Куно Кремер осторожно пересек газон. Вечеринка Фреда Циннемана[28] была в разгаре, две официантки с подносами обходили гостей. Кремер взял бокал и сразу почувствовал себя увереннее, чуть менее не на своем месте.

Несколько человек были ему знакомы по фильмам. Лично он никого не встречал раньше, кроме хозяина. Он сделал вид, что изучает пестрые цветы и кактусы. До него доносились обрывки разговоров. Acapulco женcким голосом, over budget мужским, it won’t go well. Кто-то описывал пароходную качку, seasick all the time, but Myrtle did much better, кто-то сказал they start shooting next week[29], кто-то жаловался: «собиралась прислать мне рецепт яблочного штруделя, и уже два месяца не пишет!»

Он остановился. «Вы говорите по-немецки?»

Пожилая пара, слишком тепло одеты для раннего калифорнийского вечера. Она в шерстяной кофте и сапогах, он в мятом пальто. Лица у обоих бледные, изможденные.

— Ну да. К сожалению, только по-немецки и говорим. Эльза и Карл Шнайдеры. Из Зальцбурга.

— Очень приятно, — сказал он. — Куно Кремер. Из Бремена.

— Вы тоже беженец?

— Скорее классический иммигрант. Уже десять лет живу в Лос-Анджелесе.

— Работаете в кино?

— О, ничего похожего. Инженер. Джи-И.

Их лица выразили недоумение.

— General Electric. Я с Фредом в одном гольф-клубе. А вы?

— Наш сын в кино работает. Вон там стоит. Он нас сюда привез, как-то собрал деньги, добыл аффидевит[30], визу… Он оператор.

— Это который стоит за камерой и крутит ручку?

— Ручку давно никто не крутит, — ответила пожилая дама. — Уже лет десять как все электрическое, вы не знали? А еще инженер!

— У меня другая специализация, — сказал Кремер. — Как сейчас в Германии? Отец пишет, нацисты на улицах маршируют, могут избить, если попасться под руку.

— Если человек еврей, то да. И это еще не худшее. Вы еврей?

Кремер покачал головой.

— Тогда вам ничто не угрожает. Вы могли бы вернуться!

Кремер пожал плечами, будто предложение столь абсурдно, что и ответить нечего. Рядом остановилась официантка, он поставил на поднос пустой бокал и взял новый. Официантка удалилась, миновала сверкающий бассейн, перешагнула на высоких каблуках через клумбу с орхидеями.

Красивая брюнетка лет тридцати пяти протянула руку к подносу. Официантка остановилась.

— Вы танцовщица? — спросила женщина по-

английски с легким немецким акцентом.

— Точно, — ответила официантка. — Заметно, да? А вы?

— Я когда-то хотела стать актрисой. И еще много чего хотела. А потом вышла замуж. За режиссера.

— Известного?

— Там — да.

— А что он снял? — из вежливости спросила официантка. Режиссер, известный только в Европе, ее интересовал мало.

— Знаете A Modern Hero?

— Нет.

— Здесь в кино шел. Только одни выходные, увы.

— В главной роли?

— Ричард Бартельмес.

— Кто-кто?

— Вот именно.

Обе рассмеялись.

К ним подошел очень худой человек. «Тельма», — произнес он с сильным венским акцентом. «Очень рад, что вы нашли время поболтать. Однако мои гости стоят трезвые».

— Мистер Циннеман, я не Тельма. Меня зовут Дори. Тельма — моя коллега, вон она.

— Интересно, — сказал Фред Циннеман. — Но не очень. Гости ждут!

Дори закатила глаза и отправилась дальше со своим подносом.

— A Modern Hero был неплох, — сказал Циннеман по-немецки. — То и дело видно руку мастера. Кое-где.

— Да, но что толку?

— Послушай, Труда, здесь другой мир. Пальмы эти всюду, хорошего кофе нигде не найти, зато фруктовые соки — наслаждение! Знаешь, что такое манго? Просто невероятно, как вкусно. Кому нужен торт Захера, если можно каждый день есть манго!

— В каком смысле?

— Здесь прекрасно можно жить, если играть по местным правилам. Мы сбежали из ада, нам бы радоваться с утра до ночи. А мы себя жалеем, потому что приходится снимать вестерны, а у тебя, может, аллергия на лошадей. — Он помолчал и продолжил, словно сам себе: — И правда нелегко. Чихаешь все время, ночью сопишь, будто сам лошадь. Но я тебе одно скажу: и вестерн может быть великим фильмом! Ты должна помочь Г.В. понять, как тут все работает!

— Почему я?

— Ты практичнее. Он несет на себе весь балласт Старого Света. Но это недоразумение. Ты пойми, Голливуд — это не кто-то там, это теперь мы! Сьодмак[31], Премингер, Любич, Джо Мэй, я. И Пабст, если правильно подойдет к делу.

— Вы все моложе него.

— Не моложе тебя, Труда! Ты выглядишь, будто только вчера школу окончила! И знаешь, что я тебе еще скажу?

Но тут к ним подошел человек с жидкими усиками, и Циннеман замолк. Его худое тело будто еще сузилось, колени подогнулись, подбородок опустился к груди, губы растянулись.

— Дэвид! — воскликнул Циннеман по-английски. — Как замечательно, что ты пришел! Гертруда Пабст, жена моего великого коллеги. Дэвид Самуэльсон, до недавних пор Парамаунт, теперь МГМ. Как дела у Бэтти?

— Дела отлично, — сказал Самуэльсон. — Вы жена Пабста? Он здесь? Мы так им восхищаемся, особенно «Метрополисом».

— О да! — воскликнул Циннеман, опередив Труду. — Лучший фильм всех времен!

— Я прочитал твой сценарий, Фред. Я в восторге! И Ред в восторге. А уж Дэн в каком восторге!

Циннеман выпрямился, улыбка стала шире, плечи потянулись к ушам. «Рад слышать, Дейв! Очень рад! Это просто −»

— Слишком серьезно, и главный герой недостаточно симпатичный — но мы с большим удовольствием прочитали!

Улыбка на мгновение погасла на лице Циннемана, но поспешила вернуться. «Спасибо, Дейв! Это много для меня значит!»

Труда Пабст внимательно посмотрела на Циннемана, но тот не отводил взгляда от Самуэльсона и будто перестал замечать ее. Она отошла.

Прошла мимо одной группы гостей, потом другой. Билли Уайлдер[32] в ковбойской шляпе напористо говорил что-то красивой женщине; Труда решила не мешать. Она бы пообщалась еще с официанткой, но перед ней выросли двое молодых загорелых мужчин.

— Я Рон, — сказал один. — А это Закариас.

— Меня все называют Зак, — сказал другой. — Мы с Роном тут думаем — наверное, вы актриса?

Труда рассмеялась. «Нет, но когда-то хотела стать». Ей нравилось, как они на нее смотрели. Похоже, она правда еще не состарилась.

— Откуда у вас такой прекрасный английский?

— У меня была английская няня. Когда мой муж снимал «Ящик Пандоры», я переводила для… — она не смогла заставить себя произнести ее имя, — …актрисы в главной роли. И потом, я много читаю по-английски. Э. М. Форстер, Руперт Вустер, Киплинг…

— Я оператор, — сказал Закариас по-немецки. — Из Зальцбурга.

— У вас нет новостей из Австрии? С аншлюса совсем ничего не слышно.

— Мои родители только что оттуда, можете у них спросить! — Он показал на пожилую, слишком тепло одетую пару, потерянно стоящую у бассейна. — Говорят, эти рыщут по улицам шайками, евреев избивают, магазины грабят. Нашу мебель забрали. Полиция помогает грабителям выносить вещи. — Он опустил глаза и тихо добавил: — Дедушка еще там.

— Что он сказал? — спросил Рон по-английски.

— Боится за своего дедушку в Зальцбурге.

— У меня тетя в Мюнхене, — сказал Рон. — Пытается получить визу в Англию. Безнадежно. Только нобелевским лауреатам и профессиональным дворецким. И Зигмунду Фрейду.

— Скоро война, — продолжил Закариас по-немецки. — Тогда уже никому не выбраться. Франция проиграет, потом и Англию завоюют. Америка вмешиваться не станет.

— С чего бы это Франции проигрывать? — воскликнула Труда. — Такая огромная армия! Мы еще совсем недавно жили в Париже, и я вас уверяю —

Они оживленно продолжили беседу по-немецки. Рон, не понимавший ни слова, огляделся. Хорошеньких женщин масса, не могли же все быть замужем! Он прогулочным шагом направился в сторону дома, официантка протянула ему поднос, он поставил бокал, взял новый и ощутил мягкое тепло надвигающегося опьянения. Официантка была очень даже ничего. Он заметил, что она умудряется ходить по траве на шпильках.

— Актриса? — спросил он. Проверенный прием: в этом городе ответ был обычно «да», и тогда сразу находилось, о чем поговорить; а если все же случалось ошибиться, то спрошенная была тем более польщена.

— Танцовщица. Но от роли со словами я бы тоже не отказалась.

— Роль предложить не могу, увы. Я всего лишь осветитель.

— А с кем вы работали?

— С Льюисом Майлстоуном[33].

— Правда? Трудно было устроиться?

— Осветителям легко. Никакого кастинга. Никто нас не замечает, зато работа всегда найдется. — Он протянул ей руку и только через секунду понял, что жест дурацкий, она же двумя руками держит поднос. — Я Рон.

— Я Дори. Только мне нельзя болтать, я на работе.

И как раз когда он хотел сказать, что это ничего, можно встретиться позже в каком-нибудь более уютном месте, к ним подошел маленький потный лысоватый человечек. Дори протянула ему поднос, он взял бокал, повернулся к Рону и спросил: Hot enough for you?[34] Рон не ответил, и он добавил: «Я о погоде». Рон, до оцепенения расстроенный тем, что Дори ушла, все еще не отвечал. Человечек протянул руку и представился: «Куно Кремер».

Рон пожал его ладонь, оказавшуюся мягкой и влажной.

— Вы в кино работаете? — спросил Кремер. — Тут, похоже, все работают в кино. А я в General Electric.

— Здорово, — сказал Рон, чтобы что-то сказать. — Что бы я делал со своими софитами без вашего электричества!

Куно Кремер посмотрел на него без выражения.

Рон подумал, как он ненавидит вечеринки и пустую болтовню и особенно людей, прерывающих разговоры с красивыми женщинами. Потом объяснил: «Я осветитель».

Потный коротышка глядел на него в упор и все еще не отвечал.

— Мне всегда было интересно, — продолжил Рон, — как это вообще работает: вот вращаются два магнита, один в поле другого; откуда при этом возникает электричество?

— Не знаю. Я не физик. Я отвечаю за закупку сырья.

Тут и Рон не придумал, что еще сказать. Они помолчали.

— Откуда вы знаете Фреда? — спросил Рон наконец.

— С гольфа. А вы?

— Мы вместе снимали «Родс Африканский». Он был ассистентом Бертольда Фиртеля[35].

— В Африке снимали?

— Нет, конечно! — Рон еле держал себя в руках. — В студии! Никто не снимает в Африке. Зачем бы? — И, чувствуя, как подкатывается следующая волна молчания: — Извините, мне надо… Там человек, мне нужно с ним поговорить. Скоро вернусь! — Он одарил своего потного собеседника, которого ему в этот момент стало почти жаль, широкой ухмылкой. Его обеспокоенной ответной улыбки Рон уже не видел.

Кремер смотрел вслед осветителю, пока тот не остановился на другой стороне сада рядом с мужчиной в ковбойской шляпе и красивой женщиной со смутно знакомым лицом. Он вздохнул. Ему хотелось домой. Дом был совсем недалеко, там его ждал ласковый пудель по имени Харро. Кремер допил теплое, выдохшееся шампанское. А куда теперь бокал? Он глубоко втянул воздух. Пахло вечной весной. Он достал мятый платок, вытер лоб. Потом медленно подошел к Фреду Циннеману, беседовавшему с интеллигентного вида полным человеком в очках.

— …надо быть настойчивее, — говорил Циннеман по-немецки.

Кремер прокашлялся.

— Не сдаваться, — продолжал Циннеман.

— Легко тебе говорить. У тебя Оскар на полке!

— За короткометражку! Он ничего не значит!

Кремер стоял рядом, будто невидимый. Он снова прокашлялся. Потом обратился к Циннеману: «Фред?»

— Ты моложе! — сказал человек в очках. — Я не могу начинать с нуля после всего, что я сделал.

— Какое там с нуля! Все знают, кто ты!

— A Modern Hero после первых же выходных сняли с проката!

— Бывает. С каждым фильмом может случиться.

— С каждым? После провала такого масштаба второго фильма не будет! A ведь я им сразу сказал, что сценарий никуда не годится, так нет же, уломали — и теперь я виноват?

— Фред! — повысил голос Кремер.

Они замолчали.

— Я хотел попрощаться, — сказал Кремер.

Циннеман посмотрел на него, наморщив лоб.

— Куно Кремер, — сказал Кремер. — Из гольф-клуба!

— Ах да, — сказал Циннеман, явно не узнавая.

— Из Австрии что-нибудь слышно? — спросил Кремер, не потому, что это его интересовало, а потому, что на этот вопрос всегда что-нибудь отвечали.

— Мало что.

Циннеман всем телом излучал нетерпение.

— Вы герр Пабст, не правда ли? — спросил Кремер. — Я ночами уснуть не мог после «Сокровища»[36]. Такая глубокая вещь. Немецкая сказка. Вы мастер.

— Благодарю, — сказал Пабст, как будто только в этот момент заметив Кремера. — Большое спасибо!

— Вы сумрачный гений! Истинный артист снов.

— Это дела былые, экспрессионизм. Я потом работал совсем иначе.

— Знаю. Я все ваши фильмы видел. А теперь вы здесь снимать будете?

— Пока неясно. Вот из Франции снова получил предложение. Может быть, туда вернусь. В эти времена ведь никто не знает, чего ждать…

— Пожалуй, — сказал Кремер. — Но если —

«Да что ж такое!» — воскликнул Циннеман. «Опять она болтает с гостями! А напитки кто подавать будет?» Он быстрым шагом направился к официантке на высоких каблуках, которая со смехом рассказывала что-то двум молодым людям. Ее поднос стоял на столике у входа в дом.

— Вы правда все мои фильмы знаете? — спросил Пабст. Он убрал руки в карманы и с симпатией смотрел на Кремера, выдыхая сигаретный дым.

— Не оставайтесь здесь! — сказал Кремер. — Вы же видите, как здесь все устроено. Чего вы можете добиться в Голливуде?

Пабст засмеялся. «А вы что предлагаете? Вернуться в рейх?»

— Вас бы приняли с распростертыми объятиями. Вы могли бы снимать, что захотите. Любое кино.

— Покуда оно пропагандирует нацизм.

— Да нет же! Это совершенно ложное представление.

— Господи, какая наивность. Вы вообще представляете себе, что происходит в Германии?

— Представляю. И повторю вам: с распростертыми объятиями.

Пабст набрал воздуха, но осекся. Вгляделся Кремеру в лицо. «Не уверен, что правильно вас понимаю».

Кремер достал платок, протер лысину. «Никак не привыкну к этой жаре. Снег на булыжной мостовой, вот что я хотел бы увидеть! Вы нет?»

— Я не могу вернуться. Не мог бы, даже если бы хотел.

— Вы нужны Германии. Наше правительство прагматичнее, чем люди склонны полагать. Вы великий художник. Вы не еврей. И вы уже имеете опыт… Вы простите, маэстро, но я напрямую скажу. Вы имеете опыт некоторых компромиссов.

— Что-что?

— «Скандал вокруг Евы»[37]. «Владычица Атлантиды». Разве эти фильмы вас достойны? Если вы вернетесь, вам на такие компромиссы больше идти не придется.

Пабст помолчал, потом спросил: «Это ваше личное мнение?»

— Это не только мое личное мнение.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Вокруг плескались голоса.

— Как вы посмели? — тихо спросил Пабст.

— Что посмел?

— Как вы посмели взять и прийти сюда?

— Я знакомый Фреда. Мы играем в гольф. Он меня пригласил.

— Вон отсюда, или я закричу! Я всех созову!

— И что вы всем скажете? Что я выразил надежду увидеть новый немецкий фильм вашего авторства?

— Вы сейчас по морде получите, мерзавец!

— Это излишне. Совершенно ни к чему, все ведь уже сказано. Я ухожу.

Кремер сглотнул, руки его тряслись, горло пересохло. Что, если этот человек действительно попытается его ударить? Но, слава богу, на это было непохоже. Кажется, Пабст взволновался еще больше, чем он сам. Кремер отвернулся и быстрым шагом направился прочь. Пабст еще что-то говорил ему вслед, но он не остановился. Сообщение было передано, задание выполнено.

Тут перед его лицом возникла пара ботинок. Он испуганно отшатнулся и налетел на женщину, расплескавшую бокал. Та выругалась, но так, как ругаются в Америке — тихо, с вымученной улыбкой на напряженном лице. Только извинившись, Кремер понял, что перед ним кто-то ходил на руках; но тут акробат уже сделал сальто, перевернулся на ноги и поклонился. Несколько человек зааплодировали. Кремер воспользовался моментом и незаметно вышел за ворота. Выдохнул с облегчением он только тогда, когда перестал слышать за спиной звуки вечеринки.

Акробат, воодушевленный аплодисментами, прошелся колесом. Люди отскакивали в сторону. Он приземлился на ноги, но интереса публики на два номера не хватило, на этот раз никто не хлопал.

— А это кто? — спросила Труда у Билли Уайлдера.

— Надо полагать, актер. Знает, что здесь есть шанс встретить продюсера.

— Так можно получить роль?

— Он, наверное, думает, что если это не поможет, то как минимум не повредит. Но он ошибается.

Лицо у юного актера было гладкое, волевое и удивительно глупое. Он встал на одну ногу, отставил другую в сторону под прямым углом, развел руки и вытянулся на цыпочки. Труда зевнула. Алкоголь делал свое дело, впервые за долгое время ей было легко и весело. Над ними в недостижимой высоте простирался сияющий, безоблачный калифорнийский небесный свод.

К ней подошел муж. «Ты не поверишь, что только что случилось».

Она прислонила голову к его груди. Подняла к нему лицо, и земля чуть качнулась.

— Что?

Он не ответил.

— Пойдем? — спросила она. Теплый воздух пах стриженой травой. Ей вдруг захотелось остаться с ним наедине.

— Да, — сказал он, — пойдем.

Но сам не двинулся с места.