Одного спокойного, безмятежного месяца, проведенного в обществе мисс Бридж, хватило, чтобы с лихвой вернуть Эмме Уотсон прежние здоровье и красоту. Когда пришло письмо от леди Гордон с обещанным приглашением, девушке было почти жаль уезжать. И все же сердце ее слегка трепетало при мысли о том, что она опять посетит замок Осборн, очутится поблизости от мистера Говарда, снова увидит и услышит его. Было нелепо так волноваться, особенно если учесть откровенное безразличие, выказанное молодым пастором в их последней беседе, и все же мысль о предстоящей встрече горячила ее кровь.

Вынужденная признать, что мистер Говард занимает ее мысли, Эмма объясняла это тем, что ей любопытно, как он теперь выглядит. Но куда чаще она внушала себе, что соскучилась по своей приятельнице Розе, свежеиспеченной леди Гордон, хочет повидать знакомые края и давно мечтала посетить замок Осборн летом. Словом, у нее находились сотни поразительно веских причин побывать в замке, и любой из них хватило бы для оправдания, но, поскольку все они были большей частью воображаемыми, в глубине души Эмма не обманывалась на сей счет. Собственное малодушие сердило девушку, ведь она мечтала убедить себя, что мистер Говард ее больше не интересует. Зато она имела полное право вспоминать его сестру и охотно признавалась себе, что была бы рада возобновить знакомство с миссис Уиллис. Также Эмма надеялась встретиться с Маргарет и посмотреть, насколько та счастлива в супружестве. И все же Эмма с сожалением оглядывалась на минувшие четыре недели и полагала их одними из самых отрадных в своей жизни. К тому же некоторое время у нее гостила Элизабет, что доставило обеим сестрам немалое удовольствие.

Чем больше Эмма узнавала мисс Бридж, тем больше та ей нравилась, поэтому их прощание сопровождалось взаимными сожалениями и надеждами на новую встречу.

Когда девушка вновь приехала в замок Осборн, стоял благодатный июнь с его бездонными голубыми небесами, солнечными днями и чудесными сумерками; июнь с его гирляндами роз, наполняющими воздух благоуханием, и душистыми покосами. Как восхитительна летняя пора, о которой грезит каждый любитель природы, – пора прогулок в тенистых рощах и отдыха под деревьями, когда делаешь вид, что читаешь, а в действительности наблюдаешь за птицами, порхающими среди кустов, или пчелами, жужжащими в цветах; пора праздного упоения жизнью, когда единственные занятия, которым хочется предаваться, – это составление букетов и чтение романов. Так заявляла юная новобрачная, когда муж пытался увлечь ее каким‑нибудь достойным делом. Леди Гордон с удовольствием, возможно несколько злорадным, отвергала все предложения супруга, поддразнивая его, хотя ныне уже не заходила слишком далеко, хорошо зная, до какого предела можно испытывать терпение сэра Уильяма.

– Я счастлива, что сегодня придет Эмма Уотсон! – заявила она, садясь на скамейку в цветнике. – Тебе будет на кого бросить взгляд, кроме меня; я же очень рада предстоящей перемене.

– Ты говоришь серьезно, Роза? – с сомнением спросил сэр Уильям.

– Хватает же у тебя дерзости предполагать, будто я ценю твои беспрестанные знаки внимания! Только вообрази, как я устала быть единственным объектом твоей любви. Эмма Уотсон будет слушать серьезные книги, которые ты так любишь читать вслух, беседовать с тобой об истории и живописи, позировать тебе, а я смогу спокойно предаться своей любимой праздности.

– Можно спросить тебя, Роза: то ли дразня, то ли радуя меня этим, ты хочешь доставить удовольствие мне или себе?

– О, не задавай докучных вопросов! Терпеть не могу, когда пытаются разобраться в подоплеке и мотивах. Я хочу лишь одного: чтобы меня оставили в покое и не просили покататься верхом или прогуляться, когда я предпочитаю тихо и мирно валяться на диване.

– Могу я оставить тебя в покое прямо сейчас, моя обожаемая супруга? – осведомился сэр Уильям с улыбкой, собираясь уходить. – Мне надо написать письмо, а ты продолжай сидеть здесь в одиночестве.

Сэр Уильям вернулся в замок, а Роза осталась мечтать в цветнике. Вот как вышло, что, когда объявили о прибытии Эммы, она застала в утренней гостиной только молодого баронета. Тот отложил перо и с самым приветливым видом устремился ей навстречу, велев, чтобы сюда тотчас позвали его жену. Сердечно поздоровавшись с гостьей, сэр Уильям заметил:

– Кто бы мог подумать в нашу прошлую встречу, мисс Уотсон, что я буду принимать вас в замке! Предвидели ли вы подобное?

– Едва ли, – ответила Эмма, – но относительно мисс Осборн, я имею в виду леди Гордон, любой мог предвидеть, к чему идет дело.

– Поверьте, мисс Уотсон, в подобных случаях предсказания часто не сбываются. Я неоднократно с этим сталкивался. – На губах сэра Уильяма играла лукавая улыбка, и у Эммы мелькнула смутная мысль, что он говорит о ней. Мысль эта, возможно, привела бы девушку в замешательство, не будь она в тот момент поглощена, вернее, полностью раздавлена куда более сильным чувством, ибо дверь распахнулась и в гостиную вошли леди Гордон и мистер Говард.

К счастью, расспросы, радостные возгласы и нежности благородной приятельницы послужили оправданием для Эммы, которая не сразу повернулась к джентльмену: если бы им пришлось тотчас вступить в диалог, вероятно, их разговор оказался бы «весьма любопытным, но бессвязным», как сказал один человек о джонсоновском «Словаре». Как бы то ни было, обоим хватило времени собраться с мыслями, и, все‑таки заговорив друг с другом, они сумели перенести это испытание с относительным спокойствием. Впрочем, у Эммы было преимущество, каким нередко обладают женщины, когда обстоятельства требуют такта и присутствия духа. И вообще силы собеседников были неравны, поскольку мисс Уотсон приходилось скрывать всего лишь одно чувство, тогда как мистер Говард был вынужден справляться с несколькими, ведь, помимо волнения, вызываемого присутствием Эммы, он подвергался угрызениям совести, будучи убежден, что необычайная радость, какую он невольно испытывает в ее обществе, противоречит требованиям чести. Ведь если бы лорд Осборн не сделал Эдварда своим доверенным лицом или тот сразу признался бы его милости, что питает схожие надежды, молодой человек мог бы открыто проявлять интерес к мисс Уотсон, который ныне следовало утаивать. Приветствие мистера Говарда, в отличие от тщательно скрываемых чувств, было холодным и официальным и в то же время крайне небрежным. Эмма, пораженная приемом, столь отличным от того, на который она отважилась рассчитывать, испугалась, не слишком ли откровенно она дала понять, что рада видеть старого знакомого. Решив исправить мнимую ошибку, девушка с готовностью последовала за леди Гордон, которая уже направлялась в оранжерею.

– Идите сюда, – предложила молодая хозяйка, беря Эмму под руку, – давайте оставим джентльменов наедине обсуждать приходскую политику. Мистер Говард явился по делу, а сэр Уильям обожает вмешиваться в чужие обязанности. Что ж, теперь вы должны изложить мне все кройдонские новости. Не развлечете ли меня какими‑нибудь скандальными сплетнями? С кем поругался адвокат? За кем ухлестывает лекарь?

Эмма покраснела и засмеялась. Леди Гордон с улыбкой наблюдала за ней.

– Видимо, лекарь ухлестывает за вами, если судить по румянцу, мисс Уотсон. Что ж, похоже, вкус у него лучше, чем я привыкла ожидать от провинциальных врачей. Скольких же поклонников вы теперь за собой числите, начиная с лорда Осборна и заканчивая безымянным сыном Эскулапа? Расскажите мне о каждом!

– Право, подобной репутацией я похвастаться не могу, – возразила Эмма. – Меня никто не добивался и, вероятно, не будет добиваться и впредь. – За этими словами последовал невольный вздох.

– Ну же, не впадайте в уныние. Небольшое охлаждение – это пустяк! – воскликнула леди Гордон. – Впрочем, я не собираюсь совать нос в ваши тайны. Эта оранжерея и без того доставила нам немало хлопот. Кстати, вы, разумеется, захотите навестить вашу сестру, миссис Мазгроув. Какое время вам подойдет?

– Послезавтра, если позволите, – с благодарностью ответила Эмма. Роза пообещала предоставить к ее услугам экипаж, и они перешли к обсуждению других тем.

Леди Гордон настояла, чтобы мистер Говард остался к обеду и провел день в замке, напомнив ему про отсутствие миссис Уиллис, уехавшей в гости. Когда этот вопрос был улажен, хозяйка увела обоих молодых людей в цветник, и время, оставшееся до обеда, они провели там, среди благоухающих летних цветов и пестрых ползучих растений. День и место были словно предназначены для любовных свиданий; кто смог бы противиться чарующей прелести дивных ароматов, солнечного света, плеска фонтанов и летнего тепла? Разумеется, не мистер Говард! Он постепенно оттаял, забыл о прежней сдержанности и снова сделался таким, каким предстал перед Эммой при первом знакомстве: обходительным, веселым, рассудительным и милым.

Леди Гордон несколько раз оставляла своих гостей вдвоем, а сама занималась цветами и ручными фазанами. С каждым ее исчезновением манеры мистера Говарда становились все менее холодными и строгими. Когда же наконец хозяйка замка совсем пропала из виду и молодые люди остались в восхитительном уголке одни, не имея иных свидетелей, кроме безмолвных деревьев и журчащих струй, мистер Говард совсем избавился от сдержанности, и Эмма смогла беседовать с ним, как в прежние времена.

– Понравилось ли вам в Кройдоне, мисс Уотсон? – осведомился немного погодя мистер Говард.

Вопрос как будто удивил Эмму.

– Понравилось? – переспросила она, а затем, поколебавшись, добавила: – Не знаю, можно ли употреблять подобное выражение, учитывая печальные обстоятельства, в связи с которыми я там оказалась.

Мистер Говард, досадуя на себя за неловкий вопрос, попытался принести извинения за свою оплошность.

– В этом нет необходимости, – возразила Эмма с ноткой горечи в голосе. – Я не имела права ожидать, что память о нашем горе сохранится в этих местах, после того как сами мы скроемся из виду. Скорее, это мне надо извиняться, что я так невежливо ответила на ваш вопрос.

– Нет, что вы, я ни в чем вас не виню! – горячо воскликнул мистер Говард. – Но, право же, мисс Уотсон, вы несправедливы ко мне и ко всем своим прежним друзьям. Мы не перестаем скорбеть о том несчастье, которое по воле Провидения лишило нас вашего любимого отца, а потом и общества сестер.

– Милый батюшка! – невольно вырвалось у Эммы. Глаза ее наполнились слезами, и девушка отвернулась.

– Конечно, для вас это ужасная потеря, – мягко заметил мистер Говард, подходя к ней совсем близко, – но не стоит отчаиваться: время залечит рану. Ваше здравомыслие, ваши убеждения помогут вам увидеть случившееся в истинном свете. Скорбь не должна омрачать всю вашу жизнь и лишать вас радости.

– Вы правы, но эта беда повлекла за собой и другие горести… – Эмма осеклась, но потом продолжила: – Впрочем, я не имею права жаловаться. У меня все же остались близкие. Потеря средств к существованию не повлекла за собой утрату всех, кого я числила среди своих друзей, хотя событие такого рода – хороший пробный камень для новых, еще не испытанных дружеских отношений.

– Разве возможно, – с жаром воскликнул мистер Говард, – чтобы подобное обстоятельство могло хоть как‑то повлиять на тех, кто стоит вашей дружбы? Я признаю, что так бывает, но вы наверняка с подобным не сталкивались!

Эмма покачала головой и взглянула на собеседника почти с упреком: в глубине души она была склонна обвинять его именно в этом. Мистер Говард очень серьезно посмотрел на нее и сказал:

– Вы воображаете, что друзья покинули вас из-за того, что ухудшилось ваше положение? Напрасно! Позвольте дать вам совет: не поддавайтесь этим чувствам, они не сделают вас счастливой.

– Но и несчастной не сделают, уверяю вас, – парировала Эмма. – Право, я мало ценю столь переменчивую дружбу.

– В одном отдельно взятом случае – возможно, но лучше избегать обобщений, иначе вы мало-помалу усвоите образ мыслей, способствующий тайной раздражительности и беспокойству. Если позволите себе так думать, а тем более говорить, это не принесет вам пользы.

Мистер Говард избрал такой мягкий, тихий и серьезный тон, что Эмма уже не могла противиться его обаянию и тотчас перестала питать всякие подозрения относительно их с миссис Уиллис отношения к ней, однако было неясно, догадывается ли молодой человек о ее чувствах. Его глаза светились таким интересом, что Эмма не могла не пытаться проникнуть в его мысли. Никогда еще мистер Говард не нравился ей так сильно, как теперь, когда он справедливо упрекал ее в унынии.

– Наверное, вы правы, – кротко согласилась девушка. – Я постараюсь подавить эти чувства. Мне в самом деле стыдно, что я позволила себе высказать их, и где – здесь, где меня так радушно принимают!

– Сдается мне, – продолжал мистер Говард, – что Кройдон не пришелся вам по сердцу. Как правило, провинциальные городки привлекательны лишь для тех, кто любит сплетни, однако вас в этом я заподозрить не могу. Но вы наверняка находили там хоть какое‑нибудь утешение.

– Я с огромной радостью предвкушаю благополучную судьбу Элизабет, – призналась Эмма. – Мне очень нравятся мой будущий зять и его семья. Я не сомневаюсь, что сестра будет счастлива и провинциальная жизнь не будет ее раздражать. Я же люблю деревню, сельские занятия и была только рада сменить шумные кройдонские улицы на восхитительные рощи, луга и проселки Бёртона.

– Значит, вы не все время жили в Кройдоне?

Эмма объяснила, в чем дело. Мистер Говард явно пребывал в полном неведении относительно ее последнего местожительства, и девушка ощутила минутную обиду, что он ничуть не страдал от своей неосведомленности, но вместе с тем порадовалась, что в пасторате слыхом не слыхивали о событиях, причинивших ей столько неприятностей в Кройдоне и вынудивших покинуть городок. Молодой пастор понятия не имел о мистере Моргане.

Неизвестно, долго ли еще собеседники задержались бы в этом восхитительном месте, но звук гонга, созывавший обитателей замка к обеду, заставил их покинуть цветник. Они провели здесь целый час, который показался Эмме одним из приятнейших в жизни, и Говард тоже поддался бы его очарованию, если бы не муки совести касательно упований и надежд лорда Осборна. Молодой человек изводил себя мыслью, что несправедливо по отношению к бывшему воспитаннику пользоваться его отсутствием, и все же в сердце Эдварда поселилась радостная мысль, что Эмма беседовала с ним не без охоты. Больше того, если он не обманывает себя, глаза у нее выразительно блестели, а щеки один-два раза ярко зарделись, что отнюдь не свидетельствовало об отвращении.

А если так, если ему действительно посчастливилось внушить мисс Уотсон столь лестное для него чувство, разве теперь он не наделен правом – нет, даже обязанностью! – доказать, что достоин этого чувства и способен его оценить? Эта мысль придала мистеру Говарду уверенности и воодушевления, коих он совершенно не выказывал при прошлой их встрече в замке Осборн, и Эмма нашла Эдварда таким же приятным, как и в самом начале их знакомства.

– Вы по-прежнему любите прогуливаться спозаранок, мисс Уотсон? – осведомился сэр Уильям вечером. – Или позволяете себе подобные развлечения лишь ненастными зимними утрами?

– Ах, то была очень приятная прогулка, – улыбнулась Эмма, – по крайней мере, до тех пор, пока дождь не испортил удовольствие.

– Весьма обидный вывод, – смеясь, заметил сэр Уильям, – ведь вместе с дождем появился я. Мне бы хотелось, чтобы вы обошлись без этой оговорки.

– Я не настолько неблагодарна, чтобы ставить вас вровень с дождем. Вы оказали мне большую помощь.

– Однако, если пожелаете предаваться прогулкам и теперь, у вас будет достаточно времени, ведь леди Гордон привыкла подниматься с постели поздно и совершать утренний туалет без всякой спешки, дабы не заставлять гостей торопиться с прогулки к завтраку. Возможно, в знак особой благосклонности к вам она постарается – конечно, если очень поспешит – завершить свои труды к десяти-одиннадцати часам.

– Что ж, я не собираюсь спорить, – подала голос леди Гордон. – Я очень ленива и обожаю бездельничать. Но сэр Уильям вечно стремится выставить меня в самом худшем свете, не чураясь преувеличений.

– Однако вы не ответили на вопрос о завтрашних намерениях, мисс Уотсон. Мне необходимо знать, предполагаете ли вы утреннюю вылазку, ибо было бы замечательно отправиться в дорогу вместе. Знай я, в котором часу вы собираетесь выйти из дому, непременно позаботился бы попасться вам на пути.

– Он говорит всерьез, леди Гордон? – спросила Эмма.

– Право же, не возьму на себя смелость утверждать подобное, – засмеялась новобрачная, – но если всерьез, то это весьма редкий случай.

– Не верьте сплетням, которые распространяет обо мне миледи, – вставил сэр Уильям. – И просто скажите сразу, что завтра утром отправитесь на прогулку и будете счастливы, если мы с мистером Говардом составим вам компанию.

Эмма густо покраснела и не нашлась с ответом, но леди Гордон избавила ее от этой необходимости. Она возмутилась самонадеянностью супруга и заявила, что сэр Уильям нарушает все правила и заслуживает решительного отказа, поскольку требует от Эммы горячих заверений в необычайной притягательности его общества.

Эмма сделала вид, что восприняла предложение ее мужа как шутку, однако каким‑то непостижимым образом решилось, что совместная прогулка состоится и мистер Говард встретит сэра Уильяма и мисс Уотсон в условленном месте, а затем они поднимутся на холм за замком, чтобы полюбоваться прекрасным видом в лучах утреннего солнца. Оставшись вдвоем с мужем, леди Гордон дала ему строгие указания: не мешать влюбленным и, оставаясь поблизости, дабы устранить малейшую видимость неблагопристойности, дать им время для спокойной беседы с глазу на глаз. Сэр Уильям лишь посмеялся над предусмотрительностью жены и обвинил ее в склонности к интриганству, заявив, что лучше не вмешиваться в естественный ход вещей.

Намеченная прогулка, впрочем, благополучно состоялась и доставила всем троим огромное удовольствие, хотя мистер Говард не воспользовался случаем, чтобы признаться о любви: ему просто не представилось такой возможности, ибо сэр Уильям пренебрег указаниями леди Гордон и не оставил влюбленных вдвоем.

Памятуя о своем обещании, на следующее утро леди Гордон отпустила гостью с визитом к новоиспеченной миссис Том Мазгроув. Эмма отправилась в дом сестры не без внутренних сомнений. Как ни хотелось ей увидеть Маргарет и составить собственное мнение о ее замужней жизни, как ни любопытно было понаблюдать за тем, какие манеры усвоил Том Мазгроув, сделавшись женатым человеком, она не могла избавиться от некоторых опасений относительно итогов предстоящего расследования.

Эмма никогда раньше не видела этот дом, и, хотя ее заранее предупредили, что никакими красотами он не славен, оказалась не готова к поразительной невзрачности здания, расположенного на голом, открытом месте. В холостяцкую пору жизни Том спускал все деньги на лошадей да конюшни, и на благоустройство дома ничего не оставалось; когда же его силой принудили к браку, он так злился, что не испытывал ни малейшего желания подготовить свое жилище к приему молодой жены. Поэтому Маргарет не получила в подарок ни нарядного цветника, ни даже новой мебели, которой можно было бы похваляться перед знакомыми, и теперь ей, по-видимому, оставалось упиваться лишь новым именем да тем, что отныне она навек избавлена от участи старой девы. Большинство людей решили бы, что это избавление досталось ей дорогой ценой, но, если у Маргарет и появились подобные мысли, она пока что не высказывала бы их вслух.

Эмма застала миссис Мазгроув валяющейся на диване, и, несмотря на чрезвычайно нарядное платье и премиленький чепец, та была явно не в духе. Впрочем, ей все же захотелось вызвать у сестры зависть к своему положению.

– Ну, Эмма, – язвительно произнесла Маргарет, – я рада, что ты явилась навестить меня, хотя, должна сказать, твоя подруга леди Гордон – ведь вы с ней закадычные подруги – могла бы оказать мне любезность, приехав вместе с тобой.

– Она решила, что нам будет приятнее сначала встретиться без нее, – бодро объяснила Эмма, – но просила меня передать, что ей доставит удовольствие принять вас с мистером Мазгроувом в замке Осборн в любой день, который вы назовете.

Несколько успокоенная столь неожиданным вниманием, Маргарет улыбнулась, после чего, снова насупившись, заметила:

– По-моему, ты могла бы сказать что‑нибудь о доме и гостиной: что ты о них думаешь?

Эмма растерялась, не зная, как соединить в ответе искренность с приятным комплиментом, но, оглядевшись, все же заметила, что комната красивой формы и из окон открывается хороший вид.

– К сожалению, она нуждается в новой мебели, – продолжала Маргарет, довольная похвалой сестры, – но Том такой скупердяй, что я понятия не имею, когда смогу обновить обстановку. Не правда ли, здесь прекрасно смотрелись бы камчатные бледно-голубые занавеси с золотой бахромой или что‑то в этом роде?

– Они довольно дороги, – засомневалась Эмма. – Вероятно, к остальному убранству и мебели подошло бы что‑то более простое.

– Я совершенно не согласна, – возразила Маргарет. – По-твоему, я не знаю, как украсить дом? Полагаю, я не обделена вкусом, что бы там ни думали некоторые. Родные меня и в грош не ставили, но теперь я замужняя женщина и кое-что собой представляю!

– Я усомнилась вовсе не в твоем вкусе, – поспешила оправдаться Эмма, но осеклась, испугавшись, что любые ее замечания только усугубят положение.

– Хотела бы я знать, в чем тогда ты сомневалась, – презрительно уронила Маргарет. – Вероятно, ты решила, что мы ничего не можем себе позволить, но, поверь, ты глубоко заблуждаешься: у Тома весьма приличный доход, и ему доступна такая же роскошь, как и самому сэру Уильяму Гордону!

– Очень рада слышать, – сдержанно произнесла Эмма.

Маргарет немного подумала, после чего осведомилась, как дела у Элизабет.

Рассказ Эммы мог бы порадовать любого, кто действительно был озабочен благополучием мисс Уотсон, но Маргарет, вероятно, получила бы больше удовольствия, услышь она о каких‑нибудь трудностях старшей сестры или приключившихся с ней бедах. Она была не настолько довольна собственной участью, чтобы примириться с преуспеянием Элизабет.

– Итак, она и впрямь собирается замуж за этого человека, хотя он пивовар! Что ж, жаль, что у Элизабет недостает гордости – настоящей гордости. По-моему, дочь священника могла бы иметь запросы повыше; к тому же ей следует считаться и с моими чувствами. Мне было бы стыдно пойти за простолюдина, который не является джентльменом ни по рождению, ни по положению.

– Мы все мыслим и чувствуем по-разному, – пожала плечами Эмма, не желая вступать в спор. – Однако я не удивляюсь, что Элизабет нравится мистер Миллар. Он замечательный человек.

– Тебе так только кажется, – фыркнула Маргарет, – но девицы вроде тебя слишком мало видели свет, чтобы разбираться в этом. Нет ничего более обманчивого, чем поведение мужчин в обществе. Я имею больше прав судить людей и, будучи старше и умнее тебя, могу сказать, что никогда не находила в мистере Милларе ничего замечательного: он довольно груб, неотесан да к тому же здорово смахивает на бочонок с виски. Это, пожалуй, самая яркая его черта.

– Я никогда не замечала этого, и, право же, Маргарет, по-моему, ты к нему несправедлива, – пылко возразила Эмма. – Я уверена, что ни в характере, ни в облике мистера Миллара нет ничего грубого.

– Тебе не подобает вступать со мной в споры. У меня гораздо больше опыта, и мое замужнее положение позволяет мне намного лучше разбираться в мужчинах и нравах.

Эмма больше не пыталась перечить, поэтому миссис Мазгроув, довольная своей мнимой победой, сменила гнев на милость и тщеславно осведомилась, не хочет ли сестрица взглянуть на ее шкатулку с драгоценностями. Эмма, понимая, что Маргарет жаждет похвастаться, с показным интересом согласилась, после чего ей немедленно было предложено позвонить в колокольчик, чтобы вызвать горничную и велеть принести шкатулку.

С немалым самодовольством и явным желанием вызвать у младшей сестры зависть счастливая обладательница шкатулки вытаскивала все новые безделушки. Единственная ценность большинства из них заключалась лишь в том, что они были сделаны по последней моде. Впрочем, среди них нашлось несколько действительно редких украшений непреходящей ценности, хотя их старинные оправы украшали орнаменты, заметно отличавшиеся от модных нынче.

– Они принадлежали матери Тома, – пояснила Маргарет, презрительно отодвигая в сторону эти вещицы. – Думаю, камни весьма хороши, и, будь они заново оправлены, я с удовольствием носила бы их, но в такой оправе они выглядят чудовищно старомодными.

Прежде чем Эмма успела ответить и вообще высказать хоть какое‑то мнение по поводу украшений, дверь с треском распахнулась и гостиную вошел Том Мазгроув. Сопровождавший его появление характерный звук свидетельствовал о том, что ноги хозяина дома до сих пор нежатся в домашних шлепанцах.

– Эй, Марджери, детка! – громовым голосом крикнул Том, но тотчас осекся, заметив свояченицу. – Это же Эмма Уотсон! Почему я не знал, что ты здесь? Вот это да! Счастлив видеть!

Мистер Мазгроув подошел к гостье. Не удовлетворившись протянутой рукой, он смачно поцеловал ее в щеку и, задержав пальцы Эммы в своих, уставился ей в лицо с оскорбительным для нее восхищением.

– Честное слово, Эмма, ты стала еще краше, чем прежде. Такая цветущая и свежая! Даже нет нужды спрашивать, как у тебя дела: эти сияющие глаза и розовые щеки говорят сами за себя. Я рад тебя видеть, искренне рад!

– Спасибо, – поблагодарила Эмма, отводя глаза и пытаясь высвободить руку, крепко стиснутую Томом. – Я счастлива видеть, что у вас с Маргарет все хорошо.

– А, Марджери! Да, надо думать, у нее все прекрасно. Однако что до меня, право, случится чудо, если я смогу сказать нечто подобное о себе. – Том покосился на жену и со скорбным видом, вызвавшим у Эммы не жалость, а отвращение, пожал плечами. – Итак, ты явилась развлечь нас, Эмма. Страшно любезно с твоей стороны, клянусь честью. Надеюсь, ты погостишь у нас немного?

– Ты очень добр, – улыбнулась Эмма, – но я остановилась у леди Гордон и приехала сюда ненадолго, только чтобы навестить Маргарет.

– Вот видишь, – оживилась миссис Мазгроув, обращаясь к мужу, – моих родственников привечают в замке не меньше, чем тебя. Так что не стоит бахвалиться знакомством с лордом, Том!

– Ясное дело, сэру Уильяму по душе, что у него гостит хорошенькая девица, – ухмыльнулся Мазгроув, снова уставившись на Эмму, которая покраснела, возмущенная его дерзостью. – Ха! Да ты зарделась! – Он подошел к свояченице совсем близко и попытался ущипнуть ее за щечку, однако девушка уклонилась. – Какая ты дикарка! Что, боишься меня? Фи, мы же теперь все равно что брат и сестра, к чему эти нескромные мысли?

– Прошу тебя, Том, оставь мою сестру в покое. Я не одобряю таких вольностей. Будь любезен, проявляй к моей родственнице должное уважение! – воскликнула Маргарет, привставая с дивана, чтобы придать своему голосу убедительность.

– Ха-ха! Так ты ревнуешь, Марджери? – вскричал Том, плюхаясь на сиденье рядом с Эммой и покатываясь со смеху. – Вот так шутка, клянусь честью! Умора! Конечно, учитывая обстоятельства, это вполне естественно… Но, право, я не могу сдержать веселости. Прямо помираю со смеху, хоть и прошу у тебя, Эмма, прощенья за это.

Эмма хранила совершенно невозмутимый вид, ничуть не поощряя его веселье, а Маргарет довольно громко пробормотала:

– Каким же дураком ты себя выставляешь, право слово.

– А ты опять похвалялась своими ожерельями, – саркастически заметил Том, бросив взгляд на стоявшую рядом с женой шкатулку. – Клянусь честью, отсюда до самого Берика не сыщется другой женщины, которая так же тщеславилась бы своими безделушками. Ты суешь их под нос всем и каждому!

– И что с того? Имею полное право! Не слышала, чтобы это кому‑нибудь когда‑нибудь навредило, – огрызнулась Маргарет, разозлившись. – Тебя не должно удивлять, что женщины похваляются драгоценностями, так же как мужчины хвастаются лошадьми, собаками и ружьями. Кое-кто из моих знакомых имеет такую причуду, заслуживающую не меньших насмешек, чем желание Эммы полюбоваться моими украшениями.

– Смею сказать, лошади и собаки стоят куда больше этих побрякушек, – ответил Том. – Единственные ценные вещи в твоей шкатулке – это гарнитур с топазами, принадлежавший моей мамаше. Все остальное – просто негодный хлам.

– Как, это ужасное старье? Клянусь честью, Том, мне стыдно носить такие чудовищные, тяжелые, старомодные украшения, но, конечно, раз они некогда принадлежали твоей матери, это настоящие сокровища!

Тут Эмма вмешалась в семейную свару, чтобы передать послание леди Гордон и попросить чету Мазгроувов назначить день для визита в замок. Между супругами вновь начались препирательства, переросшие в ожесточенный спор о том, кому оказана честь этим приглашением, Тому или его жене. Впрочем, в конце концов Эмме удалось убедить пару уладить дело миром. Было условлено, что мистер и миссис Мазгроув пожалуют на обед в замок через два дня, и вскоре после принятия решения Эмма откланялась.

Как сильно она ни была опечалена склокой, свидетельницей которой стала, удивляться не приходилось, если учесть обстоятельства, при коих был заключен этот союз. Том был неразумен и жесток, Маргарет сварлива и раздражительна, у нее недоставало ни решительности, чтобы обернуть положение себе на благо, ни силы духа, чтобы терпеливо переносить испытания, которые она сама на себя навлекла. Если бы Том любил Маргарет, она бы, без сомнения, тоже любила его, и всякое несебялюбивое чувство принесло бы ей пользу. Но ожидать любви или чего‑то похожего от мужчины, которого принудили к браку, было нелепо. Вследствие этого изначальная привязанность Маргарет была погублена равнодушием супруга, и между ними возникла взаимная неприязнь, не сулившая им в будущем ничего хорошего.

Обо всем этом и размышляла Эмма, возвращаясь домой после крайне неудачного визита. Она очнулась от неприятных раздумий, лишь когда обнаружила, что карета, въехав в парк, внезапно остановилась. Подняв взгляд, девушка увидела сэра Уильяма и леди Гордон, которые спросили, не желает ли мисс Уотсон, вместо того чтобы сразу вернуться в замок, прогуляться перед обедом. Эмма с радостью согласилась и вышла из экипажа, после чего все трое двинулись по живописной тропинке через тенистую рощу, гулять по которой было приятно даже в знойный июньский полдень.

– А не нагрянуть ли нам к мистеру Говарду? – предложила леди Гордон. – Ведь эта тропка ведет в пасторат. Давайте посмотрим, какой из него получается хозяин, когда сестрицы нет рядом!

– Вечно ты бегаешь за мистером Говардом, Роза, – упрекнул сэр Уильям. – Честное слово, я скоро начну ревновать. Вчера ты флиртовала с ним в цветнике, сегодня наведываешься в пасторат. Если так пойдет и дальше, скоро я увезу тебя из замка Осборн.

– Да, у тебя есть основания для ревности, не так ли? Когда мужчины перестают угождать своим женам, им всегда не по душе, если за них это делает кто‑то другой, – парировала леди Гордон, дерзко улыбаясь. – Ты вечно препятствуешь мне и, естественно, стремишься оградить меня от более приятного общества, чтобы не допустить невыгодных для себя сравнений.

– Но в данных обстоятельствах подобные сравнения неуместны, – пошутила Эмма, – ведь нежное обращение мистера Говарда с леди Гордон вовсе не доказывает, что впоследствии он не станет тиранить будущую миссис Говард.

– Безусловно, – согласился сэр Уильям, – однако я заметил, мисс Уотсон, что вы считаете будущее тиранство Эдварда само собой разумеющимся. Таково ваше мнение обо всех мужчинах или только о мистере Говарде?

– Конечно, обо всех мужчинах! – вмешалась леди Гордон. – Мисс Уотсон слишком долго прожила на свете, чтобы не усвоить очевидную истину: все мужчины при первой же возможности становятся тиранами. Правда, некоторые из них еще и лицемеры и до поры до времени скрывают свой нрав, пока жертва не окажется в их полной власти, тогда как другие, например ты, Уильям, вовсе не делают тайны из своих наклонностей.

– Я рад, что ты, по крайней мере, отказываешь мне в лицемерии, Роза. Мне хочется отличаться искренностью и прямодушием. Я никогда не плел интриг, не прибегал к маневрам и не пускал в ход хитрости, чтобы добиться своего. – Сэр Уильям сопроводил эту тираду загадочной улыбкой, которая заставила его супругу слегка покраснеть, ибо леди Гордон отлично поняла намек. Однако она ничего не ответила, и некоторое время все трое шли молча.

Наконец Эмма заявила, что тропинка, по которой они шагают, кажется ей восхитительной. Леди Гордон объяснила, что замыслом и планом они обязаны мистеру Говарду. Он и до того руководил осуществлением некоторых затей леди Осборн, но эта идея всецело принадлежала ему. Это самая приятная из дорог, ведущих из пастората в деревню, добавила Роза: ее так хорошо проложили, что она почти всегда остается сухой, хотя проходит в густой тени.

Мысль о том, что здесь приложил руку мистер Говард, отнюдь не ослабила интереса, с каким мисс Уотсон изучала обсуждаемую тропинку. Ее взгляд устремился к мелькавшим между деревьями живописным далям, и Эмма любовалась ими с удвоенным наслаждением, памятуя о том, чьему вкусу она обязана столь чудесной картиной.

Неожиданно ее тайному удовольствию пришел конец, ибо Эмма обнаружила, что стоит у маленькой калитки, ведущей в сад священника. Она и не подозревала, что пасторат так близко; но если ландшафт изменился, то источник наслаждения, как и прежде, был связан с мистером Говардом: красота сада совершенно очаровала Эмму. Впервые увидев его зимой, она не сомневалась, что в полном цвету он прелестен, но теперь сад превзошел все ее ожидания. В душе девушка была убеждена, что у мужчин любовь к садоводству и вкус к красотам природы – верные признаки добродушия и семейственности, которые сулят счастье его близким.

Гости застали мистера Говарда за усердным сооружением нового трельяжа для пышных лиан, украшавших крыльцо. Он встретил их без сюртука и с закатанными до локтей рукавами.

– Сегодня мы застигли вас врасплох, – улыбнулась леди Гордон, протягивая пастору руку. – Мне по душе ваша хозяйственность.

– Право же, – смутился мистер Говард, показывая ей испачканные руки, – такими пальцами нельзя прикасаться к дамской перчатке. С тем, кто заделался плотником, и обращаться следует соответственно.

– А те, кто вторгается в дом в неурочный час, должны быть признательны за любой прием, который им окажут, – подхватила леди Гордон.

– Очень любезно с вашей стороны меня навестить, – продолжил мистер Говард, с нескрываемой радостью глядя на мисс Уотсон. – Теперь, в отличие от той поры, когда вы были здесь в прошлый раз, мой сад действительно стоит того, чтобы им любоваться, – добавил он, подходя к ней.

– Он прекрасен, – искренне подтвердила Эмма. – Какие красивые розы! В жизни не видела таких великолепных бутонов!

– Рад, что вам здесь нравится, – тихо промолвил молодой человек, – хотя, боюсь, после оранжерей и цветников замка мой сад должен показаться вам весьма скромным.

– Я не стану делать столь неуместных сравнений, – возразила Эмма, – но, думаю, вам в любом случае нечего их опасаться. Главное очарование всегда кроется не в великолепии и грандиозности.

– И вы могли бы сказать это не только о садах? – спросил мистер Говард с чрезвычайной серьезностью, глядя ей в прямо глаза. Его тон безошибочно свидетельствовал, что Эдвард жаждет поскорее услышать ее ответ. Однако ему не суждено было немедленно удовлетворить свое любопытство, ибо в это мгновение сэр Уильям, не сознававший, что прерывает чрезвычайно интересную беседу, обернулся к хозяину сада, чтобы узнать название какого‑то нового кустарника, привлекшего его внимание.

Ответив на вопрос баронета, мистер Говард опомнился и пригласил гостей зайти в дом и отдохнуть, однако леди Гордон отказалась, заявив, что предпочитает любому рукотворному дивану мягкий дерн. Поэтому дамы расположились под деревом, а мистер Говард, извинившись, на минуту оставил их, чтобы, по предположению сэра Уильяма, вымыть руки, надеть сюртук и наконец предстать перед светским обществом совершенным щеголем. Мысль о священнике-щеголе и о мистере Говарде, который считает ее, Розу, светским обществом, рассмешила леди Гордон. Впрочем, сэр Уильям оказался прав лишь отчасти: мистер Говард успел не только одеться, но и принес корзинку с великолепной клубникой, которая в теплый летний полдень казалась особенно аппетитной.

Леди Гордон охотно взяла корзинку; ей, как она объявила, давно известно, что клубника в пасторате всегда намного слаще той, которая выращивается в замковых садах. Что до Эммы, то она была уверена, что в жизни не пробовала ничего вкуснее и что никогда прежде ее не угощали с такой обворожительной улыбкой и такой ласковой настойчивостью в голосе.

– Поразительно, что вы прилагаете столько усилий, дабы облагородить усадьбу, хотя почти наверняка знаете, что скоро уедете отсюда, – заметила леди Гордон.

– Само это занятие доставляет мне большое удовольствие и с лихвой окупает усилия, к тому же ваш брат проявил такую щедрость, постаравшись сделать дом и сад как можно уютнее, что я чувствую себя обязанным внести вклад в благоустройство пастората, даже если не останусь здесь. Впрочем, в отличие от вас, я не предвижу скорых перемен.

– Я ничуть не сомневаюсь, что, как только освободится приход в Карсдине, мой брат предложит его вам, а поскольку нынешний священник дряхл и немощен, вряд ли ждать придется долго.

Мистер Говард несколько минут молчал, а затем заговорил на другую тему, однако уже без прежней веселости. Втайне он размышлял о том, что, если леди Осборн когда‑нибудь опять поселится по соседству, для него крайне желательно покинуть усадьбу. Встреча с обиженной вдовой не предвещала ничего хорошего, и Эдварду очень хотелось узнать у дочери ее милости, возможна ли подобная катастрофа, но покамест он не находил в себе смелости расспрашивать леди Гордон, опасаясь, что Роза с ее проницательностью догадается о недавних событиях или же что ее мать по неосторожности сама могла проговориться.

– Мистер Говард, – немного погодя сказала леди Гордон, – ведь вы с мисс Уотсон условились, что прочитаете ей еще одну лекцию о картинах из замковой галереи.

– Я рассчитывал на это удовольствие, но едва ли мог льстить себя надеждой, что мисс Уотсон будет так долго помнить о нашем уговоре.

– Разумеется, я помню, – возразила Эмма. – У меня прекрасная память на обещания, которые сулят мне радость, и если бы я не боялась отнять у вас слишком много времени и терпения, то, конечно, давно потребовала бы исполнения обязательства.

– Поверьте, у меня нет ни малейшего желания отказываться от своих слов, и в любое время, которое вы назовете, я буду к вашим услугам, – с довольным видом заверил мистер Говард, – за исключением завтрашнего дня, когда я буду в отъезде.

– Осмелюсь заметить, что спешить некуда, – вмешался сэр Уильям. – По-моему, после почти полугодового ожидания вы можете отложить вашу лекцию на день-другой без существенных неудобств.

– О да, мисс Уотсон приехала к нам надолго, – добавила леди Гордон, – так что вы можете легко условиться насчет дня и часа будущей встречи.

– Меня устроит любое время, – спокойно проговорила Эмма.

– А вас действительно не будет завтра целый день? – уточнила леди Гордон.

Мистер Говард кивнул в подтверждение.

– Тогда мы проберемся сюда и ограбим его клубничные грядки, верно, мисс Уотсон? – предложила Роза.

– Протестую, это нечестно! – воскликнул мистер Говард. – Ведь я охотно отдаю вам все, что у меня есть, и требую взамен только удовольствия находиться в вашем обществе.

– В ответ на столь красивую речь я могу лишь сказать, что мы будем очень рады, если мистер Говард окажет нам честь своим посещением. Приходите, когда сможете. Послезавтра у нас обедают мистер и миссис Мазгроув. Вы придете?

Молодой человек без колебаний согласился, хотя, вероятно, предпочел бы не встречаться с означенной четой.

Проведя пару часов на лужайке, леди Гордон поднялась, собираясь уходить, и принялась уговаривать мистера Говарда сопроводить их на холм, чтобы помочь мисс Уотсон, которую наверняка утомила долгая прогулка. Роза так настаивала, что он не смог бы отказаться, даже если бы просьба была ему неприятна; по счастью, он и сам желал продолжить общение больше всего на свете.

Леди Гордон столь очевидно подталкивала молодого священника к ухаживаниям за мисс Уотсон, что, если бы решение зависело от Розы, он не испытывал бы ни страха, ни сомнений относительно своих действий; но, поскольку тут приходилось считаться с желаниями и вкусами другой особы, мистер Говард колебался куда сильнее, размышляя, стоит ли подвергать испытанию нынешние отношения с Эммой и ускорять ход событий.

Молодой пастор проводил гостей до дома, но Эмма отрицала усталость и отказалась опереться на его руку, ибо неправильно истолковала нерешительность, с какой он предложил это, вообразив, что мистер Говард лишь подчиняется указаниям леди Гордон, притом с неохотой. Отказ обескуражил Эдварда; не сумев оправиться от разочарования, он не пожелал заходить в замок и вернулся в пасторат, где провел одинокий вечер. Улыбка и голос Эммы постоянно всплывали перед его мысленным взором, и, заканчивая прерванную работу, он старался в точности припомнить каждое сказанное ею слово и каждый взгляд.