз дождись, пока она покинет комнату. Ведь ты буквально вынудила ее сейчас уйти.

– Просто я хотела переговорить с тобой! Меня очень тревожит скорый приезд Осборна.

– И я недоумеваю почему!

– Потому что я считаю, что он сорвался сюда только ради Эммы Уотсон.

– А ты, Роза, видимо, хочешь, чтобы брат приехал лишь ради тебя?

– Вовсе нет! Как ты можешь предполагать такое?

– Как же тогда понимать твое недовольство, Роза? – удивленно спросил ее муж.

– Я не желаю, чтобы Осборн увивался за Эммой. Она очень милая девушка, и мне хочется, чтобы она всегда была моим другом, но не сестрой! Эмма Уотсон не ровня лорду Осборну, и я буду сожалеть об их браке.

– Признаюсь, я тоже, но не ради твоего брата, а ради Эммы. Сам Осборн едва ли найдет лучшую партию: Эмма превосходит его во всем, кроме положения в свете, и, будь у него хоть малейший шанс уговорить мисс Уотсон выйти за него, я бы назвал его очень удачливым человеком. Но такое едва ли возможно, а потому тебе не стоит беспокоиться за брата, а мне – за Эмму.

– Разве надо за нее беспокоиться? Для Эммы такая партия была бы превосходной, – заявила леди Гордон.

– Я вообще не одобряю неравные браки. Стань мисс Уотсон женой твоего брата, она окажется слишком далека от своей старшей сестры. Если я правильно понимаю, та выходит замуж за богатого кройдонского пивовара: хорошая партия для нее, но нежелательное родство для Осборнов. Эмма либо начнет стыдиться своих родных, либо будет страдать, вынужденная до известной степени пренебрегать ими. Впрочем, она никогда не примет предложение Осборна!

– Я не желаю, чтобы ей вообще представилось подобное искушение, ибо отнюдь не уверена в исходе, – промолвила леди Гордон.

– Однако, если Осборн и замыслил нечто подобное, ты не сможешь ему помешать, – возразил сэр Уильям. – Он сам себе хозяин, нельзя же держать его на расстоянии от Эммы. Их знакомство – тоже твоих рук дело, ведь именно ты заманила ее сюда зимой и, насколько я помню, стремилась к дружбе с нею.

– Исключительно ради мистера Говарда, – заявила Роза. – Мне и в голову не приходило, что Осборн тоже заметит мисс Уотсон.

– Не понимаю, зачем вообще вмешиваться в их дела. Мистер Говард и сам прекрасно справится.

Леди Гордон предпочла не упоминать о своем главном мотиве, сказав только:

– Что ж, теперь уже слишком поздно для подобных размышлений. Лучше скажи, что мне делать, и я постараюсь последовать твоему совету.

– Не делай ничего, любимая. Поверь, любое противодействие только утвердит Осборна в его намерениях, и тебе не удастся сбить его с пути. Позволь ему приехать и положись на очевидную влюбленность нашего друга Говарда как на надежный заслон на пути твоего брата.

Вскоре леди Гордон представилась возможность проявить выдержку, к которой призывал муж, ибо юный лорд, верный своему обещанию, прибыл в тот же день. Когда он вошел в гостиную, обе молодые леди сидели там вдвоем, и Роза, несмотря на пылкость брата, усердно расточавшего комплименты мисс Уотсон, постаралась сохранить самообладание. Осборн сел рядом с Эммой, с минуту пристально разглядывал ее, как бывало прежде, после чего с воодушевлением воскликнул:

– Клянусь честью, мисс Уотсон, хотя мы давненько не виделись, вы выглядите превосходно и просто цветете!

Эмму так и подмывало спросить молодого барона, не ожидал ли он, что она зачахнет в его отсутствие или заметно состарится всего за полгода. Однако она смолчала, опасаясь привести лорда Осборна в недоумение, ибо он, похоже, вовсе не понимал шуток.

– Должно быть, Кройдон пришелся вам по сердцу, – продолжал его милость. – Недавно я был там и подумывал навестить вас в Бёртоне, но, не зная людей, у которых вы гостите, постеснялся приезжать. Так ужасно очутиться в совершенно незнакомом обществе.

– Для меня большая честь, что ваша милость вообще обо мне вспомнили, однако должна сказать, что вы были совершенно правы, отказавшись от визита. Нас ошеломило бы внезапное появление такой важной персоны.

– Смею сказать, вы и сами произвели в Кройдоне фурор, не так ли?

– Насколько мне известно, нет, милорд. Я вовсе не хотела привлекать к себе внимание и, надеюсь, не совершила ничего такого, что могло возбудить интерес среди моих кройдонских знакомых.

– Вы совершили нечто такое, чего никак не могли избежать, – очень тихо, словно стыдясь самого себя, пробормотал лорд Осборн. – Вы выглядели настоящей красавицей, какую нельзя не заметить.

В это мгновение Эмма поймала устремленный на нее взгляд леди Гордон, в котором ясно читались беспокойство и недоверие. Впрочем, взгляд этот не достиг цели, поскольку лишь заставил девушку почувствовать себя неловко, лорд Осборн же и вовсе ничего не заметил. Он не был силен по части многозначительных взглядов, к тому же сейчас все его чувства стремились к Эмме.

Не зная, что еще сказать, влюбленный пэр начал хвалить ее рукоделие – постоянный источник вдохновения для молодых людей, жаждущих побеседовать, но обладающих скудным запасом тем. Впрочем, надолго его не хватило, и, когда он исчерпал красноречие, ему внезапно пришла в голову блестящая мысль поинтересоваться, не собираются ли дамы прогуляться. Эмма спросила мнение леди Гордон. Сперва та заявила, что ей лень сделать даже шаг, но брат так горячо принялся уговаривать ее, поочередно предложив прокатиться верхом, проехаться в экипаже или пройтись пешком, что в конце концов Роза уступила и согласилась на поездку в экипаже.

Затем долго спорили, какое средство передвижения выбрать. Спор завершился в пользу ирландского шарабана – излюбленного экипажа леди Гордон, который не вызвал у юного лорда никаких возражений, поскольку в нем он мог болтать с Эммой сколько душе угодно.

Затеянная поездка пролегала по живописной лесистой местности, и поначалу Эмма была в восторге. Однако происшествие, случившееся почти в самом конце путешествия, существенно омрачило удовольствие всей компании. Соскочив со скамьи, чтобы подняться на небольшой холм, с которого открывался чудесный вид, Эмма наступила ногой на катящийся камешек, поскользнулась и так сильно подвернула лодыжку, что от резкой боли не могла ступить и шагу. В беспокойстве Эмминых спутников как в зеркале проявилась разность их характеров и отношения к ней. Леди Гордон выражала свое горе словами, а ее брат ограничивался преимущественно взглядами. Они немедленно вернулись домой, и Эмму с помощью сэра Уильяма, который вышел к ним на крыльцо, перенесли внутрь и препроводили наверх. Сначала девушке было очень больно, и она сообщила подруге, что не сможет присоединиться к их обществу вечером, но леди Гордон так сокрушалась, что Эмма согласилась сделать над собой усилие: к счастью, ей не нужно было подниматься или спускаться по лестнице, ибо вседневная гостиная находилась на одном этаже с ее покоями. Вследствие недомогания вечер девушка провела на кушетке. Рядом расположился лорд Осборн, что позволило ему рассматривать лицо Эммы с самой выгодной точки зрения. Любовь к мисс Уотсон, очевидно, не сделала молодого пэра живее или разговорчивее, и, судя по его поведению в тот вечер, он не слишком преуспел и в вежливости. Оказание мелких услуг он предоставил сэру Уильяму, а сам ни разу не предложил Эмме чашку кофе, не проследил, что та опустела и ее нужно унести; он не заметил ни одной упавшей катушки шелка, не поинтересовался, под правильным ли углом наклонены пяльцы. Полное пренебрежение ко всему этому вкупе с тем, что милорд почти не пытался поддерживать беседу и держался очень скованно, отнюдь не наводили на мысль, что он преданный воздыхатель мисс Уотсон. Если бы Эмма действительно так полагала, то вела бы себя совсем иначе, но она чувствовала себя с хозяином замка так же свободно, как и с его зятем, и обращалась к нему с той же непринужденностью. Она и раньше не считала лорда Осборна особенно приятным и даже не предполагала, что его милость мечтает сделаться обходительнее, ибо тогда, вероятно, он держался бы совсем по-другому; во всяком случае, именно к такому заключению пришла девушка, сравнивая его манеры с поведением некоторых своих знакомых.

Растяжение лодыжки весь вечер причиняло Эмме изрядные страдания, о чем сэр Уильям догадывался по ее бледности и складкам, временами залегавшим у рта, однако мисс Уотсон делала все возможное, чтобы скрывать свое состояние, и беспечно болтала с баронетом и леди Гордон. Но когда сэр Уильям предложил гостье пораньше удалиться к себе и отдохнуть, она почувствовала невероятное облегчение, ибо молча терпела сильную боль и пару раз была на грани обморока.

Леди Гордон предприняла самый разумный из возможных шагов, призвав на помощь старую экономку, искусно умевшую врачевать растяжения и ушибы. Та вскоре приготовила снадобье от боли, терзающей Эмму. Но было ясно, что должно пройти еще несколько дней, прежде чем девушка сможет ходить, и бедняжка очень сожалела, что оказалась прикована к постели в такую прекрасную погоду.

На следующее утро, когда Эмма, полулежа на кушетке у открытого окна, рисовала букет цветов для альбома леди Гордон, вошел мистер Говард. Поскольку хозяйка покинула комнату за несколько минут до этого, молодой человек, к своему великому изумлению, застал Эмму тет-а-тет с лордом Осборном. Он понятия не имел о приезде молодого хозяина замка и совершенно не ожидал встречи с человеком, которого не мог не считать опасным соперником. Острый глаз мистера Говарда не преминул также заметить, что в вазе перед Эммой стоят точно такие же цветы, как и бутон в петлице сюртука лорда Осборна, и он пришел к вполне естественному выводу, что цветок подарила собеседнику сама мисс Уотсон. Мистер Говард был совершенно обескуражен; всякий раз, когда он вспоминал, что оставил бывшего воспитанника в неведении относительно собственных намерений, в то время как тот доверился ему, пастора мучили угрызения совести. Теперь он в нерешительности застыл на пороге, но лорд Осборн с нескрываемой радостью устремился ему навстречу и не позволил ретироваться. Мистер Говард был вынужден пожать руку своему бывшему ученику, хотя в тот момент был настроен столь враждебно, что охотно повернулся бы к нему спиной.

– Право, я так рад вас видеть, мистер Говард! – воскликнул лорд Осборн. – Смею заметить, вы явно удивились, застав здесь меня, но я не мог не приехать! Видите, она опять у нас, разве вы не рады? – И он бросил взгляд на Эмму, лежавшую на кушетке.

Увидев мистера Говарда, девушка зарделась и тоже протянула ему руку, однако, не подозревая о ревности Эдварда, ибо никаких поводов для нее не видела, была несколько уязвлена его холодностью и небрежным приветствием.

Лорд Осборн пристально посмотрел на священника и девушку. Хотя вообще его милость не отличался проницательностью, любовь, во всяком случае на сей раз, сделала его прозорливым, ибо влюбленному внезапно пришло в голову, что визиты бывшего наставника представляют опасность для его собственных ухаживаний. Молодой пэр сел, положив себе внимательно понаблюдать за обоими, и, чтобы не мешать умственной работе, погрузился в глубокое безмолвие.

Следствием противоречивых чувств всей компании стало неловкое молчание, и Эмма, сердясь на небезразличного ей кавалера из-за его переменчивости, которая постоянно озадачивала и разочаровывала ее, почти решилась не заговаривать с ним.

Однако мистер Говард сам подал голос:

– Я зашел узнать, готовы ли вы выполнить уговор касательно картинной галереи, о котором упоминалось вчера, мисс Уотсон. Однако, пожалуй, мне не следовало спрашивать об этом сейчас: вы, вероятно, не способны на подобные усилия.

– Сегодня утром прогулки действительно не в моей власти, – призналась Эмма. – Жаль, что я не могу пока назвать время, когда это удовольствие станет мне доступно.

– Решать только вам, но если у вас есть более приятные занятия, то, разумеется, вполне естественно, что вы склонны отложить это. Вы дадите нам знать, когда у вас появится охота?

– Вы полагаете, что быть пленницей кушетки куда приятнее? – нахмурилась Эмма. – Должно быть, наши вкусы отличаются сильнее, чем мне казалось.

– Я знаю, что раньше вы не были праздны, но ведь сейчас в большой моде день-деньской валяться на диване, вместо того чтобы заниматься полезной деятельностью.

– Не надо иронизировать, мистер Говард! – возмутилась задетая Эмма. – Я никогда не была и, надеюсь, не стану утонченной светской дамой. Мое лежание на диване не имеет ничего общего с ленью или модой.

– В самом деле? – отозвался пастор с вызывающим недоверием.

– Да, в самом деле! Поверьте, для меня это сущее наказание, смягчаемое лишь добротой друзей, пытающихся меня развлечь.

Мистер Говард покосился на лорда Осборна, явно относя слова о дружбе и развлечениях на его счет.

– Нет, тут вы ошибаетесь, – улыбнулась девушка, заметив его взгляд. – Смею сказать, его милость боится избаловать меня потворством, поэтому довольствуется тем, что портит мой букет и пререкается со мною. Увы, я вынуждена побеспокоить вас, милорд, из-за бутона, который вы украли, – добавила Эмма, повернувшись к молодому пэру, – мне без него не обойтись.

– А я, увы, не могу отдать его вам, – парировал тот. – Он кое-куда подевался, и я не скажу вам куда.

– Какое безобразие! – воскликнула Эмма. – Имея в своем распоряжении все оранжереи и сады, завидовать единственному цветку, который сэр Уильям с таким трудом раздобыл для меня! Я специально добавила его к букету и как раз из-за него особенно дорожила этим рисунком. Бутон должен быть у меня, иначе все пропало.

– Вы обещаете мне свой рисунок, если я верну вам цветок? – спросил лорд Осборн.

– Отнюдь, набросок предназначен вашей сестре. Мистер Говард, не могли бы вы встать на мою сторону? Я беззащитна перед вражескими набегами его милости, не имея возможности сопротивляться. Он знает, что я не в состоянии подняться с кушетки.

– Но умоляю, объясните, в чем дело! – встревожился мистер Говард. – С вами действительно произошел несчастный случай?

– Всего лишь растяжение, из-за которого, однако, я не могу ходить, – ответила Эмма.

– Мне крайне огорчительно это слышать, – произнес молодой человек с выражением неподдельной озабоченности на лице. – Когда вы отказались вставать, я приписал это вашему нежеланию, а не беспомощности.

– Вот видите, в данном случае вы неправильно меня поняли; возможно, так же происходит и в других случаях, – подчеркнула Эмма. Ее многозначительное замечание заставило Эдварда на несколько минут впасть в задумчивость. Опомнившись, он стал выспрашивать у девушки детали происшествия, которые она подробно изложила ему, завершив отчет просьбой вывести из этой истории мораль.

– Вероятно, мораль, которую я извлеку, придется вам не по вкусу, – улыбнулся ее собеседник. – В ней не будет ничего лестного и приятного.

– Она и не должна быть лестной, мистер Говард, я не ожидаю этого от вас. Может, каждый из нас сделает свой вывод о морали? Вот и посмотрим, одинаково ли мы рассуждаем. Итак, милорд, ваше мнение?

– Дайте мне время пораскинуть мозгами, – потребовал лорд Осборн, который, несмотря на твердое решение молчать, не мог устоять перед улыбкой собеседницы.

– Пять минут по часам на каминной полке, и не больше. А вот и сэр Уильям и леди Гордон! Пусть они выскажут свое мнение о наших соображениях.

– Я готов изложить свое немедленно, – заявил сэр Уильям, вошедший в гостиную с террасы и услыхавший только последнюю фразу. – Не сомневаюсь, что ваши, мисс Уотсон, соображения очень суровы, у Осборна – романтичны, а у Говарда – заурядны. Годится?

– Вовсе нет. Вы не можете быть судьей в этом вопросе, поскольку вынесли постановление прежде, чем заслушали показания, – заявила Эмма. – Судьей будет леди Гордон, а вы, если желаете, можете тоже извлечь мораль.

– О чем речь? – поинтересовалась леди Гордон. – Я должна понять, прежде чем выносить приговор.

– В этом нет ни малейшей необходимости, дорогая Роза, – заверил ее муж, – и вообще долгие раздумья не в твоем характере. Женщины всегда выносят приговор сразу, а разбирательство, если оно и происходит, имеет для них второстепенное значение.

– Прекрасная речь! – воскликнула Эмма. – Хотя тот, кто ее произнес, сам еще ни в чем не разобрался.

– Я так и знал, что вы будете суровы, – напомнил сэр Уильям, – но, уверяю вас, я лишь пытался подстроиться под окружающих.

– Не выставить ли нам его отсюда? – вмешалась Роза. – Он сегодня невыносим!

– О нет, просто не обращайте на него внимания, – попросила Эмма. – Ни единое слово сэра Уильяма не вызывает у меня возражений!

– Вы все столько болтаете, – взвился лорд Осборн, – что я никак не могу собраться с мыслями! Однако, думаю, мне все же удалось вывести мораль. Сказать?

– Сделайте одолжение, милорд! – пригласила Эмма.

– Мы все внимание, – вставил сэр Уильям.

– Что ж, думаю, леди должна быть очень осторожна и не совершать неверных шагов, потому что в противном случае она не сможет устоять.

– Браво, братец! – воскликнула Роза. – Однако ты был слишком суров к моей подруге. А вы, мистер Говард, – продолжала она, – соблаговолите ознакомить нас со своим мнением?

– Мое мнение таково, что в будущем мисс Уотсон следует избегать чрезмерной поспешности в стремлении занять более высокое положение, чтобы не оказаться в проигрыше.

Серьезный взгляд, сопровождавший реплику, произнесенную тихим, выразительным тоном, заставил Эмму слегка зардеться, но она отшутилась, заметив:

– Да, по натуре я уж так честолюбива, что отчаянно нуждаюсь в подобном совете.

– Теперь, мисс Уотсон, – нетерпеливо воскликнул лорд Осборн, – ваш черед!

– Что ж, мораль, которую я вывела, заключается в следующем: когда я снова окажусь в удобном положении, мне нужно поостеречься и не отказываться от него из стремления к мнимым преимуществам. Всегда следует помнить про синицу и журавля.

– Теперь будьте любезны выслушать мое мнение, – воскликнул сэр Уильям. – Оно состоит в том, что ноги у молодых леди, вероятно, не так сильны, как их воля, и я не раз замечал, что им проще подвернуть лодыжку, чем отказаться поступать по-своему.

– А по-моему, дорогая мисс Уотсон, – вмешалась леди Гордон, – мораль в том, что вам не стоит предлагать мужчинам высказываться насчет вашего поведения, ибо они непременно сделают ложные выводы и не преминут осудить вас.

– Тем более что именно ваш брат был причиной моего несчастья, – добавила Эмма. – Кабы не его уговоры, я осталась бы дома.

– Таков презренный пол, дружочек, – подхватила леди Гордон. – Они доставляют нам неприятности, а потом нас же в этом и обвиняют.

– Все замужние женщины рассуждают подобным образом, – заметил сэр Уильям, – они считают своим долгом постоянно оскорблять мужчин, хотя причины такого поведения мне не ясны.

– Это вполне естественное следствие жизненного опыта, любовь моя, – заявила его жена.

– Иногда я думаю, что всему виной желание помешать замужеству других девиц и по-прежнему исполнять при них обязанности дуэний, – продолжал он. – Или вам просто нравится противоречить самим себе, что в обычае у всех женщин. Ведь они оказывают мужчинам большую честь, выходя за них замуж, и впоследствии им необходимо постоянно перечить мужьям, чтобы те не слишком возгордились.

– Мисс Уотсон, вам здесь достаточно воздуха? – спросил лорд Осборн, подходя к Эмминой кушетке. – Позвольте, я выведу вас на террасу – теперь, когда солнце уже уходит, там будет очень хорошо.

Леди Гордон поддержала это предложение и обратилась к мистеру Говарду с просьбой помочь ее брату. Тот повиновался, однако, удрученный тем, что молодой хозяин замка устроился еще ближе к гостье, быстро распрощался со всей компанией и до вечера заперся у себя дома.

Эмма была весьма раздосадована настойчивостью лорда Осборна, не отходившего от нее ни на полшага. Она надеялась, что ему наскучит весь день сидеть на одном месте, однако недооценила терпение его милости. У молодого аристократа, казалось, поднялось настроение и даже развязался язык.

– Славный малый этот Говард, не правда ли? – заметил он, как только упомянутый джентльмен их покинул.

– Да, очень, – ответила Эмма, не зная, что еще добавить, и гадая, о чем пойдет речь дальше.

– Ему всегда есть что сказать, и это делает его всеобщим любимцем, – оживившись, продолжал лорд Осборн. – Хотел бы и я обладать таким красноречием, а вы?

– Вряд ли мистер Говард сегодня много говорил; во всяком случае, я не заметила.

– Быть может, вам не нравятся словоохотливые мужчины, а? Мне неизвестно ваше мнение на сей счет.

– Боюсь, у меня его нет, милорд. Я не задумывалась о том, насколько разговорчивы должны быть мужчины или женщины, чтобы нравиться окружающим. Иные из моих знакомых слишком уж болтливы.

– Вы имеете в виду меня, мисс Уотсон? – встрял сэр Уильям.

– Дело не только в том, сколько человек говорит, но и в том, что именно он говорит. Если собеседник окажется глуп или скучен, то и пары фраз будет достаточно, чтобы утомить своего визави, тогда как живой и умный человек может говорить целый час, не надоедая своими рассуждениями.

– Утешительно слышать! – воскликнул сэр Уильям. – Осборн, в следующий раз, когда мы заведем беседу с мисс Уотсон, надо будет засечь время. Поскольку мы оба подходим под описание «живой и умный собеседник», то сможем разглагольствовать ровно шестьдесят минут.

Лорд Осборн помрачнел, заподозрив, что зять над ним насмехается, и Эмма промолчала, не желая раздражать его милость.

Было решено, что Мазгроувы приедут после полудня, чтобы пробыть с мисс Уотсон подольше. Несмотря на пристрастие к поздним обедам и непунктуальность, Том был слишком горд и счастлив этим приглашением, чтобы испытывать терпение хозяев, а посему гости прибыли вскоре после ланча. Молодая супруга вырядилась в новое платье, радуясь возможности похвастаться. Согласно «Журналу для дам», ее капор и манто определенно были моднее, чем у самой леди Гордон. Миссис Мазгроув была немало удивлена и даже оскорблена простотой платья, которое увидела на хозяйке.

Узнав, что Эмма прикована к кушетке, Маргарет не успокоилась, пока не выслушала всю историю происшествия от начала до конца, после чего с истинно сестринской добротой заметила:

– Боже милостивый, до чего же ты неуклюжая и беспечная, Эмма! Как ты могла так сглупить? Я рада, что со мной подобного не случилось, – терпеть не могу растяжения. Ходить вразвалку, как старая гусыня, – это просто ужасно!

– Не вижу ничего ужасного, – возразил лорд Осборн. – Происшествие очень прискорбно и огорчительно для нас и, надо сказать, весьма болезненно для мисс Уотсон, но ничего ужасного в нем нет.

– Я не то имела в виду, – возразила Маргарет, которая и мечтать не смела о том, что ей доведется спорить с настоящим пэром, – а только хотела сказать, что вид получается слишком нелепый.

Лорд Осборн, не снизойдя до ответа, встал и, насвистывая, отошел.

Тем временем Том старательно заискивал перед леди Гордон, которая и раньше не удостаивала его особым расположением, а теперь и вовсе казалась необычайно холодной и нелюбезной. Она не могла простить ему недавнюю угрозу вызова в суд, в которой считала его виноватым, и испытывала к Мазгроуву отвращение. Подобострастие и лесть не сослужили Тому никакой службы: леди Гордон пропускала мимо ушей все его комплименты и даже на самые изощренные восхваления отвечала чрезвычайно сухо.

– Где сейчас ваша очаровательная подруга мисс Карр? – осведомился наконец Том. – Я был бы рад с ней повидаться, хотя с тех пор, как в последний раз имел такое счастье, мое положение изменилось. Надеюсь, она меня не забыла!

– Этого я, конечно, сказать не могу, однако мне неизвестно, повлияет ли на нее перемена вашего положения. Впрочем, мисс Карр наверняка вас вспомнит, пусть и не сразу.

– Она очаровательная девушка, – не унимался Том. – По-настоящему женственная и очень живая. Нечасто встретишь подобное сочетание.

– Фанни очень бойкая, – согласилась леди Гордон.

– Бойкость – прелестное, пленительное свойство!

– Порой оно может утомлять.

– Бойкость в сочетании с рассудительностью и одаренностью создает обаятельный характер, – заявил сэр Уильям, – но если она не уравновешивается этими качествами, то становится невыносимой. Впрочем, я должен полностью оправдать мисс Карр: она изо всех сил старается казаться живой, однако это тяжкий труд.

– Я слышал, сейчас она где‑то неподалеку, – сообщил Том. – Это правда?

– Да, – кивнула леди Гордон, – и скоро я жду ее здесь.

– О ком ты говоришь, Том? – сварливо спросила его жена. – Кто эта очаровательная особа?

– Не твое дело, – небрежно уронил тот.

– Моя подруга мисс Карр, – ответила за него леди Гордон, шокированная неучтивостью джентльмена. – Возможно, вы помните, что когда‑то видели ее со мной.

– О боже, да, я отлично ее помню! Том часто говорил о ней и восхищался прекрасным цветом ее лица, – заявила Маргарет. – Вечно твердил имя Фанни Карр и воображал, будто она от него без ума!

Том закусил губу; он явно был недоволен замечанием жены, которая наслаждалась досадой супруга и открыто торжествовала, что с лихвой отомстила ему за грубость. Затем она обратилась к Эмме:

– Как досадно, что ты охромела. Я хотела осмотреть замковые владения. Вечно мне не везет: невзгоды так и сыплются мне на голову.

– Без сомнения, Эмма подвернула ногу тебе назло, – съязвил Том.

– Я буду рада сама показать вам окрестности, – перебила его леди Гордон, убежденная, что любое занятие лучше, чем ссора супругов, которая наверняка была неприятна не только ей самой, но и Эмме.

Маргарет с радостью приняла ее предложение, и дамы вдвоем вышли из комнаты, поскольку сэр Уильям не счел нужным сопровождать их.

– Полагаю, тебе здесь очень нравится, Эмма, – заметил Том, подходя к ее кушетке.

– Да, когда у меня не болит лодыжка, – отозвалась та.

– И даже когда болит, вы, кажется, все равно пребываете в прекрасном расположении духа, – заявил лорд Осборн, который вернулся с террасы, как только Маргарет вышла из гостиной.

– Недуг придает ей значимости, что по душе любой девице, – прокомментировал Эммин зять. – Я уверен, что Маргарет часто притворяется больной лишь с этой целью и упрекает меня, когда я ей не верю.

– По-моему, ваша супруга нисколько не похожа на свою младшую сестру, – холодно заметил лорд Осборн.

– Хотел бы я, чтобы Маргарет хоть немного на нее походила, – признался Том, – но мне не повезло. Впрочем, я должен смиренно нести свое бремя. – Ему никто не ответил, и некоторое время спустя он добавил: – Одно из преимуществ женитьбы в том, что теперь я могу спокойно флиртовать с любой приглянувшейся девицей, не боясь, что меня окрутят.

– Вы считаете это привилегией женатых мужчин? – спросил сэр Уильям.

– Конечно, ведь они нуждаются в отдушине. Я рекомендую вам жениться, милорд, – обратился он к хозяину замка, – ибо подобная привилегия – поистине большое утешение!

– Когда я женюсь, то перестану флиртовать, – решительно заявил лорд Осборн, – из уважения к своей супруге.

– Это равносильно утверждению, что вы никогда не женитесь, мой друг, – засмеялся сэр Уильям, – потому что, насколько мне известно, вы никогда не флиртовали.

– Как поживает ваша конюшня, милорд? – сменил тему Том. – Я хотел бы ее осмотреть.

– Пожалуйста, пойдите и осмотрите, если угодно, но не тащите туда меня. В данное время я не расположен к экскурсиям по конюшням.

Том обиженно удалился, лорд Осборн же приблизился к Эмме и поинтересовался:

– Надеюсь, он вам не нравится?

– Вы забываете, что Том мой зять, – нахмурилась Эмма.

– Я помню, – возразил лорд Осборн, – но, полагаю, никто не обязан любить своих зятьев.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду присутствующих, – поддел его сэр Уильям.

– Нет, клянусь честью, про тебя я забыл, Гордон! Однако, по-моему, вполне достаточно, чтобы муж любил свою жену, и вовсе необязательно, чтобы она нравилась его матери, сестрам и зятю.

– Необязательно, но в целом желательно и, безусловно, способствует семейному счастью.

– Если Роза не полюбит мою будущую жену, пусть держится от нее на расстоянии, – отмахнулся лорд Осборн, – и тогда ее чувства не будут иметь никакого значения. Вы согласны со мной, мисс Уотсон?

– Не совсем, милорд. Определенно, я не стану выходить замуж за человека, в семье которого буду нежеланной невесткой.

– Очень жаль, – совсем тихо пробормотал лорд Осборн и, явно сконфузившись, вышел вон.

– Подозреваю, что на словах он куда более циничен, чем на деле, – заметил сэр Уильям, глядя ему вслед и косясь на Эмму. – Сомневаюсь, чтобы его милость перенес ссору с сестрой с таким безразличием.

– Пожалуй, – согласилась Эмма, понятия не имея, что чувства и поступки лорда Осборна имеют некоторое касательство к ней самой. – Молодые люди часто пускаются в бездумные рассуждения. Впрочем, я отношусь к нему ничуть не хуже, чем ко многим из окружающих его людей. Смею сказать, его милость довольно своеобычен…

– Поверьте, он весьма решителен в отстаивании своих мнений, – подчеркнул сэр Уильям, – но я имел в виду, что, даже если Осборн и способен на опрометчивый поступок, идущий вразрез с желаниями его семьи, рано или поздно он, несомненно, раскается в этом, как и все прочие.

– Весьма вероятно, а потому я ради его же блага надеюсь, что он не решится на это! – беззаботно отозвалась Эмма.

– Мне почитать вам, мисс Уотсон, – осведомился сэр Уильям, – или желаете чего‑нибудь еще?

Эмма ответила, что предпочла бы почитать сама, и сэр Уильям, принеся нужные книги, удалился.

Девушка оставалась в одиночестве до тех пор, пока не появился мистер Говард, который был явно доволен и одновременно испуган, застав мисс Уотсон одну. Эмма объяснила ему, куда все подевались, оговорившись, что в точности не знает их местонахождения, но молодой человек, кажется, охотно принял ее утверждения на веру, не выказав ни малейшего желания отправиться на поиски. Он сообщил, что на улице очень жарко, а в замке царит приятная прохлада, и выразил надежду, что мисс Уотсон не будет возражать против его компании.

Эмма, как легко догадаться, не возражала, и меж ними завязалась долгая дружеская беседа о книгах, которые она читала. Оба выразили восхищение авторами произведений, после чего похвалили сэра Уильяма Гордона, который рекомендовал это чтение. Мистер Говард заявил, что, по его мнению, Гордон – весьма достойный человек, способный воспитать характер и развить ум своей супруги; у него есть необходимая сила воли, чтобы направить Розу на правильный путь, и их семейное счастье, вероятно, будет длиться и приумножаться.

Эмма искренне понадеялась, что так и будет: в леди Гордон многое заслуживает любви и уважения, а ее нрав при разумном руководстве, несомненно, значительно улучшится.

– В леди Гордон мне больше всего нравится, что она не бахвалится своим происхождением, – поделился мистер Говард. – Учитывая, какие уроки она получила от матери, это свидетельствует о независимости характера.

– Ее дружба со мной – одно из доказательств отсутствия заносчивости, – подхватила Эмма. – Роза неизменно добра ко мне, я же не притязаю на равенство с нею.

– На равенство по рождению и богатству – да, но позвольте мне сказать, что по привычкам, вкусам и образованию вы, безусловно, ей ровня, и она это чувствует. Ее любовь и уважение к вам настолько естественны, что я даже не могу поставить ей это в заслугу.

– Я, пожалуй, тоже не поставлю вам в заслугу, мистер Говард, если вы будете позволять себе такую откровенную лесть, – улыбнулась Эмма, – хотя вы, вероятно, сочли, что обязаны каким‑то образом искупить свои суровые суждения о моих честолюбивых замыслах.

– О ваших честолюбивых замыслах? – удивился молодой человек.

– Да! Не далее как сегодня утром вы советовали мне не забираться чересчур высоко, чтобы не было больно падать. Как видите, я помню ваши уроки, а вот у вас в данном случае оказалась короткая память.

– Хотелось бы надеяться, что вы не обиделись на мою дерзость, – сказал мистер Говард, придвигая свой стул поближе к ней. – Право, я собирался извиниться за свои слова, ибо боялся, что вы сочли меня слишком нахальным. Вы не рассердились?

– Ничуть. С чего бы мне сердиться? – с веселой улыбкой ответила Эмма. – Я и не думала, что вы говорите серьезно. Можете вдоволь насмехаться над моим тщеславием, поскольку я не чувствую себя повинной в честолюбии.

– Даже будь вы повинны, у меня нет никакого права поучать вас, – покаянно произнес мистер Говард, внимательно глядя на нее.

– У вас есть право друга и доброжелателя, мистер Говард, – отозвалась Эмма, опуская глаза и заливаясь краской – она была не в силах встречаться с Эдвардом взглядом, когда у него в глазах появлялось такое странное выражение. – Надеюсь, я могу считать вас таковым.

– Во всем мире у вас нет более искреннего доброжелателя, – горячо заверил молодой пастор, но внезапно осекся.

Чтобы прервать паузу, показавшуюся неловкой, Эмма заметила:

– Вы не сказали мне, куда отправилась ваша сестра, мистер Говард, или я позабыла. Где она?

– В Северном Уэльсе, недалеко от Денби. Я скоро поеду за ней.

– Мне кажется, вы вечно куда‑нибудь собираетесь. С тех пор, как я вас знаю, вы постоянно готовитесь к отъезду. Вы когда‑нибудь осуществляли это намерение?

– Бывало. Увидите, на сей раз я обязательно уеду. Мне нужно забрать Клару, вопрос лишь в дате.

– Она зависит от желания миссис Уиллис или от вашего каприза?

– И от того, и от другого, если под капризом вы подразумеваете возможность уклониться от исполнения своих обязанностей.

– Мне бы очень хотелось повидаться с миссис Уиллис. Прошу вас, привезите ее домой поскорее. Если я покину эти края до ее возвращения, невозможно будет сказать, когда мы опять встретимся и встретимся ли вообще.

– Значит, вы собираетесь уехать отсюда насовсем? – встревожился мистер Говард. – Я-то думал, ваш дом в Кройдоне.

– Трудно сказать, где мой дом, но уж точно не в Кройдоне. Хотя другого, может статься, у меня никогда не будет. В будущем мне придется поселиться среди чужих людей и не сметь даже мечтать о своем доме. Я намерена поступить в гувернантки.

Обычно веселое Эммино лицо омрачила легкая тень грусти, но она не поднимала глаз и не видела, какая вереница противоречивых чувств промелькнула на лице собеседника, когда тот внимал ее тихому, печальному голосу. Эдвард не мог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства, да и вообще не был уверен, следует ли говорить. После короткой паузы Эмма добавила:

– У меня все же есть надежда обрести свой дом, но пока что очень зыбкая. Мой брат – я имею в виду младшего из братьев – уговаривает меня переехать к нему, как только он сможет зарабатывать на жизнь своим ремеслом. Но когда это будет, совершенно неясно.

Мистер Говард по-прежнему молчал, не решаясь предложить мисс Уотсон другой, более надежный и постоянный дом. Из-за его колебаний возможность была упущена. Послышались приближающиеся шаги; из оранжереи донесся высокий, пронзительный голос Маргарет. Молодой человек, взяв Эмму за руку, торопливо и тихо проговорил:

– Дорогая мисс Уотсон, я очень сочувствую вам! Будь у меня время, я доказал бы это делом.

На времени у него не было. Слегка сжав Эммину ручку, так что кровь отхлынула от пальцев девушки прямо к сердцу, он встал и тотчас удалился в оранжерею, быстро покинув гостиную через французское окно, и вошедшие в этот момент через другое окно леди Гордон и миссис Мазгроув его не заметили.

Эмма пребывала в состоянии полнейшего душевного смятения. Впрочем, главенствующим из ее ощущений было разочарование, что мистер Говард сказал так мало. Она убедилась, что ее любят: во всяком случае, молодой человек ясно дал это понять. Но почему не сказать прямо, ибо зачем тогда вообще говорить? Она знала, что теперь ей будет очень трудно встретиться с ним, словно ничего не случилось, но разве можно избежать этого? Впрочем, казалось, у мистера Говарда нет иного выхода, кроме как объясниться при первой же встрече: он больше не сможет колебаться, и все закончится хорошо.

Однако из-за противоречивых размышлений и вызванных ими волнений, отражавшихся на лице, Эмма была не способна овладеть собою настолько, чтобы не привлечь внимания подруги. Леди Гордон решила, что у мисс Уотсон разболелась нога, и стала упрекать девушку в том, что она пыталась встать. Роза объясняла это тем, что сэр Уильям вышел и оставил больную в одиночестве. Эмма с напускной бодростью принялась защищать сэра Уильяма и себя, отрицая боль и недозволенные усилия.

Маргарет, плюхнувшись в кресло-бержерку, объявила, что совершенно выдохлась из-за жары и долгой прогулки и поражена, как леди Гордон способна выдерживать такие тяготы.

– Право, нет в мире женщины слабее и изнеженнее меня. Я никогда не знала тяжкого труда.

Леди Гордон не стала утруждать себя подобными заявлениями, лишь спокойно выразила сожаление, что миссис Мазгроув так сильно устала.

– Вы часто видитесь со своим братом, леди Гордон? – полюбопытствовала Маргарет.

– Да, когда он со мной, – ответила та.

– Надеюсь, ваш братец приятнее моих, иначе он должен быть ужасным занудой.

– Полагаю, они непохожи, – пробормотала леди Гордон, пребывавшая в состоянии постоянного изумления от речей Маргарет.

– Как было бы хорошо, кабы мои братья не занимались никаким ремеслом – и вообще ничем не занимались, как настоящие джентльмены. Туму страшно повезло, что он джентльмен. Мне не хотелось бы стать женой врача или адвоката. А вам, леди Гордон?

– Право, я никогда не брала в расчет подобную возможность, – ответила Роза. – У меня так мало знакомых врачей, да и адвокатов тоже, что я не берусь судить.

– Вот бы кто‑нибудь женился на Эмме, – продолжала любящая сестрица. – Боюсь, она обречена быть старой девой. Говорят, в семье одна из сестер непременно должна остаться незамужней, а поскольку Пен уже замужем и Элизабет скоро вступит в брак, по-видимому, такая участь ожидает Эмму. Жаль бедняжку.

– Я чрезвычайно признательна тебе за заботу, Маргарет, – улыбнулась Эмма, – однако верю, что, даже если столь трагический исход неизбежен, я отнесусь к нему философски. Поэтому, умоляю, не горюй из-за моей унылой будущности. Лично я ничуть не беспокоюсь.

– Все молодые леди так говорят, – подал голос Том Мазгроув, незаметно вошедший в комнату в то время, когда речь держала его жена. – Ни одна девица не признбется, будто хочет замуж, но уж нам‑то отлично известно, что большинство из них готовы на все, лишь бы заполучить мужа!

– Я польщена тем, что вы осуждаете всех нас одним скопом, мистер Мазгроув, – надменно промолвила леди Гордон. – Ваше высокое мнение о женщинах делает честь как вашей фантазии, так и благовоспитанности.

– Разумеется, я не имел в виду вас, – галантно поклонился Том, – ибо в моих глазах вы ангел, а не женщина.

Леди Гордон не снизошла до ответа: лесть Тома ее не умилостивила, скорее напротив – Роза была оскорблена его нахальным угодничеством.