На следующий день, когда вместе с кавалькадой экспедиции генерала Гардана Роджер уехал из Варшавы, ему было о чем подумать. Ему уже давно было известно мнение Талейрана о том, что прочного мира в Европе не может быть, пока Франция и Англия не придут к приемлемому для обеих стран соглашению. Это было понятно, но совершенно неожиданным было заявление министра о том, что от пассивного сопротивления политике Наполеона он собирается перейти к таким действиям, которые станут причиной падения императора. От такого могущественного человека следует ожидать невероятных поступков.

Однако в тот момент Роджера больше занимали его собственные проблемы. Мало того, что уже полтора года он не отправлял секретной информации британскому правительству. Но после смерти господина Питта он совсем не был расположен делать этого. Чтобы его донесениям поверили, он должен был бы сообщить, что они исходят от него. А это могло оказаться чрезвычайно опасным, поскольку он издавна слыл верным сторонником Питта, в то время как члены «Министерства всех талантов» были его злейшими врагами. Поэтому было слишком рискованно доверить хотя бы одному из этих людей секрет своей двойной жизни. Роджер мог подвергнуть себя такому риску, только если бы счел посылаемые им сведения чрезвычайно важными для своей страны.

Но теперь прежнее министерство пало. Вместо него там Джордж Каннинг, что полностью меняет ситуацию. Он знает о прежней службе Роджера, они встречались много раз по разным поводам и не раз спорили о ходе войны за обеденным столом в доме Питта в Уимблдоне.

Проект Наполеона заключить союз с турками и персами, чтобы изматывать русских на юго-востоке, не наносил прямого урона Британии, но любое действие, которое вызвало бы трудности у России, вредило общему делу союзников. Если Каннинг узнал бы о намерении императора, он смог бы оказать достаточное давление на султана и шаха, чтобы заставить одного из них, а может быть, и обоих, соблюдать нейтралитет. Поэтому накануне вечером Роджер решил, что он каким-то образом должен отправить эти сведения в Лондон.

Вся проблема заключалась в том, как это сделать. Маршрут, по которому должна была продвигаться миссия Гардана, был намечен до отъезда из Финкенштейна. Поскольку Франция была в состоянии войны с Россией, они не могли двигаться через Варшаву, Львов, Одессу и оттуда через Черное море. Поэтому из Варшавы они должны направиться на юг через Краков на Будапешт, потом по Дунаю до Констанцы, а оттуда на корабле до Константинополя.

Вопрос в том, как найти человека, с которым можно отправить в Лондон эти сведения. Польша была под контролем Франции, Саксония выступала в последней войне вместе с Пруссией, но сдалась, и Наполеон обещал ей приемлемые условия, таким образом, она стала одним из его союзников.

Австрийская империя теперь соблюдала нейтралитет, но Будапешт, будучи столицей Венгрии, подчинялся Вене, поэтому там не было ни одного дипломата. Чем дальше к востоку, тем меньше возможностей; а пока он приедет в Константинополь и свяжется с британскими дипломатами, аккредитованными при дворе султана, пройдет много недель, а потом еще много – пока посланное им сообщение попадет оттуда в Лондон.

После долгих размышлений Роджер решил, что единственная возможность – попытаться это сделать в Вене. До распада третьей коалиции Британия и Австрия были союзниками. Хотя австрийцы потерпели поражение от французов, и император Франц переехал из столицы, но после подписания мира с французами он и его двор вернулись туда. Пожалуй, если Роджер попадет в Вену, могут появиться шансы решить эти проблемы.

Но Вена находится в ста сорока милях от Будапешта, а Роджер знал, что Гардан уже выслал вперед верхового, чтобы раздобыть судно и приготовить его к их приезду для дальнейшего продвижения по Дунаю; так что в венгерской столице они, скорее всего, не задержатся более двух дней.

На ночь они остановились в единственной гостинице какого-то маленького скучного городка. Старшие офицеры разместились в комнатах, младшим пришлось занять близлежащие дома, а их слугам – сараи и конюшни. Поскольку они захватили с собой пищу и поваров, то еда была сносной. После ужина Роджер обратился к Гардану:

– Мой генерал, я большой любитель путешествий и побывал в большинстве европейских столиц, но не был в Будапеште. Поэтому хотел бы провести там четыре или пять дней. Скорость передвижения вашей миссии, естественно, ограничена – все вместе мы доберемся туда еще не скоро. Поэтому я уверен, что вы не станете возражать, если я поеду завтра вперед. Тогда я смогу провести несколько лишних дней в Будапеште.

Хотя формально Роджер и принадлежал к миссии Гарда-на, у него не было постоянных обязанностей, а тот факт, что он был членом личного штаба Наполеона, ставил его в привилегированное положение. Генерал был слишком здравомыслящим человеком, чтобы конфликтовать с кем-нибудь из приближенных императора. Да и зачем противиться такой вполне безобидной просьбе. Поэтому он ответил с улыбкой:

– Разумеется, Брюк. Я желал бы и сам покинуть свою экспедицию и провести четыре или пять вечеров в Будапеште, пошлепывая по попкам красивых венгерских девушек.

В этот первый после Варшавы день они проехали около сорока миль, и Роджер прикинул, что до Будапешта они доедут не ранее чем через неделю. А он нередко скакал по сто миль в день, так что легко сможет проделать это путешествие за три дня. Таким образом, он получит четыре свободных дня и успеет съездить из Будапешта в австрийскую столицу и вернуться назад еще до того, как Гардан со своей миссией прибудет туда.

На следующий день он поднялся в четыре часа утра, оставил своего денщика следить за вещами и отправился налегке в направлении Кракова, куда приехал в тот же вечер. Самый лучший постоялый двор в этом большом городе был вполне удобным, и он с удовольствием поужинал там. Долгая дорога утомила его боевого коня, и Роджер оставил его главному конюху с тем, чтобы его передали миссии, когда она прибудет, а сам отправился дальше в почтовой карете.

Следующую ночь ему пришлось провести в жалкой гостинице; он прибыл в Будапешт в полдень 19-го числа. Решив, что он заслужил так необходимый ему отдых, он сразу же лег в постель и проспал пять часов. Проснувшись и одевшись, он сделал приготовления для следующего дня.

Еще в Финкенштейне он раздобыл у квартирмейстера мундир – один из многих, оставшихся от офицеров, умерших от ран; он был не менее элегантным, чем тот, который Роджер надел утром перед битвой под Эйлау, но совершенно новым и совсем ему впору. Но не было и речи о том, что он может нанести визит английскому дипломату в мундире французского офицера. Поэтому, достав несколько золотых монет из своего пояса, он поручил владельцу «Головы турка», где он остановился, достать ему подержанный штатский костюм хорошего качества.

К тому времени, когда он поужинал раками, сваренными с укропом, гуляшом из телятины и паштетом из гусиной печенки, обильно орошенными крепким красным вином «Бычья кровь», хозяин гостиницы успел принести множество разных предметов туалета ему на выбор. Роджер выбрал бежевые брюки для верховой езды, сюртук сливового цвета с медными пуговицами – не потому, что он ему понравился, а потому что лучше всего подошел по размеру, – желтый жилет в цветочек и серую шляпу, затем попросил разбудить его в три часа утра и отправился спать еще до десяти часов.

Отдохнув после второго пятичасового сна, задолго до рассвета на почтовой лошади он отправился в Вену. В его путешествии это был самый трудный день, потому что австрийскую столицу от венгерской отделяли сто сорок миль. В десять часов он позавтракал на почтовой станции, пока меняли лошадь. В четыре часа дня он пообедал на другой станции, а затем немного подремал в кресле. На последнем перегоне он очень устал, но, подкрепившись из фляжки с абрикосовым венгерским бренди, Роджер в восемь часов вечера въехал в Вену.

Соскочив с коня во дворе «Двуглавого орла», он бросил повод конюху, подождал слугу, чтобы передать ему маленький чемодан, который был при нем, затем ворвался в эту замечательную гостиницу. Слишком усталый, чтобы думать о еде, он заказал кварту глинтвейна и направился в сопровождении слуги прямо в свой номер. Ароматный горячий напиток принесли как раз в тот момент, когда он, скинув с себя одежду, нырнул в постель. Выпив только половину, он задул свечу и погрузился в глубокий сон.

Когда он проснулся на следующее утро, у него все болело, но ему не нужно было спешить, поэтому он сел в поясную ванну и вылил туда дюжину кружек горячей воды. Горячая ванна расслабила его мышцы, и, проведя в ней около четверти часа, он почувствовал себя совершенно готовым к предстоящему трудному дню. Он также ощутил зверский голод и заказал себе хороший завтрак. Затем попросил принести бумагу и чернила и сел писать письмо господину Каннингу.

Поздравив министра с его недавним назначением, Роджер выразил уверенность, что с его приходом министерство иностранных дел Британии будет проводить более энергичную политику, чем это было при прежнем беспомощном правительстве.

Затем он рассказал о том жалком состоянии, в котором находилась Великая Армия после Эйлау, и кратко описал цели миссии Гардана, ее возможные последствия в том случае, если миссия окажется успешной.

Вместо того чтобы подписать бумагу, он написал следующее:

«Это письмо написано тем, кто сопровождал Вас обратно в Лондон после обеда в Уимблдоне той ночью, когда соскочило одно из колес Вашей кареты и когда Вас сильно бросило в сторону, помните? – вы сильно поранили себе щеку».

Он был уверен, что Каннинг не забыл этого случая и что никто больше, в чьи бы руки ни попало это письмо, не может знать, что спутником Каннинга в тот вечер был Роджер Брук.

Посыпав песком и запечатав свое письмо, он справился о дороге в Хофбург и пошел в город.

Столица большой империи Вена давно соперничала с Парижем за репутацию самого красивого города Европы, поэтому его не удивило обилие красивых зданий, роскошных экипажей с ливрейными кучерами и форейторами и хорошо одетой публики на улицах. Дойдя до Хофбурга, он попросил одного из привратников указать ему дорогу в министерство иностранных дел. Как он и предполагал, оно находилось в одном из флигелей огромного дворца. Пройдя через два внутренних дворика, он нашел его и спросил у служащего, сидящего в высоком вестибюле, где находится английское посольство. Узнав, что оно расположено недалеко, в конце площади Марии-Терезы, он решил идти туда пешком и по пути наслаждался зрелищем прекрасных садов, окруженных замечательными домами.

Придя в посольство, он узнал, что в настоящее время английский посол не аккредитован при венском дворе, но последние десять месяцев должность полномочного представителя занимает господин Роберт Адлер. Назвав себя Джоном Хиксоном, Роджер сказал, что он английский подданный и был бы благодарен, если представитель согласится на короткое время принять его по очень важному и срочному делу.

Подождав около десяти минут, Роджер был препровожден дородным мажордомом вверх по большой мраморной лестнице в высокую квадратную комнату, богато украшенную позолотой. За большим столом сидел мужчина средних лет с пышными бакенбардами. При виде Роджера он встал. Они обменялись приветствиями, и мужчина спросил:

– Что я могу для вас сделать, господин Хиксон?

Роджер вынул письмо и произнес:

– У меня всего-навсего простой вопрос, милостивый государь: не могли бы вы переслать эту бумагу безопасным путем и как можно быстрее господину Каннингу?

Адлер поднял свои густые черные брови и сказал:

– Пересылка частной корреспонденции не является для нас принятой практикой, но поскольку ваше письмо адресовано министру иностранных дел… Могу ли я спросить, вы с ним знакомы?

– Нет, мой господин, – убедительно солгал Роджер, – но содержание письма будет, я уверен, представлять для него значительный интерес.

Посланник сделал Роджеру рукой знак сесть в кресло.

– Может быть, вы будете так любезны и объясните мне, почему вы так думаете.

Роджер сел и, улыбаясь, сказал:

– Я не хотел отнимать у вас драгоценное время и утомлять вас, господин посланник, подробностями о себе. Но поскольку вы того желаете, то объясню вам мое положение. Я являюсь главой одной из фирм, которая имеет свою долю в большом предприятии, называемом «Английский Завод», в Санкт-Петербурге. В основном мы ведем торговлю мехами; одним из лучших наших рынков является Будапешт. Недавно я там был по делам. Я свободно говорю на нескольких языках, так что, путешествуя по землям, оккупированным французской армией, я выдавал себя за немца. Однажды вечером, обедая в гостинице в Восточной Пруссии, я увидел трех французских офицеров, по всей видимости, высоких чинов, которые сидели за соседним столом. Поскольку я говорил с официантом по-немецки, они, должно быть, решили, что я не знаю их языка, и разговаривали между собой весьма свободно. Они обсуждали некий план императора Наполеона, который мог бы нанести значительный вред союзникам. Поэтому я счел своим долгом сообщить об услышанном министру иностранных дел.

– В самом деле! – Интерес посланника заметно возрос. – Но есть ли какая-нибудь причина, по которой вы не можете рассказать об этом мне?

– Никакой, господин посланник. Но поскольку дело касается Ближнего Востока, очень мало шансов, что вы сможете помешать этому проекту здесь, в Вене. Поэтому я решил, что разумнее переслать эту информацию непосредственно господину Каннингу.

С минуту посланник оставался задумчивым, затем сказал:

– Ну, раз вы приняли такое решение, я не буду вас отговаривать. Но очевидно, господин Хиксон, вы занимаете высокое положение, что позволяет вам составить свое суждение о международных делах, и очень сознательно относитесь к своему долгу перед родиной. Мне бы очень хотелось подольше поговорить с вами, поэтому я прошу вас остаться на завтрак.

Роджер поднялся. Положил письмо на письменный стол, улыбнулся и поклонился.

– Своим приглашением вы оказали мне большую честь, господин посланник, и я был бы счастлив его принять. Но с большой неохотой я вынужден отказаться, потому что я сделал крюк в сто сорок миль, чтобы отправить это письмо в Лондон; по деловым причинам я должен как можно быстрее вернуться в Будапешт. Я планирую отправиться сегодня же после полудня.

Они сердечно распрощались, и Роджеру показалось, что он достиг своей цели. Никто не узнает, что господин Роджер Брук, или полковник шевалье де Брюк, посетил Вену. Он не хотел открывать посланнику содержание своего письма, чтобы через него или его сотрудников раньше времени не стало известно, что Англия знает о планах Наполеона относительно Турции и Персии. Даже если оно будет вскрыто над паром или попадет в чужие руки по пути в Лондон, он, по крайней мере, сделал все, чтобы не узнали о его авторстве.

Покинув посольство, он бродил час или два по старой части города, на минуту зашел в великолепную церковь Св. Стефана да заглянул в ювелирную лавку.

На пути из Варшавы он провел значительное время, обдумывая, как ему следует действовать, когда он попадет в Константинополь. Отослав письмо Каннингу, он мало надеялся на то, что ему удастся как-то помешать планам Наполеона. Он ломал голову над тем, как найти источник информации о ходе переговоров, чтобы знать больше, чем может сообщить ему Гардан. Если возможно, хорошо бы узнать, как турки смотрят на предложения генерала. Это, скорее всего, будет отличаться от того, что об этом думает сам Гардан, в силу особенностей восточной дипломатии.

Роджер полагал, что, если повезет, он сможет установить прямую связь с советниками султана; но чтобы завязать отношения с ними, он должен предложить хороший подарок. Поэтому у ювелира он купил пару не очень больших, но очень красивых золотых подсвечников.

Сразу после полудня он пообедал в «Двуглавом орле» и с большой неохотой – ему не хотелось покидать этот красивый город, не познакомившись с ним поближе, – он расплатился в гостинице и пустился в обратный путь в Будапешт. К вечеру он доехал до Прессбурга, где поел и подремал; там же он остался ужинать и на ночевку. На следующий день ему надо было проехать всего сто миль. Вечером 22-го он прибыл в Будапешт.

Отлично проспав всю ночь, он потребовал свой мундир, который хранился у хозяина гостиницы, затем с унаследованной у шотландской матери финансовой осмотрительностью он договорился, чтобы в качестве оплаты по счету приняли его гражданское платье.

Следующим его действием было переселение в другую гостиницу, «Храбрый Мадьяр», так он хотел избежать вероятности, что кто-нибудь из миссии Гардана узнает, что он раздобыл себе гражданское платье и три дня отсутствовал в Будапеште.

Когда Роджер в первый раз прибыл в город, он сразу лег спать и не покидал гостиницы до четырех часов следующего утра, так что он почти не видел города. Теперь же, имея в своем распоряжении почти весь следующий день, он решил воспользоваться случаем, чтобы поездить по Будапешту. Как ему уже было известно, на самом деле здесь было два города: на правом берегу широчайшей реки Дунай – триста ярдов шириной – стоял город Буда, на левом берегу – Пешт.

В последнем он нашел мало интересного для себя, потому что там находились скучные, в основном коммерческие кварталы, населенные по большей части немецкими евреями, чья торгово-промышленная деятельность вносила ощутимый вклад в благосостояние венгерского государства, поскольку чистокровные венгры считали ниже своего достоинства заниматься торговлей. Но правый берег круто поднимался вверх, и на склонах холмов стояли дворцы и особняки – городские резиденции венгерских магнатов. Невысокие сводчатые ворота, выходящие на улицу, за ними обширный двор, далее дом, из верхних окон которого, судя по всему, открывался замечательный вид на реку.

Эти сводчатые ворота напомнили Роджеру, что в старые времена Дунай был пограничной рекой Римской империи и Офен, как тогда назывался холм Буда, был важным бастионом, где размещался гарнизон римских легионеров, которые охраняли империю от набегов варваров-скифов. Таким образом, подобно Франции и Англии, в отличие от германских земель, Венгрия смогла воспользоваться наследием древней цивилизации.

Поднявшись высоко над лабиринтом узких, мощенных булыжником улиц, красовался королевский дворец, построенный императрицей Марией-Терезией в середине восемнадцатого века, а с другой стороны на сорок футов возвышалась церковь Св. Матвея, построенная в тринадцатом веке. Дальше в том же направлении Роджер увидел бастионы Фишера и оставил свою коляску, чтобы взглянуть на открывающуюся оттуда роскошную панораму. Внизу, на дальнем берегу, подобно пятнистому ковру, раскинулись бесчисленные крыши Пешта, слева Дунай расширялся и разделялся на два рукава, огибая остров Маргариты – красивый зеленый участок – по словам кучера-немца, частное владение одного из австрийских эрцгерцогов.

Этой ночью Роджер лег спать вполне довольный собой. Он не только успешно выполнил взятую на себя миссию, но достаточно хорошо изучил Будапешт, чтобы при беседе с Гарданом убедить его, что он провел здесь несколько дней.

Его расчеты скорости продвижения миссии оказались почти точными: она приехала в Будапешт утром следующего дня. Приезд такой многочисленной делегации французов не мог остаться незамеченным. Поскольку Роджер заранее попросил сообщить ему о приезде миссии, ему доложили, что миссия обосновалась в «Ягерхорне», одном из самых больших постоялых дворов Будапешта. Он сразу поехал туда и доложил о себе генералу.

За колоссальным обедом из венгерских блюд: кукурузы в початках, сочной балатонской рыбы, цыпленка с паприкой, жареных гусиных грудок и огромного количества гусиного паштета – Роджер потчевал генерала и других офицеров перечислением удовольствий, которые они смогут получить в городе. Товарищи слушали его с завистью и с некоторым сожалением, что им на развлечения выделен всего один вечер. Ведь Гардан уже узнал от французского агента, к которому был послан его передовой гонец, что их ждет полностью оснащенное судно, на котором они продолжат свое путешествие по Дунаю. Поскольку о необязательной задержке может быть доложено императору, что, конечно, вызовет его гнев, у генерала не было сомнений, что на следующее утро они все должны погрузиться на корабль.

После лишений, которые они испытывали в Польше и во время скучного и тяжелого восьмидневного путешествия из Варшавы, офицеры, конечно, провели бурную ночь; когда утром они неохотно собрались на пристани, то представляли собой толпу людей с усталыми, затуманенными глазами.

Им было предоставлено три удобные баржи – на двух должны были путешествовать офицеры со своими слугами, третья была предназначена лошадям и конюхам. Над палубами на баржах для членов экспедиции находились маленькие каюты для старших офицеров, для остальных – скамейки и помещение, в котором можно было укрыться в плохую погоду. Баржи были оснащены мачтами и парусами; в передней части их находились лошади, которые при безветрии спускались на берег и тащили баржу.

Таким образом, они могли путешествовать без задержек, не останавливаясь на ночлег в гостиницах и постоянно двигаясь вниз по реке. Они сделали единственную остановку на час в маленьком городке, чтобы купить цыплят, гусей, яиц и свежих овощей. В дальнейшем они проезжали больше восьмидесяти миль в день и к 1 мая прибыли в маленький город Чернаводэ. Отсюда было не больше двадцати пяти миль до Констанцы, порта на Черном море, но в этой точке Дунай поворачивает на север и течет много миль до Галаца на границе Молдавии, здесь снова поворачивает на восток и несколько сот миль течет, извиваясь через озера и болота, пока наконец великая река не впадает в море.

В эту ночь они остановились в большом караван-сарае и впервые ощутили запахи и краски Востока; хотя они все еще оставались в Европе, Румыния была провинцией Турции. На следующий день они бродили по Констанце, наслаждаясь хорошей погодой, разминали ноги после вынужденной недельной неподвижности на барже, где их единственным занятием была игра в карты. Но вскоре после того, как они высадились на берег, возникло первое препятствие в их путешествии. Их турок-переводчик сообщил генералу, что в порту он узнал, что в данное время нет достаточно большого судна, чтобы вместить их всех и их лошадей, и прибудет оно только через несколько дней.

Кляня свою судьбу за то, что эта задержка произошла в грязном, скучном маленьком портовом городке, почти целиком застроенном обветшалыми деревянными домами, а не в веселом и прекрасном Будапеште, они всеми силами старались убить время.

Во второй вечер местный паша, который управлял этим городом, занимая старинный полуразрушенный замок, пытался их развлечь, но устроенный им прием оказался скучным. Он мог говорить только по-турецки, а среди офицеров Гардана лишь некоторые знали одну-две фразы на этом языке, в основном те, кто участвовал в Египетской экспедиции Наполеона и сумел запомнить несколько слов.

Роджер представлял собой исключение, потому что он научился почти свободно изъясняться по-турецки за те месяцы, когда прекрасная Занте была его любовницей; но он оставался таким же немым, как все остальные, решив, что будет полезнее вытащить эту козырную карту из рукава в тот момент, когда он сможет как можно выгоднее ею воспользоваться. Он сможет услышать что-нибудь важное, если все будут думать, что он ничего не понимает. Поэтому единственным способом разговора было обращаться к переводчику, который переводил паше то, что сказал генерал Гардан, и наоборот.

Поданная им еда на французский вкус показалась странной: некоторые блюда были столь сильно наперчены и приправлены пряностями, что прошибали гостей до слез, к тому же было очень неудобно есть сидя по-турецки на низеньких диванах. И что разочаровало их более всего – это отсутствие танцующих девушек, был здесь только маленький оркестр, игравший странную, непривычную музыку. Они раскланялись, как только позволили приличия, после того как много раз обменялись через переводчика комплиментами, и вернулись в караван-сарай.

Гардан жестоко заблуждался, думая, что офицеры, которых нужно было оставить в Турции в качестве инструкторов, обучающих турок пользоваться современным оружием, были подобраны так, что могли хотя бы немного говорить по-турецки. Очень расстроенный тем, что они оказались почти полностью бесполезными, он распорядился, чтобы по нескольку часов в день подчиненные проводили за занятиями языком под руководством переводчика. Роджер, для которого занятия были необязательны, все же на них присутствовал. Прошло уже семь лет с тех пор, как он расстался с Занте, и он успел забыть то, чему она его научила. Он проявил себя как плохой ученик, но занятия хорошо освежили его память.

Единственной радостью, которой смогли насладиться члены экспедиции во время вынужденного пребывания в Констанце, было ласково сияющее солнце; это стало компенсацией неудобств, приносимых вшами и клопами. К огромному их облегчению, на четвертый день пребывания в порту было нанято достаточно большое судно для следования в Константинополь.

5 мая они вошли на борт и подняли парус. Роджер ненавидел морские путешествия, потому что в плохую погоду он всегда страдал морской болезнью; к тому же каюты на палубе были неудобными и тесными. Ему повезло, погода оставалась ясной, но не всегда ветер был попутным, поэтому их судну потребовалось девять дней, чтобы пересечь юго-западный угол Черного моря. Во время путешествия уроки турецкого продолжались, и к тому времени, когда вошли в Босфор, его знание этого языка полностью восстановилось, Роджер чувствовал, что у него не возникнет никаких трудностей при разговоре на турецком.

Все в восхищении созерцали прекрасный вид, открывающийся перед их взором, пока судно пробиралось по узкому проходу, который разделяет Европу и Азию. Во второй половине дня 14 мая, когда они вошли в бухту Золотой Рог и бросили якорь в гавани, французы были очарованы зрелищем роскошного дворца на противоположном берегу.

За высокой стеной на оконечности мыса поднимались вверх террасами сады и высокие кипарисы, два десятка павильонов образовывали ансамбль дворца султана. Над ним и над дальним островом высились купола огромной мечети, а на фоне голубого неба вырисовывались стройные башни минаретов.

Тех из них, кто не был лишен воображения, волновала интригующая мысль о том, что там, за узенькой полоской воды, лежит Константинополь, место, где две тысячи лет назад была греческая колония, а затем после падения Рима – легендарная Византия, которая в течение тысячи лет служила столицей Священной Римской империи, а в последние четыреста лет здесь могущественный центр, откуда завоеватели-турки до сих пор правят империей, своими размерами примерно в двадцать раз превышающей любое европейское королевство.

Тотчас же после того, как корабль пристал, Гардан послал двух офицеров и французского переводчика во французское посольство. Они вернулись вместе с послом, генералом Себастьяни. Мужчина тридцати пяти лет был превосходно сложен и необыкновенно красив и был известен в армии своим неисчерпаемым обаянием и добрым нравом. К удивлению Роджера, Гардана и некоторых членов свиты генерала, знакомых с послом, он показался им постаревшим на десять лет. На лице появились морщины, в глазах пропал блеск; он приближался к ним, уныло сгорбившись.

Роджер подумал, что посол, возможно, заболел чумой, эпидемии которой время от времени посещали Константинополь, а сейчас выздоравливает, но первые же слова Себастьяни объяснили его печальное состояние.

Он обратился к Гардану:

– Генерал, я в плохом состоянии, и мне трудно приветствовать вас и этих господ. Несколько недель тому назад моя глубоко любимая жена Фанни родила ребенка. Вскоре после этого она заболела горячкой, и я ее потерял. Это несчастье меня совершенно убило. Я стал совсем другим человеком и ни на что не гожусь. Мое единственное желание – как можно скорее вернуться во Францию и остаться наедине с моим горем. Я остался здесь в ожидании вашего прибытия только для того, чтобы представить вас при дворе султана.

Выразив свое глубокое соболезнование, они последовали за ним на сушу, и в паланкинах по крутому склону их подняли до посольства. Оно находилось в бывшем дворце паши и было весьма просторным, но не настолько, чтобы вместить всех. Себастьяни был предупрежден первым курьером о приезде миссии. Он снял поблизости два дома для младших офицеров.

Гардан, Роджер, Кутон, Ладю, Ридо и давний приятель посла по путешествиям Мондальон стали его личными гостями. Попробовав освежающих напитков и получив достаточно времени, чтобы устроиться в своих новых комнатах, офицеры, оставшиеся жить во дворце, позже спустились вниз к обеду с послом. По всей видимости, он, сделав усилие, взял себя в руки и во время трапезы рассказал им о ситуации в Константинополе. Глядя на Гардана, он произнес:

– У меня нет никаких соображений относительно успеха вашей миссии в Персии, но здесь все благоприятствует вашим целям. – Очень удачно для нас, что англичане прошлой зимой совершили грубую ошибку: ворвались в Дарданеллы и стали угрожать Константинополю. Турки были оскорблены, по моему предложению они собрали все имеющиеся в городе пушки, подтащили их к берегу и поставили вдоль береговой линии, чтобы обстреливать английский флот. Обнаружив, что их перехитрили, англичане с позором увели свой флот. Британский посол, преподобный Чарльз Арбатнот, после того как его уведомили, что он persona non grata, получил свой дипломатический паспорт и уехал, чтобы присоединиться к флоту в Тенедосе. С тех пор здесь больше нет представительства от Сент-Джеймсского двора, поэтому вы можете не опасаться противодействия.

Роджер предвидел что-нибудь в этом роде. Это подтвердило его опасения, что он не получит ни помощи, ни совета и должен будет полагаться только на самого себя.

Тем временем Себастьяни продолжал:

– Что бы ни думали многие – султан не всемогущ. Селиму Третьему исключительно повезло, что, в отличие от своих предшественников, он не провел в заключении всю молодость. Поэтому он накопил больше знаний о государственных делах и международных отношениях, чем многие из тех, кто правил до него. Но даже если и так, – продолжал он, – ему мешают старинные традиции, которые должен соблюдать султан, если он хочет сохранить свой трон. Прежде всего, он не должен обидеть янычар. Как, без сомнения, вам известно, они первоначально представляли собой корпус, созданный из черкесов, взятых в детстве от матерей и воспитанных как профессиональные солдаты. Этот корпус стал охранять султана. Но со временем они превратились в стотысячную армию. Составленные из янычар образцовые полки посланы в провинции для усмирения взбунтовавшегося против турецких наместников населения, но по меньшей мере тысяча этих воинов осталась здесь для охраны гарема, и многие из них теперь не согласны с древними законами, запрещающими янычарам жениться и пить крепкие напитки. Когда султан издал фирман, против которого они возражали, они вынесли из своих жилищ суповые кастрюли и принялись гневно бить по ним ложками. Это один из самых ужасных и зловещих звуков, какой я когда-нибудь слышал. Пока султан не отменил этот указ, он рисковал принять смерть от их рук. – Себастьяни на мгновение замолчал, чтобы сделать глоток вина. – Но не только с янычарами по тысячелетней традиции султаны вынуждены держаться подобострастно, – продолжил он. – На политику в большой мере влияет воля женщин. Не поймите меня превратно. Я не хочу сказать, что они попадают под очарование любимой жены или наложницы. Конечно, в мелких домашних делах, таких как выбор лучшего места жительства, раздел драгоценностей и так далее, их кадины[9]могут на них влиять, но, в то время как султан может иметь сколько угодно жен и наложниц, мать у него только одна. Она и носит титул Мать султана. Чтобы получить такой уникальный статус при столь фанатической конкуренции, женщина, очевидно, должна быть волевой и умной. Поэтому, как только ее сын получает трон, ее власть становится почти неограниченной. В согласии с Кизлир-агой – главой черных евнухов, которого мы знаем под именем его черное превосходительство, – она полностью управляет гаремом. Ничто не может быть сделано без согласия Матери султана. Более того, ее власть простирается за пределы гарема. Ее считают покровительницей всех женщин под чадрой в Турецкой империи. Без ее согласия страна не вступает ни в какую войну. Все, что связано с международными отношениями, входит в ее компетенцию, и ни один султан до сих пор не решился отвергнуть совет своей матери.

Откинувшись назад, Себастьяни печально улыбнулся и добавил:

– Господа, в этом боги посылают нам удачу. Теперешняя Мать султана – рожденная Эме Дюбук де Ривери, французская женщина и кузина императрицы. Многие годы она преданно служит интересам Франции. Она мать принца Махмуда, который наверняка станет наследником трона. После смерти Матери султана в 1805 году она была удостоена Селимом этого титула некоронованной королевы. Сколь ни короток был срок моей службы в чине посла – только около десяти месяцев, – моя… моя любимая Фанни завоевала ее привязанность и сделалась ее постоянной компаньонкой. Увы, теперь вы лишены помощи моей жены и той, которую я мог бы вам оказать. Но даже в этом случае вы можете рассчитывать на то, что Мать султана тепло вас примет и сделает все возможное, чтобы помочь вам в вашей миссии.

Благодаря своей связи с Занте Роджер уже знал об ограниченной власти султана и об устройстве гарема. Единственное, что он так жаждал узнать, – это то, что Эме все еще жива и получила титул Матери султана. Именно на этом основывались его весьма расплывчатые планы, поэтому он так рад был услышать, что с ней не произошло ничего дурного.

Ему было забавно сознавать, как были бы поражены собравшиеся здесь люди, если бы он поведал им о том, как изменило его жизнь решение Бонапарта в 1799 году тайно покинуть свои войска в Египте. Он разработал свой план в глубокой тайне и, поставив в известность лишь небольшую часть своей свиты, отправился в ее сопровождении на фрегате. Занте, сочтя себя покинутой, впоследствии вышла замуж за Ахиллеса Сародопулуса, сына сказочно богатого банкира, жившего в Александрии. Если бы этого не произошло, Роджер смог бы называть Мать султана своей тещей.

Себастьяни продолжал говорить, рассказал о том, что он сегодня днем послал запрос великому визирю о представлении миссии Гардана султану; но, по его словам, ждать приема придется несколько дней. Он предупредил, что, хотя они свободны совершать выходы в город, не рекомендуется делать этого без сопровождения. У европейских торговцев здесь в Константинополе принято выходить в город в восточном платье, поскольку человек, одетый в европейское платье, привлекает всеобщее внимание, вокруг него на улице собирается целая толпа, что само по себе очень неприятно. Поэтому посол приставил к каждому офицеру по янычару, которых можно будет нанять для такого случая. Эти янычары смогут служить проводниками и в случае необходимости несколькими короткими словами расчистят дорогу для своих подопечных.

На следующее утро приставленный к Роджеру янычар появился у него. Все турки оставляют выше затылка пучок волос, сбривая все остальное, но большинство из них еще отращивают бороду; однако янычарам запрещено носить бороды. Вместо этого они отращивают довольно длинные усы, которые иногда доходят им до груди. Приставленный к Роджеру человек был одет в длинный черный кафтан, из-под которого высовывались длинные рукава рубахи, а на голове его был тюрбан, из которого торчала двенадцатидюймовая суповая ложка – таков был старинный обычай этого полка. Над тюрбаном развевалось перо райской птицы. На поясе у него висели ятаган, кинжал и маленький топорик. На нем была обувь черного цвета. Как впоследствии узнал Роджер, это выдавало принадлежность к низшему разряду; янычары высшего разряда носили желтую обувь, а самого высокого – красную. Для непривычного взгляда он являл собой живописную и свирепую фигуру, но Роджер заметил, что глаза турка глядели кротко и он был уже преклонного возраста. С глубоким поклоном он представился как Ахмет Зухаир и заявил, что «как пожелал Аллах – да будет благословенно его имя и имя его пророка», он будет защищать Роджера от воров, карманников, людей с дурным глазом и больных женщин.

Роджер подумал, что если он станет свободно объясняться с Ахметом по-турецки, то сведения о внезапном улучшении его турецкого языка вряд ли дойдут до других членов миссии. Он поблагодарил турка, немного поговорил с ним о городе, а потом сказал, что хочет посмотреть район Пера.

Во время долгого путешествия из Финкенштейна Роджер отбоя не имел от друзей, поскольку «храбрый Брюк» был одной из легендарных фигур Великой Армии; особенно его любили молодые члены миссии, и он провел с ними много приятных вечеров в беседах о прежних кампаниях императора. Поэтому Роджер опасался, что ему трудно будет освободиться от их общества с приездом в Константинополь, однако, к счастью, они жили в снятых по соседству домах, а никого из старших офицеров не было поблизости, когда Роджер и Ахмет вышли из дома.

Около часа они бродили по лабиринту лестниц и кривых улиц. Роджер вполне искренне восхитился Белой Башней, построенной сотни лет тому назад генуэзцами, видом на Константинополь через бухту Золотой Рог и через Босфор на азиатский берег. Затем он сказал Ахмету, что хочет купить балканскую одежду, которую можно будет носить, пока он живет в Константинополе, а потом забрать с собой во Францию в качестве сувенира. Ахмет ответил, что наилучшие цены на Большом базаре.

Через Золотой Рог тянулся мост, составленный из вереницы лодок, связанных друг с другом, поверх которых был положен дощатый настил, причем центральная часть его легко убиралась, давая проход кораблям. Пока Роджер шел по этому мосту, он с интересом обнаружил, что, если со стороны Перы берег был почти спрятан за лесом мачт тесно стоящих кораблей, демонстрирующих, какую огромную торговлю ведет Константинополь с другими средиземноморскими портами, всего несколько богато золоченных барж стояли на якоре со стороны Константинополя. Ахмет объяснил ему, что это потешный флот султана, на котором он временами возит своих женщин из гарема в другие свои владения на Босфоре: в Скутари или за остров, в Мраморное море. На берегу стояли два огромных павильона. За ними была высокая стена с бойницами, окружавшая огромные владения султана. За ней можно было видеть многие акры поднимающихся террасами садов, а выше сгрудившиеся здания, образующие дворец Топкапи.

Пройдя по мосту Галата, они миновали роскошную мечеть Фатимы и могилу Сулеймана Великолепного, затем вошли в муравейник узких проходов, в которых толпились женщины в темных одеждах и в чадрах, уличные торговцы и мужчины, продающие хлебцы. Вскоре они приблизились к Большому базару.

Он представлял собой крытую территорию, на которой, как объяснил Ахмет, находилось более тысячи лавок. Все проходы между ними были параллельны и пересекались с другими под прямым углом. Между магазинами не было никакой разницы, так что даже Ахмет признался, что с трудом находит дорогу. Любые мыслимые виды восточной пищи, одежды, мебели, тканей и предметов искусства можно было купить здесь: духи, пряности, оружие, кухонная утварь и товары из Китая, Персии, Индии, Африки и Европы.

Прежде всего они отыскали менялу. Роджер переложил пригоршню золотых монет – наполеондоров из своего денежного пояса в карман брюк. Он небрежно выложил их на стойку. Ахмет стал торговаться и через десять минут взаимных убеждений и оскорблений сумел обменять их, как показалось Роджеру, по вполне разумному курсу. После этого они приступили к покупкам. Для начала купили большую цилиндрическую плетеную корзину, чтобы складывать в нее покупки; затем, предмет за предметом, сложили в корзину полный комплект того, что носит балканская знать и богатые торговцы.

Когда они вернулись обратно в комнату Роджера в посольстве, он положил руку в карман, улыбнулся и внезапно с криком «Лови!» бросил Ахмету одну золотую монету, добавив:

– Это твоя плата за сегодняшний день.

Ахмет поймал монету, посмотрел на нее и охнул от удивления. Это было больше, чем он мог заработать за месяц. Почти потеряв дар речи от признательности, он, заикаясь, поблагодарил Роджера и выразил свою вечную преданность такому щедрому хозяину.

Роджер жестом успокоил его и сказал спокойным, твердым тоном:

– Я кое-что должен сделать в этом городе, что не касается его высочества посла или кого-нибудь из офицеров, с которыми я сюда приехал. Служи мне верно и ни слова не говори своим приятелям янычарам о том, куда я хожу, и ты будешь получать каждый день по такой монете. Но я тебя предупреждаю: у меня в гареме могущественные друзья. Если до моих ушей дойдет, что ты обсуждаешь мои действия, мои друзья позаботятся о том, чтобы тебе вырвали язык.

Сделав паузу, чтобы дать своим словам дойти до сознания Ахмета, Роджер продолжал:

– А теперь возьми корзину, в которой лежит купленная одежда. Снова пойди в город и сними для меня комнату в доме скромного человека, где я смогу переодеваться в балканский костюм; мне нужно, чтобы он не болтал ни о чем с соседями. Вот тебе, – протянул он ему еще две монеты, – деньги на уплату вперед за комнату и благоразумие хозяина.

Кланяясь, Ахмет взял деньги, прихватил корзину и с бесконечными выражениями готовности сделать так, как от него требуют, удалился.

К полудню стало так жарко, что Роджер снял с себя мундир, оставшись лишь в нижнем белье, и пару часов лежал на кровати, наслаждаясь сиестой. Позже, после полудня пришел живительный бриз с северо-запада, характерный для константинопольского климата, в городе стало немного прохладнее. Поднявшись, Роджер оделся и вышел поискать секретаря, который служил в посольстве казначеем. Его путешествие в Вену, покупка двух золотых подсвечников и приобретения сегодняшнего утра почти лишили его денег; он предъявил чек и получил в турецких золотых монетах эквивалент двухсот наполеондоров.

На следующее утро Ахмет сообщил, что он снял для Роджера комнату над лавкой портного, который шьет мундиры для янычар и является его старым другом, на которого можно положиться в том, что он не будет болтлив.

Однако была пятница, 16 мая, и Роджер понимал, что мусульманский выходной – неподходящий день для приведения в действие его планов. Поэтому, присоединившись к группе офицеров, он отправился с ними на прогулку по Босфору.

В субботнее утро вскоре после завтрака он вышел с Ахметом и снова пересек Золотой Рог. Прибыв в лавку портного, он провел краткую беседу с хозяином, намекнув ему на некую любовную историю.

Затем он достал из своего, по мнению пораженного Ахмета, неисчерпаемого запаса еще три золотые монеты, которые портной с благодарностью принял, поклявшись на Коране ни слова не говорить о деятельности своего нового постояльца.

В комнате наверху с помощью Ахмета Роджер переоделся в восточный наряд, затем, приказав, чтобы Ахмет ждал его, он ушел.

Незамеченный, в толпе мужчин в тюрбанах и женщин в чадрах, он дошел до ворот в дворец Топкапи. Публику допускали в его первый большой двор. Только чиновники высшего ранга могли въезжать туда на лошадях. Тишину поддерживали там множество стражей с алебардами. Пройдя через двор, Роджер подошел ко вторым воротам, носящим название Ортакапи. Их охраняли пятеро янычар, один из которых, в желтой обуви, выступил вперед и спросил, какое у Роджера дело.

– Я, – ответил Роджер, – греческий торговец, и мой торговый дом находится в Венеции. Когда я был там несколько недель тому назад, я познакомился с французским офицером в большом чине. Он направлялся в Константинополь с подарком от императора Франции для – да сохранит ее Аллах, да будет благословенно его имя и имя его пророка! – нашей любимой Матери султана. Бедняга заболел лихорадкой, которая свела его в могилу, но перед смертью он, зная, что я собираюсь сюда вернуться, поручил мне выполнить то, что должен был сделать сам, – передать подарок ее императорскому величеству.

Это была правдоподобная история, и после минутного раздумья янычар сказал:

– Не так-то просто получить аудиенцию у Матери султана.

Роджер улыбнулся:

– Я понимаю это. – С этими словами он сунул две золотые монеты в руку янычара, а затем добавил: – Но я обещал доставить подарок лично и думаю, ее императорское величество будет рада его получить. Пожалуйста, посмотрите, что вы можете для меня сделать.

Янычар пожал плечами, ввел Роджера в маленькую комнату слева от ворот, под аркой, и сказал:

– Ждите здесь.

Янычар отсутствовал больше часа. Он привел с собой огромного, жирного мужчину с угрюмым выражением лица, одетого в дорогую меховую одежду и в островерхий тюрбан двухфутовой высоты. Роджер подумал, что это должен быть Капи-ага, главный белый евнух, который много лет тому назад был отстранен от работы в гареме и переведен в Селамлик – часть дворца, предназначенную для мужчин, которые служили носильщиками, учителями и выполняли другие работы в соответствии с их рангом. Этому чиновнику Роджер отвесил глубокий поклон и повторил свою историю.

Евнух смерил Роджера холодным взглядом, отрицательно покачал головой, от чего заколыхалась его жирная шея, и ответил:

– Ее величество Мать султана не принимает людей подобного сорта. Дайте мне подарок от французского султана, о котором вы говорили, и я представлю его пред очи ее императорского величества.

Роджер еще раз поклонился и торжественно произнес:

– Эфенди, я поклялся на Коране перед умирающим французом, что я лично преподнесу подарок Святой Деве, покровительнице всех женщин под чадрой. Я прошу вас, разрешите поговорить с вами наедине.

Поспешным жестом Капи-ага отослал янычара. Когда тот покинул комнату, Роджер вытащил кошелек, который держал наготове. В нем было двадцать пять золотых монет. Протянув их безобразному толстяку, он сказал:

– У вашего превосходительства множество благотворительных обязанностей. Позвольте мне внести этот скромный вклад…

Маленький рот с поджатыми губами на огромном одутловатом лице скривился в подобии улыбки. Слегка подбросив тяжелый кошелек в своей унизанной кольцами руке, толстяк сказал:

– Мы приветствуем подобные пожертвования от богатых торговцев. Будьте здесь завтра в это же время. Принесите два таких же кошелька с золотом. Я ничего не обещаю, но черная свинья, которая распоряжается всем, что находится за Вратами Блаженства, алчен, он может дать себя уговорить принять ваше пожертвование. Да будет с вами благословение Аллаха – благословенно будет его имя и имя его Пророка!

В комнате над лавкой портного Роджер снова надел свой мундир, затем вернулся с Ахметом во французское посольство. Чтобы проникнуть в гарем, ему пришлось истратить много денег, но он предвидел, что так и будет, и был вполне доволен успехами, которых достиг.

На следующий день он снова подошел к первым воротам, неся с собой на этот раз красивый ларец, купленный по его просьбе Ахметом, в котором лежали подсвечники. Сунув еще два золотых в руку янычара, он попросил сообщить Капи-аге о своем приходе. Через четверть часа главный белый евнух пришел в комнату ожидания. После обмена приветствиями Роджер передал ему два кошелька с золотом. Капи-ага сунул один в карман, а другой вернул со словами:

– А этот вы передадите высокому черному евнуху у Врат Блаженства. Я все уладил, и он проводит вас до покоев ее великолепия, носительницы тайной Короны.

Приказав Роджеру следовать за собой, белый евнух вышел из комнаты и двинулся вперед, указывая Роджеру дорогу во второй двор, большое открытое пространство, разделенное аллеей кипарисов, по обеим сторонам которой было огромное количество клумб с цветущими розами.

Пока Роджер шел за ним, у него появилась мысль, что он вел себя с непростительной неосторожностью. Он спокойно мог бы оставаться во французском посольстве и отдыхать, но не в его характере было не попытаться получить свидание с Матерью султана.

Поговорив с ней, он сможет выполнить одну из двух задач. Он может дать понять, что императору нетрудно нанести царю поражение без посторонней помощи. Следовательно, из-за беспорядков в европейских провинциях Турции было бы разумно оставить в них свои гарнизоны в полном составе, а не сокращать их, чтобы послать свои войска против русских. Так бы он помог делу союзников. Но, с другой стороны, если из-за своей преданности Франции она настроена на то, чтобы помочь императору войсками, Роджер сможет упрочить свое положение при Наполеоне, заставив его поверить, что, если бы он не вел личных переговоров с султаншей, миссия Гардана закончилась бы неудачей.

Но тут ему пришло в голову, что он сильно рискует. Чтобы придать себе больше веса в ее глазах, Роджер должен объявить, что он полковник шевалье де Брюк, член личной свиты Наполеона, и сказать, что императрица Жозефина поручила ему передать ей подарок.

Однако возможно, что от своей дочери Занте ее великолепие знает, что он бросил ее в Каире. Правда, он спас девушку от дюжины пьяных солдат, которые хотели продать Занте толпе своих приятелей за пять франков с каждого. Но факт остается фактом, после этого Роджер сам похитил ее, зная, что она замужем, хотя и не зная, что она все еще невинна. Если Мать султана знает только последнюю часть этой истории и поймет, что он тот самый Роджер, который лишил девственности ее дочь, она может приказать его кастрировать.