Миссис Уотсон нагнала Эмму у двери кабинета, где ее супруг уладил столько важных дел, как раз вовремя: она услыхала нетерпеливое «войдите» и вслед за золовкой переступила порог. Роберт расхаживал по кабинету взад-вперед и, увидев незваных гостий, несказанно удивился.

– Какого черта вы обе сюда заявились? – любезно приветствовал он жену и сестру.

– Я хотела показать тебе это письмо, братец, – смиренно произнесла Эмма, предъявляя послание мисс Осборн, которое держала в руке, – а поскольку мне подумалось, что действовать следует незамедлительно, я отважилась нарушить твой…

Роберт, не дав ей закончить фразу, выхватил листок у нее из рук и внимательно прочел его. Все, что касалось дела, привлекало его пристальнейшее внимание, иначе Роберт Уотсон никогда бы не поднялся до того положения, которое занимал сейчас. Закончив чтение, он поднял глаза и буркнул:

– Сомневаюсь, чтобы Джейн имела к этому какое‑либо отношение. – И, видя, что жена колеблется, добавил: – А посему прошу ее немедленно покинуть кабинет.

Миссис Роберт, уловив сердитый тон, была вынуждена ретироваться, однако в душе преисполнилась решимости отомстить мужу за приказ, столь противоречивший ее желаниям, хотя не могла выбрать, на каком наказании остановиться: сварить ли баранью ногу, забыть ли про любимый пудинг супруга или испортить ему горячий шоколад.

Пока она вынашивала планы мести, сам Роберт держал совет относительно вышеуказанного письма. Откуда обо всем стало известно мисс Осборн? Что она имела в виду, когда написала, что они с Эммой были свидетельницами помолвки? Неужто это и впрямь так? Почему же тогда Маргарет никогда не упоминала о присутствии младшей сестры?

Эмма как можно короче объяснила, когда и при каких обстоятельствах они с мисс Осборн подслушали разговор. Роберт с нескрываемым ликованием потер руки.

– Итак, Том попался, положительно попался! Отлично, теперь мы быстро прижмем его к ногтю. Как удачно вы очутились в нужном месте и в нужное время! Но почему ты не упоминала об этом раньше, дитя мое, хотя не раз слышала, как я сетовал на отсутствие свидетелей?

Эмма заявила, что сперва хотела посоветоваться с мисс Осборн, поскольку они обещали друг другу хранить тайну и она не могла раскрыть секрет без согласия приятельницы. Роберт пребывал в радостном экстазе. Он с ликованием предвкушал судебное разбирательство по поводу нарушения обещания жениться, йclat[15], обычно сопровождающую подобные тяжбы, и возмещение ущерба сестре, что позволило бы без промедления сбыть ее с рук, удачно выдав замуж. Его восторгам не было предела. Он решил, что первым делом напишет письмо обвиняемому, в котором напомнит о данном мисс Уотсон обещании, но на свидетелей ссылаться не станет, после чего поручил Эмме уведомить мисс Осборн, что Маргарет никогда не освобождала Тома от обета и по-прежнему полагает, что они помолвлены, а следовательно, мисс Осборн вправе сообщить своей подруге (и лучше бы побыстрее), что мистер Мазгроув, проявляя внимание к другой женщине, ведет себя непорядочно, поскольку уже обещал свою руку мисс Маргарет Уотсон. Подобное заявление, сделанное лицом, которое Том, естественно, считал неосведомленным о данном обстоятельстве, встревожит его и, возможно (хотя Роберт на это не рассчитывал), приведет к какому‑либо соглашению. Эмма спросила, что будет, если мистер Мазгроув, что весьма вероятно, станет отрицать помолвку и, полагаясь на отсутствие свидетелей, откажется жениться. Роберт заверил ее, что на этот случай у него имеется средство заставить Тома либо выполнить данное обещание, либо возместить крупный ущерб. Он, Роберт, ни секунды не колеблясь, подаст против повесы иск, а поскольку мисс Осборн и Эмма подтвердят показания Маргарет, в исходе дела можно не сомневаться.

Эмма пришла в ужас, услышав, что ей грозит, и робким голосом, в котором слышались испуг и недоверие, спросила, действительно ли брат собирается вызвать в суд мисс Осборн.

– А почему бы и нет? – холодно уронил Роберт. – Полагаю, она, как любая другая женщина, в состоянии давать показания, и благодаря ее появлению процесс получит широкую огласку.

– Ты думаешь, ей это понравится? – пролепетала бедная Эмма, дрожа за участь подруги не меньше, чем за собственную.

– Я не стану ломать над этим голову, просто вызову ее повесткой как свидетельницу, и она обязана будет явиться в суд, хочет она того или нет.

Эмма молчала, но вид у нее был чрезвычайно встревоженный. Брат заметил ее терзания и, немного подумав, обратился к сестре со следующими словами:

– Поскольку ты много знаешь об Осборнах, Эмма, и, кажется, умеешь хранить секреты, что, учитывая твой возраст и пол, весьма примечательно, я поделюсь с тобой своим планом, и мы посмотрим, поможет ли твой острый ум в его осуществлении. Итак, слушай: допустим, Том Мазгроув откажется признавать факт помолвки. Тогда я пригрожу подать в суд, призвав вас с мисс Осборн в качестве свидетелей. Если действительно дойдет до суда присяжных, мисс Осборн будет вынуждена явиться. Но сказать, что ей это не понравится, значит ничего не сказать. Что ж, тогда пускай ее семья употребит все свое влияние на Мазгроува, чтобы склонить его к браку: может, у них что‑нибудь и получится. В отличие от нас, Осборны смогут воздействовать на него самыми разными способами: пригрозив предать его вероломство огласке, припугнув гневом всей семьи в том случае, если он вынудит нас прибегнуть к крайностям, возможно, даже воспользовавшись связями, чтобы найти ему какое‑нибудь теплое местечко или синекуру. А покамест никому ничего не говори; я сам расскажу Маргарет все, что сочту нужным, ты же на все расспросы отвечай, что я не позволил тебе говорить об этом деле. Теперь ступай.

Эмма с радостью ушла бы к себе, но Джейн ее перехватила.

– Как долго ты там пробыла! – нетерпеливо воскликнула она, хватая девушку за плечо. – Я думала, ты никогда не выйдешь, и ни словечка не расслышала. А теперь расскажи мне обо всем.

Эмма заверила невестку, что не смеет этого делать: брат строго-настрого велел ей помалкивать, и это была чистая правда.

– Что ж, мистер Уотсон поступил весьма опрометчиво. Я его проучу: будет помнить, каково скрывать от меня тайны! Дело‑то, видно, серьезное, раз из-за него столько шума. Нет, не ходи наверх, ты нужна мне в гостиной, дитя мое.

Эмма неохотно проследовала в гостиную. Там сидели Элизабет и Маргарет, но прежде, чем Джейн успела поведать им о неправедном тиранстве хозяина дома, который отказался посвятить свою супругу в дело, которое ее не касалось, объявили о приходе утренней гостьи.

Вошедшую даму звали миссис Тернер, это была вдова в старомодном черном платье, с добродушным, но невыразительным лицом и жизнерадостными манерами.

– Итак, миссис Уотсон, – воскликнула она, – вот и вы, милы и трудолюбивы, как всегда. Ваш супруг должен благословлять свою счастливую звезду, подарившую ему такую женушку. Я всегда считала вас примером для всех хозяек и замужних дам. А какое приятное общество я тут вижу! Кто эти милые барышни? Очаровательные создания!

– Это сестры мистера Уотсона, – лаконично ответила Джейн.

– Ах да, я помню, бедные сиротки! Мисс Маргарет, прошу прощения, вас‑то я должна была узнать! Вероятно, меня обмануло черное платье, кстати весьма элегантное. Черное всегда к лицу, к тому же выгодно подчеркивает стройную фигурку мисс Маргарет. – Миссис Тернер перевела взгляд на Эмму. – Какое хорошенькое личико! Вы, должно быть, очень гордитесь своей новой золовкой, миссис Уотсон. Я не знаю ничего приятнее красивого личика. Такие милые черты! Все трое очень недурны собой – и совсем не похожи на вас, миссис Уотсон.

Хозяйка дома ответила на эту пространную речь лишь тем, что осведомилась о благополучии зятя миссис Тернер, мистера Миллара.

– О, у Джорджа все прекрасно, благодарю вас, – ответила неунывающая дама, которая, кажется, все видела в couleur de rose[16]. – Он по локоть в хмеле и солоде. Я частенько твержу, что хорошо бы ему не зарываться в работу с головой. Уверена, у Джорджа самое процветающее дело в городе. А эти чудные создания, его детишки! Вы не представляете, какие они ангелочки! Но, увы, им нужна мать. Может, вы кого порекомендуете, миссис Уотсон? – Гостья лукаво покосилась на трех барышень. – Сгодится любая милая, спокойная, здравомыслящая молодая особа двадцати шести – двадцати семи лет. Хвала небесам, Джорджу не нужно беспокоиться о кошельке, денег у него предостаточно, зато ему требуется милая и добродушная женушка, которая не будет перечить ему и изводить его деток, – вот чего он хочет.

– Что ж, – обрадовалась миссис Уотсон, – пусть приходит сюда. Я уверена, что ни одна из наших девочек ему не откажет: денег у них нет, поэтому не стоит воротить нос от того, что само в руки идет. Таким девицам не пристало привередничать, и даже самые милые из них вполне могут довольствоваться Джорджем Милларом.

– Ну конечно! Знаете, я денно и нощно уговариваю Джорджа снова жениться, а он всегда отвечает, что я сама должна выбрать ему жену, поскольку у него на это нет времени. Нынче я заставлю его прийти сюда вечером – поглядим, что он скажет.

– Милости просим, – отвечала Джейн. – Мы ждем к обеду нескольких друзей. Пусть мистер Миллар приходит вечером, когда покончит с делами. Но ни слова ему о нашей задумке: надо застигнуть его врасплох!

– Что ж, – заявила Элизабет, – я в восторге от вашего плана и честно предупреждаю вас, миссис Тернер, что сделаю все возможное, дабы понравиться вашему зятю и занять место покойной миссис Миллар. Убеждена, что он очень привлекательный мужчина и стоит того, чтобы его охмурить.

– Ай да умница! – воскликнула миссис Тернер. – Честность и прямота мне всегда по душе. Вижу, вы не такая гордячка и признаете, что вам, как и любой девице, до смерти хочется замуж. Некоторые молодые особы притворяются, будто им ничего не надо, но я‑то знаю, о чем они втайне мечтают. Я всех их насквозь вижу.

– С такой проницательной леди надо держать ухо востро, – засмеялась Элизабет. – Спросите моих сестриц, согласны ли они с вашим утверждением.

– О, мне известно, что мисс Маргарет согласна! – воскликнула миссис Тернер. – В данное время она страстно мечтает выйти замуж, и я могла бы даже сказать за кого… Тут у моего Джорджа никаких шансов.

Маргарет хихикнула и заерзала на месте.

– Подумать только, моя личная жизнь стала достоянием гласности, раз мечты бедной девушки уже известны всем. Я давно знаю, что вы опасный человек, миссис Тернер!

– Ну, мне пора: надо еще навестить Гринов. Эти барышни Грин прелестны, не правда ли? Они поразительно умны, хоть и очень бедны. Что ж, нельзя иметь все сразу. Знаете, я дразнила Джорджа тем, что он якобы влюблен в Энн Грин, и теперь он даже вида ее не выносит. Так забавно!

– Я мало знаю Гринов, – высокомерно заметила миссис Уотсон, – они не нашего круга. Осмелюсь сказать, что мыловарение – прекрасное ремесло, вот только пальцы, кажется, очень грязнятся. У нас в доме мистер Миллар барышень Грин не встретит.

Миссис Тернер не стала защищать означенных барышень от наветов милейшей миссис Уотсон, однако поспешила удалиться, чтобы вознести девушкам хвалу в их доме, уверенная, что там ее славословия будут восприняты намного благосклоннее.

Едва она покинула гостиную, как вошел Роберт со вскрытым письмом в руке и осведомился у Эммы, написала ли она письмо, как он просил. Эмма призналась, что не успела.

– Тогда сделай это немедленно, – велел Роберт, – и научись не откладывать деловые письма в долгий ящик. Всегда делай то, что следует сделать, сразу! Откладывать бессмысленно, от этого только хуже.

Эмма не пыталась оправдываться и уже собиралась выйти из гостиной, чтобы исполнить приказ, но Джейн остановила ее, предложив остаться и написать письмо при них: тут полно бумаги, перьев и чернил, и покидать гостиную вовсе не нужно.

Отвергнуть эту настоятельную просьбу Эмма не посмела, хотя подозревала, что Джейн руководствовалась лишь надеждой добыть какие‑либо сведения о вышеупомянутом письме. Тем временем Роберт, подойдя к Маргарет, показал ей послание, которое держал в руке, и попросил прочесть его.

– О, ты так добр! – воскликнула Маргарет, ознакомившись с содержанием письма. – Как любезно с твоей стороны, что ты принял все это близко к сердцу. Ты, который всегда сомневался в правдивости моих слов! Я рада, что ты наконец мне поверил. Теперь, надеюсь, Том смягчится, и мои поруганные чувства снова возродятся и расцветут!

– Не говори о поруганных чувствах, – отрезал Роберт, – и не докучай мне всякой чепухой. Научись, если сможешь, относиться к делам по-деловому и в подобных вопросах старайся рассуждать разумно и здраво. Как думаешь, Мазгроув согласится с таким толкованием событий?

– О, без сомнения. По крайней мере, я в этом уверена. А если не согласится? Что ты тогда будешь делать?

– Судя по всему, – ответил Роберт, – Эмма и мисс Осборн слышали, что произошло между вами, и, поскольку они обе смогут выступить в качестве свидетелей, любой суд присяжных в графстве, безусловно, вынесет вердикт в твою пользу и предпишет значительное возмещение ущерба.

Маргарет в изумлении воззрилась на брата, а затем проговорила:

– Мисс Осборн и Эмма, ты уверен? – И, повернувшись к Эмме, воскликнула: – И где же вы были, хотела бы я знать?

– Мы были скрыты от ваших взглядов апельсиновыми деревьями, – призналась ее сестра, – и потому невольно слышали все, что вы говорили.

– Так вы подслушивали! Хорошенькое дельце! Достойное поведение, нечего сказать! И это ты, которая вечно твердит о приличиях, честности и тому подобном! А на поверку ты оказалась ничем не лучше прочих, – злобно прошипела Маргарет.

– Я страшно сожалею, – пролепетала Эмма со слезами на глазах, – если огорчила тебя, но, как бы странно это ни звучало, я ничего не могла поделать.

– О, разумеется, ты ничего не могла поделать, когда представился случай утолить любопытство, – продолжала Маргарет, вскидывая голову. – Впрочем, прежде чем я решусь снова открыть рот, я не премину убедиться, что в комнате нет тебя. Подслушивать! Какая подлость!

– Поразительно, – вмешалась миссис Уотсон, которой не терпелось разобраться в происходящем, – сколь неожиданно выяснилось, что Эмма все знала, ведь Маргарет так долго пыталась добыть хоть какие‑нибудь доказательства своей правоты. Почему же Эмма не сообщила об этом раньше?

– Еще поразительнее, – перебила ее Элизабет, – что Маргарет так рассердилась, неожиданно заполучив то, что хотела. Эмма давным-давно поведала мне о неловкой ситуации и сообщила, что мисс Осборн по некоторым причинам попросила ее никому ничего не говорить. Но из того, что я узнала от Эммы, мне известно, что они подслушали разговор Тома с тобой, Маргарет, совершенно случайно, не имея возможности избежать этого.

– А поразительнее всего то, – презрительно заметил Роберт, – что женщины не способны придерживаться сути дела и вечно сбиваются на темы, не имеющие никакого отношения к главному вопросу. Какая тебе разница, Маргарет, когда, как и почему был подслушан твой разговор с Мазгроувом? Ведь благодаря этому ты сможешь разжиться двумя-тремя тысячами фунтов! Неужели тебе важно, с какой целью Эмма вас подслушивала, если это имеет для тебя столь выгодные последствия?

Маргарет надулась и пробормотала в ответ нечто невнятное.

Затем брат принялся втолковывать ей, почему мисс Осборн решила вмешаться в дело, и, к большому неудовольствию Эммы показав письмо, полученное утром из Лондона, сообщил, каков, по его мнению, должен быть ответ. Чувства, которые испытала Маргарет, можно было описать как весьма комичное сочетание радости и негодования.

Она была чрезвычайно довольна тем, что о ней говорят и что она удостоилась чести фигурировать в переписке мисс Осборн. Перспектива стать истицей в судебном процессе, кажется, будоражила ее воображение не меньше, чем предполагаемое замужество. С другой стороны, Маргарет почувствовала себя униженной, когда неверность Тома Мазгроува оказалась столь очевидной и несомненной. Ее раздражала, безумно раздражала мысль о сопернице, и едва ли ожидаемое возмещение ущерба могло служить утешением после такого оскорбления. Когда миссис Уотсон отпустила несколько язвительных замечаний о том, что Маргарет переоценила силу своего обаяния, вид у той сделался очень глупый и злобный, а Роберт добавил:

– Я с самого начала не сомневался, что этот тип был пьян, когда делал предложение, но теперь уже все равно.

Эмма была счастлива, когда, закончив письмо, смогла ускользнуть из дома, отправившись прогуляться с Элизабет. У Джейн имелись для золовок кое‑какие поручения в городе; выполнив их, сестры направили стопы на окраину, к зеленеющим полям и живописным проселкам, чтобы, любуясь первыми весенними цветами, освежить лица и мысли. Подобные прогулки дарили обеим истинную радость и давали силы переносить бесчисленные мелкие пакости, которыми досаждала им миссис Уотсон. Как считала Эмма, пока у нее имеется возможность наслаждаться долгими спокойными беседами с любимой сестрой, вдыхать свежий воздух и получать простое, ничем не омрачаемое удовольствие, созерцая труды Провидения, она не совсем обездолена и должна быть благодарна за это: ее положение, несмотря на все тяготы, не столь уж плачевно по сравнению с невзгодами иных людей, а значит, ей следует научиться ценить удобства, которых она по-прежнему не лишена.

И Эмма старалась действовать в соответствии с этими соображениями. Когда Элизабет захотела ненадолго вернуться в прошлое и заговорила о мистере Говарде и миссис Уиллис, у младшей сестры хватило мужества отказаться от этого опасного удовольствия и выбрать иную тему для беседы.

Сестры припозднились и возвратились домой лишь после половины пятого, обед же подавали в пять часов. На лестнице они столкнулись с донельзя взбудораженной невесткой.

– О господи! Я из-за тебя как на иголках, Эмма! – воскликнула Джейн. – Куда ты запропастилась? Я хочу, чтобы ты одела Жанетту и завила ей волосы, у Бетси нет времени этим заниматься – ей нужно причесать меня. Я тут уже заждалась, пока вы праздно блуждали по полям, совсем не думая о том, что мне требуется помощь!

– Прости за причиненное беспокойство, но я понятия не имела, что нужна тебе, – извинилась Эмма. – Чем я могу помочь?

Кроткий ответ девушки и ее доброжелательность обезоружили и усмирили бы любой гнев, но Джейн по натуре была такова, что уступала лишь при яростном сопротивлении, а когда ей не перечили, становилась все воинственнее. С Элизабет, которая при каждом случае смело высказывала свое мнение, миссис Роберт держалась куда покладистее, Эмму же нещадно тиранила, ибо не боялась нарваться ни на дерзкое и неожиданное возражение, ни на бунтарский отпор, ни даже на недовольный взгляд. В итоге Эмма отправилась в детскую, чтобы исполнять при своей маленькой племяннице обязанности горничной, тогда как служанка, на которую изначально были возложены эти заботы, занялась туалетом хозяйки дома.

Наконец миссис Уотсон, разряженная, насколько позволял траур, заглянула в детскую и увела маленькую дочку, позволив наконец золовке и самой переодеться к обеду.

Спустившись в гостиную, Эмма застала Джейн за беседой: та жадно ловила каждое слово важного сельского джентльмена, ради которого и устроили званый обед. Этот широколицый дородный мужчина с идеальной точностью занимал все кресло, в котором сидел. Любезности миссис Уотсон, как показалось Эмме, он выслушивал с подспудным нетерпением, ибо явно проголодался. Всякий раз, как перед очередным гостем распахивалась дверь, впуская в гостиную аппетитные запахи из кухни, он с особым удовольствием вбирал в себя эти ароматы, а затем, насладившись пряным духом, испускал вздох, полный довольства и приятного предвкушения. Трепещущие воланы, развевающиеся локоны и наигранные взрывы веселья миссис Уотсон, пытавшейся развлечь гостя, оставляли того совершенно равнодушным, ибо все его помыслы были сосредоточены на предстоящей трапезе.

Роберт Уотсон стоял у камина и разговаривал с угрюмым, сумрачным молодым незнакомцем, который, судя по всему, полагал, будто оказал Уотсонам такую честь своим посещением, что может больше ничем себя не утруждать и обязан сохранять нарочито отсутствующий вид, ибо положение, в коем он очутился, ущемляет или по меньшей мере ставит под угрозу его достоинство.

Тут же находился и худощавый бледный юноша, еще не мужчина, но уже не мальчик, который болтал с Маргарет с непринужденностью и словоохотливостью старого знакомого. Эмма, припомнив, как Джейн и Маргарет упоминали о некоем мистере Альфреде Фримантле, происходившем из «весьма почтенного сельского семейства» и отданном в учение к мистеру Уотсону, заключила, что сейчас перед ней именно он. Придя к этому выводу, она села рядом с Элизабет; юноша сразу же театрально встрепенулся и воскликнул, притом отнюдь не самым тихим голосом:

– Ради всего святого, кто это необычайно прекрасное создание?

– Всего лишь Эмма, моя сестра Эмма, – с явной досадой ответила Маргарет. – Вам она кажется красивой? Я бы так не сказала.

– Она божественно краснеет, – продолжал восхищаться мистер Фримантл, не сводя глаз с младшей мисс Уотсон. – Какой великолепный цвет лица! И имя – Эмма… прелестная Эмма.

Его дерзость отчасти позабавила и вместе с тем почти рассердила Эмму. Будь мистер Фримантл чуть постарше, она дала бы волю гневу, но он казался таким юнцом, что Эмма списала его нахальное поведение на мальчишеское невежество, хотя сам он, конечно, не поблагодарил бы ее за столь снисходительное суждение.

Мистер Фримантл несколько минут в упор разглядывал Эмму, после чего встал, пересек гостиную, и с такой тяжеловесностью опустился на стул рядом с ней, что грузность этой хрупкой с виду фигуры поразила девушку. В следующее мгновение юноша уже обращался к ней со словами:

– Я только что испытал восхитительное чувство, мисс Эмма Уотсон. Своим обликом вы сразу же напомнили мне кузину, с которой нас жестоко разлучили несчастливые обстоятельства. Бедняжка… Вы и представить не можете, как обворожительна она была.

– Вот как? – ответила Эмма, которая была готова в любой момент как признать справедливость утверждения собеседника, так и оставить эту тему. Однако у мистера Фримантла были другие намерения.

– Напоминание об отсутствующем друге всегда приятно и сладостно… Надолго ли вы задержитесь в Кройдоне, мисс Эмма Уотсон?

– Трудно сказать.

– И вы действительно обитаете в том же доме, где я коротаю свои унылые дни, но эти завистливые стены скрывают вас от моего взора! Разве не обидно?

– Ничуть, – ответила Эмма, не в силах сдержать улыбку при виде нелепой выспренности юнца. – Я вовсе так не думаю.

– Миссис Уотсон – чудовищная зануда. Уверен, с этим‑то вы согласитесь.

– Она моя невестка, – заметила Эмма.

– Да, знаю, именно по этой причине вы и должны ее ненавидеть. Лично я терпеть не могу свою невестку.

– Значит, вы считаете ненависть к невесткам непреложным правилом, раз предполагаете ее у меня?

– Я уверен, – ответил юноша, – что мы с вами близки по духу: судя по повороту вашей головы, блеску глаз, изгибу верхней губы, вам несомненно знакомы чувства, переполняющие вашего покорного слугу.

– Сегодня чудесная погода, – проговорила Эмма, намеренно выбрав самую банальную тему в качестве ответа на его напыщенную речь.

Мистер Фримантл явно был удивлен и озадачен. Затем медленно произнес:

– Боюсь, мы все же не родственные души… Вы любите музыку?

– Очень, – ответила Эмма, решив придерживаться лишь самых обычных тем.

Юноша вскинул глаза и на мгновение отвернулся, откинувшись на спинку стула и высоко задрав подбородок, одновременно тщательно расчесывая волосы пальцами. Однако немного погодя он вновь перешел в наступление:

– Я подозреваю, что вы потешаетесь.

– Прошу прощения? – спросила Эмма, в свою очередь озадачившись.

– Я подозреваю, что все это время вы насмехаетесь надо мною.

– О… – только и протянула она.

В этот момент объявили, что обед подан, и, пока дородный джентльмен медленно вылезал из кресла, чтобы сопровождать миссис Уотсон в столовую, новый знакомый Эммы молол у нее над ухом совершеннейшую чепуху:

– Подумать только, разумные, мыслящие существа низводят себя до уровня диких зверей, предаваясь так называемым застольным удовольствиям! Они добровольно собираются вместе только для того, чтобы поесть, попирают свои мыслительные способности, проводя по два часа за жареной бараниной или яблочным пирогом! Право, это непостижимо. Позвольте мне сопровождать вас и вашу прелестную сестру Маргарет к обеденному столу. Милейшая мисс Маргарет, – и мистер Фримантл протянул ей руку, – мое блаженство не поддается описанию. Между вами обеими я точно среди прекрасных роз!

За обеденным столом миссис Уотсон предстала во всем своем блеске. Обед действительно удался на славу, и, когда почетный гость вдохнул аромат супа, по благодушному выражению его лица стало ясно, что он весь в предвкушении предстоящего пиршества. Миссис Уотсон избрала тактику, сообразную обстоятельствам. Она без устали потчевала гостя лучшими яствами: он получал самый лакомый кусочек каждого блюда. Стороннего наблюдателя могла бы позабавить борьба между деловыми интересами и любовью к себе, время от времени отражавшаяся на лице Роберта. Его аппетит вступил в противоречие с проводимой им политикой. Хозяину дома было трудно уступить первенство за собственным столом другому чревоугоднику и невыносимо видеть, как его жена щедро угощает другого мужчину; и, хотя он признавал правильность, целесообразность и уместность подобного поведения, у него кошки скребли на сердце. Ему было не жаль внимания, лести и обворожительных улыбок, расточаемых Джейн, но он не мог без вздоха отказаться от отборной части тресковой головы, самой большой порции фрикасе из сладкого мяса и фаршированного печенью правого крылышка весеннего цыпленка.

Впрочем, мистер Альфред Фримантл почти не оставил Эмме времени для подобных наблюдений. Сев рядом с нею, он окружил ее назойливыми знаками внимания, которые почитал весьма изысканными: беспрестанно приказывал лакею принести ей овощей, уговаривал попробовать каждое блюдо, стоявшее на столе, подавал соль, наполнял ее бокал вином до самых краев, утверждая, что дамы любят полные чарки. И все это время нашептывал ей на ухо самые избитые глупости о том, как он предан прекрасному полу, усерден в выполнении своих devoirs[17] и так далее. Эмма его не поощряла, но он в том и не нуждался. Мнивший себя сердцеедом и привыкший считать себя выше своих собеседников, мистер Фримантл был твердо убежден, что Эмма молчит не потому, что недовольна кавалером, а из застенчивости, и ни на секунду не допускал мысли, что его общество ей не по нраву.

Вследствие этого обед показался Эмме очень скучным, но наконец она получила свободу: миссис Роберт подала знак, и четыре дамы вернулись в гостиную. Как только они очутились там, Маргарет с яростью обрушилась на Эмму за ее скандальный флирт с мистером Фримантлом. Последний считался поклонником Маргарет, и она не могла безропотно отдать его другой. У завистницы не хватало духу спокойно смотреть, как вниманием ее давнего знакомого, все слова и восхищенные взгляды которого прежде принадлежали ей, завладевает другая женщина, ибо, пробыв пару зим первой красавицей маленького квартала, Маргарет до сих пор приписывала себе неотразимое обаяние и совершенно не замечала того очевидного для всех окружающих обстоятельства, что почти утратила былую красоту. Ее расцвет был недолог. Слишком раздражительная, Маргарет не сумела сохранить девическую округлость, необходимую для того, чтобы выгодно подчеркнуть цвет лица, и рано лишилась и румянца, и белизны кожи, составлявших ее главное очарование.

Теперь никакие ее уловки уже не могли покорить Альфреда Фримантла. Свежее личико и то удивленное безразличие, с которым Эмма выслушивала его комплименты и заранее заготовленные шутки, придавали младшей мисс Уотсон неодолимую притягательность. Юноша превозносил ее пикантную свежесть и восхитительную невинность и рассуждал о том, как приятно познакомиться со столь неискушенной в жизни юной красавицей. Он и не подозревал, что немногословность мисс Эммы, которую он объяснял незнанием жизни, вызвана исключительно ее справедливой оценкой ничтожества собеседника, а полное отсутствие интереса к нему является следствием неумеренной лести, на которую он не скупился.

Однако Эммины заявления о безразличии к мистеру Фримантлу и уверения в том, что она считает его положительно неприятным, не произвели никакого впечатления на Маргарет. Та считала слова сестры обычными отговорками и не верила, что мистер Альфред Фримантл способен переметнуться от одной девицы к другой, прежде незнакомой, без какого‑либо поощрения со стороны последней.

Джейн, никогда не упускавшая возможности придраться к Эмме, которой она явно завидовала, вступилась за Маргарет, следствием чего явилась долгая, серьезная лекция, прерванная лишь приходом вечерних гостей. Правда, Элизабет, которая, хоть и очень уважала невестку, не настолько боялась ее, чтобы воздержаться от возражений, отчасти парировала упреки, которыми осыпали Эмму. Она принялась рьяно защищать младшую сестру, и неизвестно, сколь долго продолжался бы спор, если бы не появление мистера Джорджа Миллара, прибывшего в сопровождении своей юной сводной сестры.

Эмма, вынужденная скрывать навернувшиеся на глаза слезы, стремясь избежать дальнейших нападок, села как можно дальше от вышеупомянутого джентльмена и занялась каким‑то рукоделием, которое выполняла для миссис Уотсон. Впрочем, она не могла сдержать любопытства, которое скоро привлекла молоденькая гостья, увиденная Эммою впервые. Энни Миллар не была красива по общепринятым меркам, но у нее было такое живое и бойкое личико, что она легко могла бы отобрать пальму первенства у двадцати признанных красавиц. Ее манеры в точности соответствовали наружности. Живая, лукавая и притом лишенная всякого притворства, мисс Миллар, казалось, не знала, что такое скованность и робость. Она говорила все, что было у нее на сердце, но сердце это было переполнено благодушием и добротой, так что в нем не оставалось места для злобы и недоброжелательства.

– Ну, миссис Уотсон, – воскликнула она, – я узнала, что вы пригласили на вечер моего брата, и сама пригласила туда же себя! Не понимаю, почему меня обошли. Однако, будучи уверена, что вы всегда рады меня видеть, я надела одно из лучших своих платьев – и вот я здесь! А теперь я жду, что вы произнесете в ответ любезную речь.

Мисс Миллар не сомневалась, что удостоится любезной речи: мистер Джордж Миллар был слишком влиятельным в своем кругу человеком, чтобы можно было хоть в малейшей степени пренебречь его сестрой. У него имелось большое состояние и щедрый нрав. Он был вдовцом и очень любил сестру, поэтому Энни твердо рассчитывала на любезности и радушный прием и принадлежала к числу тех людей, коих миссис Уотсон принимала у себя с величайшей охотою.

– Мне очень хотелось познакомиться со всеми сестрами Уотсон, – добавила мисс Миллар, – и я рискнула бы прийти сюда, даже опасаясь, что вы не обласкаете, а обругаете меня. Я всегда завидовала тем, кому посчастливилось иметь сестру, и считаю такое родство самым чудесным на свете.

– Полагаю, ваш братец с вами согласен, – сказала миссис Уотсон, мило улыбаясь.

– Разве, Джордж? – усмехнулась мисс Миллар. – Нет-нет, брат считает меня самой обременительной из всех своих подопечных и всеми силами старается избавиться от заботы обо мне, препоручив ее кому‑то другому. Не могу передать вам, сколько усилий он прилагает, стремясь переложить это бремя на какого‑нибудь бедолагу.

Услышав такое, Джордж Миллар покачал головой, а его младшая сестра лишь улыбнулась в ответ и продолжала:

– До сих пор я разгадывала все его уловки и счастливо избегала западни. Но не знаю, долго ли еще мне будет сопутствовать удача.

– Что ж, мисс Миллар, сегодня вечером представится удобный случай, – объявила миссис Уотсон, – ибо среди наших гостей есть молодой холостяк, который, я полагаю, готов сдаться на милость любой девицы, которая возьмет на себя труд подцепить его. И если вы сочтете, что он того стоит…

– Ваш гость должен сильно отличаться от всех мужчин, которых я знавала прежде, – перебила ее Энни. – Вы, вероятно, имеете в виду вашего обворожительного молодого клерка, мистера Альфреда Фривольного, как я его называю?

– О боже, нет! – воспротивилась миссис Уотсон. – Речь совсем о другом мужчине. Он весьма богат. У него большое имение в Суффолке, великолепное поместье… И никаких сестер, способных встать у вас на пути. Прекрасный дом, почтенное семейство – полагаю, одно из первых в графстве, а также превосходная репутация.

– Могу я узнать имя этого завидного жениха? – осведомилась мисс Миллар, изображая живейший интерес.

– Грант. Мистер Генри Грант. Уверена, вы будете очарованы.

– Опишите его. Я довольно требовательна к внешности.

– Что ж, назвать его красавцем я не могу, но он очень смуглый. И очень светский человек – истинно светский, уверяю вас.

– Веселый? – спросила Энни.

– Возможно… Не уверена, что когда‑либо с ним разговаривала.

– Прелестно! – воскликнула Энни. – Он у вас обедает, однако ни разу к вам не обратился! Судя по всему, он образчик благовоспитанности, поистине венец аристократизма. Расскажите мне еще что‑нибудь об этом чаровнике. Ему нравятся дамы?

– Не могу сказать. В настоящее время он, кажется, немного их стесняется, но тем легче будет его подцепить.

– Да, при известном старании. Признаюсь, ваше заманчивое описание воодушевило меня.

– И я уверена: если вы возьметесь за мистера Гранта, успех вам обеспечен, – продолжала миссис Уотсон.

– Благодарю вас, моя дорогая, за столь обнадеживающее мнение. Боюсь, вы слишком высоко оцениваете мои способности, – рассмеялась Энни, с насмешливой церемонностью кланяясь хозяйке. – Неопытная юная барышня вроде меня не может рассчитывать на такой грандиозный триумф, как пленение смуглого мистера Гранта, обладающего большим имением и презирающего женщин. Не стоит ждать от меня такого достижения.

– Право, я не сомневаюсь, что вам удастся его покорить! – с жаром воскликнула миссис Уотсон.

– Тогда научите меня, с чего начать. Как сделать первый шаг?

– Я посоветовала бы вам обратить на себя внимание мистера Гранта какой‑нибудь эффектной позой, поскольку он любит живопись. Элегантный жест сразу привлечет его взор, – бесхитростно ответила замужняя дама.

– Что ж, дайте-ка я поупражняюсь, – прощебетала мисс Миллар, принимая жеманную позу. – Так сгодится? А так? Достаточно ли я пленительна сейчас? Что мне идет больше: томность или живость?

– Вы, я вижу, решили превратить все в игру, – насупилась миссис Уотсон. – Неужели ничто не заставит вас хорошенько присмотреться к холостяку? Или вы и сами такая же ревностная поборница безбрачия? О, вы совершенно правы! Свобода, чарующая свобода! Ее начинают ценить, лишь принеся в жертву, подобно мне. Ах, вы совершенно правы, однако так прелестны, что я не удивлюсь, если вас все же попытаются покорить.

– Вы слишком любезны, миссис Уотсон, – с притворной серьезностью проговорила мисс Миллар, встала с кресла и, приблизившись к Эмме, начала знакомство с того, что принялась восхищаться ее рукоделием.

Эмма почти боялась заговаривать с гостьей, опасаясь снова вызвать гнев невестки, но Энни Миллар так приглянулось лицо мисс Уотсон, что оттолкнуть ее было невозможно. Оживленная болтовня новой знакомой вскоре отвлекла мысли Эммы от неприятной сцены, происшедшей недавно, и приятная беседа меж ними продолжалась в течение получаса. Тем временем миссис Уотсон с благоразумной предусмотрительностью усадила Элизабет играть в триктрак с Джорджем Милларом; оживленный разговор, завязавшийся под перестук костей, дал понять, что все идет как надо, и хозяйка дома оставила молодых людей наедине, чтобы они могли продолжить знакомство.

Вскоре после этого к дамам присоединились джентльмены: мистер Грант шел первым, словно желал произвести впечатление своим появлением. Он оглядел помещение и, убедившись, что здесь нет достойных собеседников, нашел пристанище в небольшой комнатке, примыкающей к гостиной и освещенной одним-единственным фонарем.

Мисс Миллар еле заметно пожала плечами и выразительно посмотрела на Эмму, но сказать ничего не успела, ибо в этот момент к ним подошли Маргарет и мистер Фримантл. Последний отвесил Энни изысканнейший поклон и воскликнул:

– Мисс Миллар, клянусь всем счастьем и блаженством на земле, какая неожиданная радость!

Упомянутая особа, кажется, так не считала; приняв холодный и безразличный вид, она небрежно ответила на приветствие.

– Если бы я владел карандашом и мог изобразить прелестную группу, что находится передо мной! – с деланым восхищением продолжал юноша. – Настоящие грации! Право, они заслуживают того, чтобы их запечатлели в мраморе или на полотне. По крайней мере, в моем сердце этот образ останется навеки.

Маргарет хихикнула, Эмма сохранила невозмутимый вид, а Энни презрительно улыбнулась и уточнила:

– Как вы сказали, мистер Фримантл? Умоляю, повторите последнюю фразу, дабы я могла заучить ее наизусть.

Разумеется, человеческой природе претит произносить одну и ту же фразу, особенно цветистую, дважды, ибо ее успех нельзя повторить. Энни прекрасно понимала, что не найдется более действенного способа проучить мистера Фримантла. Вид у юнца сделался очень глупый, и он уклончиво пробормотал:

– Я лишь… лишь имел в виду, что никогда не забуду этот образ.

– Вот как! – воскликнула насмешница. – И только‑то? Простите, что вынудила вас повторить это.

– Мисс Миллар слишком привыкла к поклонению, чтобы мои робкие комплименты вызывали у нее хоть какое‑то чувствование, – обиженно заметил мистер Фримантл. – Она презирает таких скромных почитателей, как ее несчастный преданный слуга.

– Прошу прощения, – возразила Энни, – но я никогда не презирала скромность, совсем напротив. А ваши ошеломительные любезности, право, вызывают у меня такое разнообразие «чувствований» – под коими, полагаю, вы подразумеваете чувства, – что я положительно теряюсь.

Мистер Фримантл, вообразив, что она и впрямь хочет ему польстить, обнажил в улыбке едва ли не все зубы. Однако, разговаривая с Энни Миллар, он никогда не мог отделаться от ощущения, что она потешается над ним, и потому не чувствовал себя с нею непринужденно.

– Прошу, спойте для нас, – вкрадчиво промолвил он немного погодя. – Слушать, как вы поете, – подлинное блаженство! Умоляю, исполните «Лесные цветы» или еще какую‑нибудь из ваших очаровательных шотландских песенок.

В ответ Энни лишь поджала губы и слегка кивнула, после чего, повернувшись к Эмме, заговорила с нею о музыке. К обществу присоединились еще несколько человек, и по гостиной был пущен поднос с чаем и кексами. Мистер Фримантл настоял на том, чтобы собственноручно подать каждой из барышень «освежающий напиток», как он именовал чай, отпустив множество довольно глупых шуток по поводу количества сахара, потребного каждой из них.

– Взгляните на этого человека, – прошептала Энни, указывая на мистера Гранта, судя по всему, крепко уснувшего на диване в комнатке, примыкающей к гостиной. – Может, накинуть ему на голову плащ, чтобы никто не потревожил его сон? О! Смотрите, что я сейчас сделаю!

И, тихонько прокравшись в комнатку, она осторожно погасила фонарь, после чего вышла, закрыла за собой дверь и, придвинув к ней стул, уселась на него, оставив мистера Гранта почивать в полной темноте, чтобы, как она выразилась, какой‑нибудь нахальный гость случайно не разбудил его. Миссис Уотсон не заметила дерзкого маневра, но Маргарет и Эмма тихонько захихикали, а Альфред, зайдясь от смеха, упал на диван и стал в экстазе кататься по нему.

Джордж Миллар, сидевший за столом рядом с диваном, огляделся.

– Что ты натворила на сей раз, Энни? – с подозрением осведомился он.

– Я? – воскликнула та с хорошо разыгранным удивлением. – Да я же самая тихая и благовоспитанная барышня на свете! Подобные подозрения унижают меня и бросают тень на тебя, Джордж. – И Энни с видом оскорбленного достоинства скрестила руки на коленях и уставилась прямо перед собой.

Джордж вернулся к триктраку, а мистер Альфред Фримантл, придя в себя, занял место рядом с мисс Миллар. Он полюбопытствовал, долго ли она намерена держать несчастного во тьме. Мисс Миллар ответила, что мистер Грант попал в темницу и должен будет оставаться там до тех пор, пока не попросит, чтобы его выпустили на свободу, ведь еще никто не слыхал его голоса и ей не терпится выяснить, умеет ли он вообще говорить.

Вскоре к ним подошел кто‑то из гостей и от имени миссис Уотсон попросил мисс Миллар спеть для них.

Энни обладала редким умением уступать просьбам без жеманства и петь без аккомпанемента, а потому, как только хозяйка дома выразила желание послушать гостью, тотчас согласилась и, к огромному удовольствию всех присутствующих, исполнила несколько чудесных старинных баллад. Она не покинула свой пост, оставшись сидеть спиной к двери, и в середине второй песни из маленькой комнаты, где был заточен мистер Грант, донесся грохот, а вслед за ним – сердитые громкие возгласы. Все подались вперед, удивленно и недоуменно восклицая. Мисс Миллар не прекратила петь и не сдвинулась с места, взмахом руки она отогнала наседавших на нее гостей и с непоколебимым самообладанием закончила песню. Но когда в соседней комнате незнакомый голос неожиданно подхватил куплет, все были поражены еще сильнее и настояли на том, чтобы открыть дверь и увидеть менестреля. Тут перед ними предстал мистер Грант, опиравшийся на один стул, тогда как другой, валяющийся рядом, объяснил грохот, который недавно привлек внимание всей компании. Мистер Грант, разумеется, пребывал в полной темноте и казался очень сонным и вялым: с трудом верилось, что именно он издавал мелодичные звуки, которые все только что слышали. Те, кто был знаком с этим джентльменом настолько, чтобы обратиться к нему, тотчас засыпали его вопросами: как он попал в этот закуток и почему сидит в потемках? Однако мистер Грант не сумел дать никаких разъяснений. Он знал только, что проснулся на диване в полной темноте и решил, будто он в постели, пока не скатился на пол, издав оглушительный грохот, и теперь был совсем не прочь узнать, всех ли своих гостей миссис Уотсон запирает в темноте.

Хозяйка вечера, выступив вперед, рассыпалась в извинениях и сожалениях. Она понятия не имела, кто закрыл дверь: должно быть, это произошло по чистой случайности. Она была потрясена, опечалена и надеялась, что подобное больше не повторится.

На протяжении всей сцены с лица Энни Миллар не сходило выражение совершенного простодушия и неведения, что не могло не вызывать восхищения. При виде этой невинной овечки никому бы и в голову не пришло, что она причастна к несправедливому заточению бедного мистера Гранта. Он же, со своей стороны, так крепко и непритворно заснул, что не имел ни малейшего понятия о личности злоумышленника. Зато Альфред Фримантл навлек на себя большое подозрение безудержным смехом и саркастическими замечаниями в адрес пленника. Вскоре после этого поставили карточные столы, и остаток вечера компания коротала за различными играми.

Прощаясь с Энни Миллар, Эмма чувствовала, что ей хотелось бы поближе узнать новую знакомую, а на следующее утро обнаружила, что ее стремление, по-видимому, будет удовлетворено, поскольку молодая особа заглянула к Уотсонам еще до полудня и выразила живейшее желание продолжить знакомство с обеими сестрами. Маргарет, которую мисс Миллар знала раньше и к которой, разумеется, не питала особого расположения, судя по всему, была не намерена присоединяться к двум другим мисс Уотсон, которым Энни предложила прогуляться. Зависть и неприязнь, которые возбуждала в Маргарет любая хорошенькая девица, в случае Энни Миллар были особенно сильны, и она, естественно, старалась избегать этой особы.

Миссис Роберт вошла в комнату как раз в ту минуту, когда мисс Миллар уговаривала Элизабет и Эмму отправиться с ней на прогулку. Уяснив, в чем дело, Джейн, будучи особенно сердита на Эмму за восхищение, которое та вызвала накануне вечером, немедленно вмешалась в разговор:

– Право, моя дорогая мисс Миллар, с вашей стороны весьма любезно предложить девочкам прогуляться, и я не сомневаюсь, что они чувствуют себя чрезвычайно обязанными вам, однако Эмма не сможет принять приглашение. Как ни жаль мне отказывать вам в какой‑либо просьбе, нынче я не могу дать согласие. Сегодня утром Эмма вынуждена будет остаться дома: у нее много дел, которые нельзя отложить, а посему ей придется отказаться от предлагаемого вами удовольствия.

Эмма изумилась, услыхав заявление невестки, поскольку ведать не ведала ни о каких срочных делах, которые вынуждали ее остаться дома. Она растерялась, не зная, что ответить, мисс Миллар же вкрадчиво спросила:

– Почему бы вам не отложить свои дела до вечера, а сейчас отправиться вместе с нами? Что за неотложные заботы у вас могут быть?

– Полагаю, я нужна невестке, – пролепетала Эмма, краснея и запинаясь. – А если так, я, конечно, должна остаться.

– А я‑то решила, что вас приговорили к какому‑то искупительному наказанию, и уже вообразила себе нечто удивительное и романтичное, но, право, мне кажется, вы могли бы отложить свои занятия и составить нам компанию.

– Вы необычайно добры, – снова вмешалась миссис Уотсон, – но там, где речь идет об очень молодых особах, абсолютно необходимы строгая дисциплина и система. Пока Эмма находится под моей опекой, я не могу допустить, чтобы она уходила из дому когда заблагорассудится, хотя если бы кто‑нибудь и мог уговорить меня сделать послабление и нарушить правила, то это были бы вы, мисс Миллар, уверяю вас.

Известие о том, что молодая особа в Эммином возрасте не может свободно действовать по собственному усмотрению, показалось Энни весьма странным. Эмма, впервые услышавшая о «правилах», прежде, насколько ей было известно, не существовавших, разделяла удивление и досаду мисс Миллар. Чувствуя, однако, что не удастся выступить против самовластия невестки, не нарвавшись при этом на настоящую ссору, Эмма начала со страхом задумываться о будущем и гадать, что же будет дальше.

– Хорошо, – заключила мисс Миллар, – если мисс Эмма не сможет пойти сейчас, скажите, когда именно я смогу рассчитывать на это удовольствие. Хоть сегодня ваши правила принесли мне разочарование, я утешаюсь тем, что в другой раз, разобравшись с распорядком дома, буду точно знать, когда смогу рассчитывать на общество вашей золовки. В котором часу Эмма совершает моцион?

Миссис Уотсон, застигнутая врасплох, не знала, что ответить. На мгновение она заколебалась, после чего заявила:

– Что ж, поскольку мне не хочется расстраивать ваши планы, в другой день я постараюсь составить расписание так, чтобы угодить вам, дражайшая мисс Миллар. А покамест советую совершить сегодняшнюю прогулку без Эммы.

Мисс Миллар со вздохом согласилась и вместе с Элизабет вышла из дома.