Сказочный взлет Македонии под властью Филиппа, разумеется, не сделал Македонию составной частью Греции. Труд поколений невозможно возместить порывом одного-двух десятилетий. К тому же Филипп и не был заинтересован в подъеме уровня цивилизованности своей страны. В этом отношении он скорее был «консерватором», нежели «прогрессистом». Македония смогла стать сильной не благодаря навязываемой ей современности, но на основе возможностей, данных ей негреческой общественной организацией. Однако именно эти возможности создали в условиях совершенно безнадежного положения Греции то превосходство, которое могло и должно было внушить страх внимательному наблюдателю. Сочетание военной машины, равной которой было невозможно найти нигде в Греции, с гениальным военным и политическим руководством, которое неограниченно владело этой машиной, означало положение, какого греческая история еще не знала. Дело шло к тому, что скоро на Грецию будет поднято это страшное оружие. Однако, невзирая на это, нельзя было не заметить, что все это поднималось и падало с одним человеком, что чудовищная концентрация власти была скорее импровизированной, чем организованной, а гипертрофированная концентрация силы и распространение господства не могли обойтись без образования ощутимых внутренних напряжений.

Такое суверенное суждение было, впрочем, в тогдашней Греции неочевидным, так как для него недоставало необходимых предпосылок. Политическая жизнь замерла; Спарта, некогда представлявшая греческую внешнюю политику, пала; ее соперник, Фивы, не смогли подняться над уровнем среднего, невлиятельного государства. И что могли мелкие карликовые государства, получившие свободу в результате уничтожения спартанской гегемонии, внести в политическую традицию? Морально вломиться в их круг Филиппу, который не жалел денег на подкуп и умело пользовался личным обаянием, было нетрудно. Македонская партия, которая существовала в греческих городах везде (за исключением Спарты), могла под его крылом очень удобно вести свою игру. Если и мог в прогнившем политическом ландшафте Греции найтись солидный и прочный утес, то таким могли быть только Афины. Мы вряд ли могли бы это утверждать, если бы эту возможность не воплощала впечатляющая фигура Демосфена. Демосфен стал единственным серьезным противником Филиппа в греческом мире.

Концепция Демосфена демонстрирует свою направленность с прозрачной простотой: постоянный рост силы Филиппа с неизбежностью ведет его к господству над всей Грецией, а значит, и к потере самостоятельности Афин. Итак, уже даже инстинкт самосохранения требует не только политики противостояния, но и наступательной политики. Если эта политика окажется успешной и Филипп будет вынужден отступить, то государство, которому эта политика удастся, займет первое место в Элладе. Демосфен понял, что тогдашнее политическое положение было обусловлено инерцией и заключало в себе перспективный шанс;

и если не дать ослепить себя картинами возможных последствий, то надо будет честно признать, что такому взгляду нельзя отказывать в праве на существование. Победа в результате успешного наступления в мировой истории всегда означала прочный фундамент для великого будущего. Афинам пришлось испытать это на собственном опыте. Саламин и Платеи привели к созданию Аттического морского союза. В то время успех победы пришлось разделить со Спартой. Теперь же, в случае удачи, не стоит опасаться подобного дуализма.

Но, разумеется, Демосфен жил не во времена Перикла и Фукидида, чтобы мимоходом бросать такие расчеты общественному мнению. Требовалась, в известной мере, идеальная атмосфера, чтобы сообщить такой политике необходимую силу внушения. Элементы такого внушения буквально носились в воздухе. Из сочинений многих писателей, особенно Исократа, можно было почерпнуть достаточно воспоминаний об эллинской борьбе за свободу против персов. Демосфену пришлось лишь сменить варварского врага и поставить на его место македонского царя – «варваром» был как тот, так и другой, – и тогда его политика поднялась на уровень более высокой связности с обстановкой и получила тот необходимый пафос, который был нужен для преодоления инерции и вялости в душах и сердцах. «Истинности» мысли не надо было от этого страдать, ибо «панэллинизм» в своей исходной форме, вследствие своей связанности, лишен всякой убеждающей силы, на том простом основании, что персидский царь на деле не только не оказался опасным противником, но и можно с полным правом спросить, а надо ли вообще считать его противником, а теперь Филипп, напротив, оказался врагом, который действительно теснил Грецию и угрожал свалить ее, и угроза эта происходила не из литературных реминисценций, а из действительности – при условии, конечно, что эта угроза будет разоблачена. Демосфен обратил очень большие усилия на такое разоблачение, оно стало его значительным публицистическим достижением, таким, что сделало Демосфена литературной величиной даже в глазах потомков.

Разумеется, для древности Демосфен стал литературным явлением высокого ранга не благодаря в первую очередь содержательной тематике его произведений. Будет полезно еще раз напомнить себе это, ибо высокая оценка, какой Демосфен удостаивался со стороны риторской критики уже в III веке до н. э. и которая, становясь все выше и выше во времена начала Римской империи стала самой высокой, отдав Демосфену первое место среди всех греческих ораторов именно за формальные качества его речей. Разумеется, в этом критики были правы: Демосфен, наряду с Исократом, не только обладал убедительной самостоятельностью, но и умел сообщать своей речи нужное выражение для придания необходимой силы и действенности ее сути. Демосфен доверяет речь не просто словам и силе ее содержания, как это делал Исократ и его последователь Цицерон, – он подчиняет речь напору конкретной убеждающей воли, которая всегда имеет объект противостояния, и когда они объединяются, то замыкается кольцо окончательного понимания. По этой причине речи Демосфена крайне концентрированны. Его цель – самые краткие и емкие выражения, насыщенные предложения, в которых совершенно нет воды. Он сообщает слушателю нужную меру напряжения, и это добрый знак для обеих сторон, что при таком не вполне удобном способе сообщения между оратором и слушателями возникает тесный контакт, на чем, как считают, и было основано историческое воздействие его речей.

По способности придавать своим желаниям и мыслям столь суггестивную форму рядом с Демосфеном поставить некого. В юности ему пришлось пережить тяжелые времена из-за внешних обстоятельств. Демосфен родился в 384 году до н. э. В семь лет он потерял отца и был отдан на воспитание троим родственникам. Опекуны растратили не очень маленькое состояние. Отец был богатым владельцем оружейных мастерских и поставлял для войска мечи. По достижении совершеннолетия (в 366 году до н. э.) Демосфен прошел свою первую школу риторики (у оратора Исая) во время суда против обманувших его опекунов. Ему удалось при этом отсудить у них основную часть похищенного. Вступив в права наследства и проявив деловитость, он приумножил свое состояние и, став снова богатым человеком, получил возможность вкладывать деньги также и в политические цели. Самообразование потребовало от него напряжения всех сил, ибо талант его был скрыт многочисленными физическими недостатками: ему не хватало воздуха, голос был слишком тонким, а движения неуклюжими и некрасивыми. Только изнурительными тренировками сумел он избавиться от этих недостатков. Совершив это, он, естественно, стал способным на большее, чем другие. Он настолько хорошо владел собой, что даже непроизвольные движения подчинялись его сознанию, например осанка и жесты при произнесении речей и разнообразие интонаций.

Когда Демосфену исполнилось тридцать лет и он достиг возраста общественной дееспособности, то политическое положение было отнюдь не благоприятным для проведения политической линии, как ему казалось. Можно с полным основанием сказать, что обстоятельства просто отрицали его политическую направленность, и в известном смысле эта ситуация должна была сохраниться долго. Демосфену пришлось по большей части плыть против течения, и если он имел успех, то был им обязан своим собственным усилиям.

Исход гражданской войны, коренным признаком которого был оптимизм в отношении возможности воссоздания Аттического морского союза, испарившийся с потерей большинства важнейших союзников, не позволял говорить о реальном существовании второго морского союза (355–354 до н. э.). В связи с этим в Афинах воцарилось покорное уныние. Стали заблуждаться относительно самих себя и осуждали не только экспансионистскую политику, но и выражали сомнения даже по поводу традиционной аттической демократии. Исократ, который когда-то восхвалял демократические Афины Перикла и брал последнего под свою защиту, начал призывать к настоящей реставрации в духе восстановления старой власти ареопага. Ничто не было в то время так осуждаемо, как экспансионистская и дорогостоящая политика. Все помыслы были направлены на то, чтобы наслаждаться миром, который следовало сохранить любой ценой. Представителем такого направления был Эвбул, который, что характерно, занимал должность главного уполномоченного по финансам и в этом отношении пользовался репутацией безукоризненного и находчивого служащего. Естественно, Эвбул даже не помышлял о том, чтобы что-то менять в имевшей место демократии, но следил за тем, чтобы состоятельные люди не преступали дозволенного ее рамками. К тому же, разумеется, было необходимо щедро удовлетворять потребности более бедных слоев населения. Для этой цели из государственной казны выделялись значительные куски на социальные нужды, в частности на посещение представлений во время празднеств. Созданная для последней цели касса, феорикон, стала ядром аттического финансового управления, а в течение всего следующего года дошло до того, что средства этой кассы стали неприкосновенными для других целей, и более того, запрещалось под угрозой смерти тратить эти деньги на что-либо другое. Этот обычай не мог быть симпатичен Демосфену, но выступить против него означало совершить политическое самоубийство. Тогда он удовольствовался тем, что выступил с предложением более действенно использовать средства, которые поступают в казну в виде налогов с богатых (речь «против симморий», 354 год до н. э.).

В действительности же финансовую политику Эвбула нельзя было рассматривать как паразитарное прожигание средств. Увеличивался арсенал и одновременно число военных кораблей. Демосфену был бы больше по душе жертвенный стиль радикальной демократии V века до н. э., и он сам делал все, чтобы создать внешнеполитическую ситуацию, способную пробудить этот дух; но Демосфен ясно видел и преимущества финансовой политики Эвбула, и эти два человека, невзирая на свою внутреннюю противоположность, часто действовали заодно даже потом, когда чаша весов склонилась в пользу Демосфена.

Пока же впереди была еще довольно длинная передышка. Это означало только одно – что Демосфен очень рано осознал опасность, грозившую со стороны Филиппа. Уже в 351 году до н. э. он мимоходом публично заметил, что персидского царя надо, по сути, бояться меньше, чем Филиппа. Однако для того, чтобы это понимание стало всеобщим, должно было произойти какое-то из ряда вон выходящее событие, и действительно, Филипп, действуя в головокружительном темпе, не заставил ждать появления такого события. Через пять лет после того, как Демосфен вышел на политическую сцену и при этом придал большую остроту другой основополагающей части своей политики, высказав положение о том, что прежде Спарты в качестве союзника Афинам надо рассматривать Фивы, Филипп сокрушил Олинф. Хотя все прошедшие годы Афины испытывали немалое раздражение по поводу Олинфа, сейчас вдруг многие поняли, что здесь речь идет уже о жизненных интересах. Так Демосфен смог своей знаменитой олинфской речью склонить на свою сторону общественное мнение. Меньше повезло Демосфену, когда после неожиданно быстрого взятия города (в 348 году до н. э.)

все дальнейшее стало вопросом политики, а не военного противостояния. Замысел Демосфена состоял в том, чтобы по меньшей мере политическими средствами уменьшить последствия потери Олинфа и закрыть Филиппу доступ в Грецию. К тому же не он один выступил с этой мыслью.

План создания в Греции широкой коалиции, направленной против Филиппа, разделяли в то время многие, в том числе и будущий противник Демосфена Эсхин. Однако план провалился. Вместо этого Филиппу передали пробные предложения мира, и идея вовлечь его в союз под своим руководством и добиться дипломатически того, чего нельзя было достичь военно-политическим путем, вовсе не была абсурдной. Переговоры тянулись два года, попеременно то у Филиппа в Македонии, то в Афинах. Демосфен лично в них участвовал, но не был там особенно удачливой фигурой. При этом Филиппу удалось, воспользовавшись тем, что его хотели посадить на цепь, обзавестись в Афинах друзьями, которые с тех пор представляли в Афинах открыто промакедонский курс. Главой этой партии был оратор Эсхин, который с тех пор стал смертельным врагом Демосфена. Филипп, разумеется, сразу же распознал лукавое поползновение положить в основу мирного договора пакт о мирном содружестве (о «всеобщем мире») с тем, чтобы в случае будущей возможной экспансии Филиппа наказать его общими усилиями всей Греции, и изящно привел эти попытки к провалу. Ловкая тактика Филиппа ставить противника во время переговоров перед свершившимися фактами сделала мирный договор 346 года до н. э. (Филократов мир, по имени промакедонски настроенного афинянина) жалким поражением Афин. Афины не смогли воспрепятствовать даже уничтожению своих друзей фокийцев. Еще хуже были последствия: Филипп присвоил себе место Фокиды в дельфийской амфиктионии и тем самым утвердил за собой легитимное положение в Центральной Греции. Ворота в Грецию были взломаны. Всему этому Афины воспрепятствовать не смогли. Официально, то есть по тексту договора, Филипп был «другом и союзником афинян». Оставалось совсем немного, и Афинам пришлось бы участвовать в карательной экспедиции против Фокиды. Вызванную эмоциями реакцию на такое унижение – оно выразилось в вялом жесте отказа от посещения Пифии – пришлось нейтрализовать даже Демосфену, чтобы избежать военного столкновения с Филиппом. Он произнес речь о мире, тем самым утаил за надетой маской свою неспособность спасти аттическую политику от столь глубокого кризиса.

С этого момента главные усилия Демосфена были направлены на то, чтобы не дать противнику дополнительных преимуществ. Бесплодное начало, беспомощная реакция на факты, преподнесенные соперником, – все это должно прекратиться. Теперь задача заключалась в том, чтобы диктовать противнику условия переговоров. Но и здесь корни драмы, вероятно, оказались намного глубже, чем представлял себе Демосфен. Таким образом, более насущной задачей стало изменение планировки внутриполитического афинского ландшафта. Эсхин и его македонские друзья должны были уступить. Первая попытка достичь этого (346–345 до н. э.) не удалась. Демосфен проиграл им в суде и даже один раз был обвинен сам. Три года спустя последовало продолжение – предметом уголовного обвинения стало получение взятки после 348 года до н. э., – на этот раз Демосфен мог считать себя победителем; Эсхин был оправдан лишь минимальным большинством голосов. После этого его можно было считать политическим мертвецом. Его друг Филократ, который также обвинялся вместе с Эсхином, не стал дожидаться возможного осуждения и бежал.

Правда, внутриполитической победе не сопутствовала внешнеполитическая. В начале 343 года до н. э. Филипп предпринял дипломатическое наступление с целью установления лучших отношений с Афинами. Он не достиг цели, но так же мало удалось это и Демосфену, который желал использовать инициативу Филиппа для того, чтобы принудить его к подтверждению мирных гарантий относительно всей Греции. Демосфен был даже готов пойти на то, чтобы купить эту уступку за счет высылки персидского посольства, которое для Филиппа было бельмом в глазу. Миссия закончилась безрезультатно, но ответного подарка посол Афин в Македонии Гегесипп не дождался. Приблизительно в это же время Демосфен во второй речи против Филиппа поучал своих сограждан, что нельзя оставлять то, что справедливо для всех греков, и отказываться от приобретений и выгоды в пользу истинных убеждений всех эллинов. Такой тон характеризовал и подчеркивал усилия Демосфена на то, чтобы вызвать в греческом обществе положительный отклик на его направленную против Филиппа политику. Филипп же, который от своих верных людей точно знал, что происходило в Греции, хорошо видел, что Афинами завладевает более твердая воля, и был готов теперь, особенно после поражения Эсхина, идти на уступки. На его восточной границе (с Фракией) ему и без того хватало забот, и ему пока было не до вмешательства в напряженную обстановку в Греции. Но Демосфен, который теперь уверенно стоял у руля, не допускал уже никаких компромиссов. Его целью, к которой он шел с момента своей победы над Эсхином, был полный и необратимый разрыв с Филиппом. Он очень умело растолковал афинянам великодушные предложения Филиппа. То, чего всего год назад афиняне столь страстно желали, – расширение Филократова мира до мирного пакта о дружбе и возвращение маленького острова Галонессоса на севере Эгейского моря, – было теперь усилиями Демосфена, пустившего в ход чистейшее пустозвонство, отвергнуто. Международное правонарушение одного афинского стратега (Диопифа) дало Демосфену удобный повод дать ему убежище в Афинах. Время тонких дипломатических шахматных ходов миновало. Никаких уловок, открытое противостояние (с 342 года до н. э.) – такова была теперь цель Демосфена. «Третья речь против Филиппа» (341 до н. э.) стала идеологическим инструментом новой политики. Речь была обращена ко всем эллинам, хотя произносил ее Демосфен в Афинах. Это был призыв объединяться для борьбы. Обвинения и призывы сплавились в пронзительный финал: «Никто не возмущается Филиппом и его нынешними поступками, хотя он не эллин и не родствен им, он варвар самой подлой, самой развращенной породы, недостойный македонянин».

Демосфен лично отправился в путь, чтобы убедить греческие государства присоединяться к Афинам. Так закладывался фундамент протянувшейся через Северный Пелопоннес до Акарнании и западных островов плотины, которая должна была преградить путь македонскому наводнению (342 до н. э.). Эвбея, бывшая передовой частью македонских владений, снова откололась от Македонии. Византий и Абидос, куски покоренной Филиппом Фракии становились союзниками Афин. То же самое произошло и с большими островами Хиос и Родос. Большая часть новых союзнических отношений была организована как прочное объединение с союзным собранием (синедрионом) и матрикулярными взносами. Те, кто не присоединился к союзу, – Спарта, Аргос, Мессения и Элида – соблюдали дружественный нейтралитет. Завершающим этапом формирования союзной системы государств было давно подготовленное вступление в союз Фив.

Все прошедшие годы Филипп пытался с пользой для себя играть на старом антагонизме Афин и Фив. Исходно у него были хорошие отношения с Фивами на почве общей вражды с Фокидой. Когда после ее уничтожения эта общность ослабла, Филипп решил на место Фокиды поставить Афины. Но Демосфен сумел помешать тому, чтобы эти планы воплотились в жизнь. Его прозорливость начала приносить свои плоды, когда драма достигла своей кульминации.

Впервые в течение жизни трех поколений одно великое вдохновение объединяло греческую политику, сопровождавшееся эмоциональным подъемом. Филиппа освистали на Олимпийских играх. В Афинах дух мелкобуржуазного самодовольства, столь характерный для IV века до н. э., сменился демократическим фанатизмом, заставившим вспомнить об отдельных эпизодах Пелопоннесской войны. Бал правил Демосфен. Он не останавливался перед террором в отношении сопротивляющихся богатых граждан. Все, что могло пойти на усиление основ Аттического государства – а оно по-прежнему оставалось самым значительным в Элладе, – беспощадно изымалось в последней попытке возродить великую державу, сделать это явью и одним ударом покончить с упадком Афин в результате Пелопоннесской войны.

Развязка, разумеется, получилась совершенно иной. При этом война, которая началась в 340 году до н. э., казалось, не сулила Афинам ничего плохого. Она началась с того, что Филипп решил пробиться на восточный фланг Фракии, где Афины утвердились благодаря союзу с Византием (и одновременно с дружественным Перинфом). Для этого он провел крупномасштабную сухопутную и морскую операцию (с некоторого времени у Македонии появился свой флот). Несмотря на это, он потерпел поражение, и это был первый серьезный ответный удар, который пришлось пережить Филиппу. Его флот был оттеснен афинянами из Мраморного моря в Черное, а осаду обоих городов, за которую Филипп взялся очень энергично, пришлось прервать. К такому упорному сопротивлению он не был подготовлен. Вследствие потери былого престижа положение во Фракии обострилось настолько, что он сразу же прекратил борьбу против Афин, которые во время всех этих событий формально объявили ему войну, и, вопреки своему обыкновению, дал противнику время на дальнейшую консолидацию. Филипп направился к северу, в Добруджу, чтобы урезонить скифского царя Атеаса и отбить у фракийцев охоту восставать против него. На обратном пути – Атеас лишился власти и жизни – Филипп был вынужден ввязаться в тяжелый конфликт с фракийцами и во время боя получил опасное для жизни ранение. Издалека могло сложиться впечатление, что Филипп сокрушен и теперь его не стоит опасаться.

Вскоре, однако, выяснилось, что это заблуждение. Но не оно стало настоящей причиной несчастья. Оно случилось – и это самое болезненное – из-за того, что Афины, несмотря на тщательную политическую подготовку, не смогли удержать под контролем ситуацию в Центральной Греции. Там возникли весьма странные осложнения, подробное описание которых выходит, к сожалению, за рамки настоящей книги. Эти неприятности разрешились «священной войной» против локрийцев из Амфиссы из-за того, что они заняли рубежи принадлежавшей Дельфам Крисы. Происшествие само по себе было абсолютно заурядным. Более существенным было то – и, впрочем, по вполне понятным причинам, – что Афины взяли Амфиссу под защиту и что, в конце концов, амфиктионии обратились к Филиппу за помощью. Таким образом, он получил от всегреческой инстанции формальное приглашение к приезду в Грецию, и ему не надо было теперь войной с Афинами взламывать широко открытую дверь. Афины не могли и, более того, не имели права препятствовать этому прямо-таки авантюрному повороту событий, решающую роль в котором наряду с безрассудством сыграли происки промакедонских кругов – по меньшей мере косвенно. Тем не менее эта авантюра позволила Филиппу приблизиться к Фивам, расположенным непосредственно перед Амфиссой. Впрочем, в Афинах (да и в других местах) не придали приглашению Филиппа непосредственного практического значения, так как был уже конец года и Филипп, как казалось, был до сих пор прикован к одру болезни. Поэтому весть о том, что Филипп с войском стоит в фокийской Элатии, произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Элатия находится недалеко от беотийской границы, и оттуда одним переходом Филипп может приблизиться к Афинам. Демосфен позже дал красочное описание ужаса и жуткого ожидания вот-вот увидеть врага под родными стенами, причем это описание было увенчано утверждением, что он остался единственным человеком в Афинах, не потерявшим головы. И не только это: из бездны подавленности Демосфен вывел Афины и свою политику на недосягаемую высоту великого дипломатического триумфа. Филипп предпринял вторжение, не тронув Фив, и теперь попытался привлечь их на свою сторону. То же самое, однако, делал и Демосфен, который в качестве посланника Афин встретился с представителями Филиппа в Фивах. И он выиграл эту партию. Фивы примкнули к Афинам, и два крупнейших государства Греции плечом к плечу встали против Филиппа. Такого сплоченного сопротивления он до сих пор нигде не встречал. Политические возможности были исчерпаны. Оставалось только военное решение.

Оно состоялось в битве при Херонее (в Беотии) 1 сентября 338 года до н. э. Путь к победе Филиппу вымостили недопустимые стратегические ошибки союзников. Но главное его преимущество раскрылось только в ходе сражения – несомненно, это было высшим военным достижением за все время его блистательной полководческой карьеры. Рецепт был получен в свое время от Эпаминонда. Собственный фланг Филипп оттянул назад и даже приказал ему отступить под натиском противника. Это было как раз в том месте, где он лично сражался против афинян. Другой, более сильный фланг – это было левое крыло – оказался перед правым флангом противника, испытанного войска фиванцев, среди которых находился элитный «священный отряд». Этот левый фланг вел в бой восемнадцатилетний наследник царя Александр, и он оправдал надежды, которые были на него возложены. В упорной битве он сумел отбросить противника и после этого ударил в тыл победоносным афинянам. Битва была выиграна.

Можно ли было на этом основании то же самое сказать о всей войне, было пока не решено. Филипп был достаточно умен, чтобы понимать, что военные операции надо подчинять законам политического разума. Продолжать войну означало осаждать Афины и Фивы, а это предприятие таило в себе множество непредсказуемых факторов. Перинф и Византий преподали Филиппу дорогой урок. В Афинах к этому исходно ожидаемому нападению подготовились твердо и решительно, при этом были мобилизованы стихийные силы отчаяния. Так как на море Филипп был не в состоянии повредить Афинам, то в этом для них был некоторый шанс взять реванш, а это сделало бы напрасной битву при Херонее. Поэтому требования Филиппа оказались, вопреки всем ожиданиям, очень мягкими. Афинам пришлось в основном лишь отказаться от тех честолюбивых стремлений, которые подтолкнули их к войне. Они при этом сохранили все свои владения (в общем и целом). Рисковать последним было не в обычае Афин. Сам Демосфен не стал требовать от них этого. Вероятно, Афины и другие греки в то время вели себя в соответствии с действительными обстоятельствами, признав этим, что все раздувание этой войны до уровня борьбы за существование эллинов было не чем иным, как идеологической пропагандой. Они, правда, не перестали услаждать ею свой слух и плести из нее венки прошлому. В одной из эпитафий павшим при Херонее, их уверяют в том, что они истекли кровью ради эллинов, чтобы те не склонили голову под ярмом преступного рабства; в другой надписи сказано, что они стремились защитить страну эллинов. Восемь лет спустя, когда весь мир стал совершенно иным, а война 338 года до н. э. действительно, во всяком случае в нашем восприятии, стала прошлым, Демосфен и его противник Эсхин публично горячо спорили о политике, которая привела к Херонее, и Демосфен не уставал говорить об «ореоле» этой борьбы.

Для организации власти Филипп обладал ясной и четко очерченной концепцией. Ему было не нужно, чтобы побежденные почувствовали всю тяжесть кулака победителя, хотя он и обладал такой властью и таким могуществом, какого Греция не знала за всю свою историю. Ему было безразлично то, что Спарта уклонилась от признания его власти, и поэтому он отказался от мысли разрушить и уничтожить город. Много важнее суетного блеска победы был для него вопрос о том, как и в какой форме надолго привязать к себе побежденных. И здесь Филипп тоже показал себя самым превосходным политиком, проявившим себя в греческой истории IV века до н. э. Он подхватил идею мира и дружбы (всеобщего мира), которая со времени заключения царского мира снова и снова применялась как международная схема порядка и в самый последний раз была разыграна Афинами против Филиппа; при этом Филипп прекрасно понимал, что этот пакт, который по своей букве исключал всякое владычество, в действительности позволял злоупотреблять собой любой власти, если только она оказалась бы эффективной.

Так было в Коринфе, где собралось это объединение – современной исторической науке оно известно под названием Коринфского союза – и было произнесено много красивых слов о «свободе» и «автономии», и при этом все знали, что все это будет выглядеть, по воле всемогущего Господа, не слишком отлично от того, как это было пятьдесят лет назад, когда спартанцы под маркой царского мира цементировали свое владычество в Греции. Так и теперь организационный механизм «союза» был сконструирован таким образом, что по видимости не давал возможности признания чужеземной воли. На собрании синедриона не было македонян, там были представлены только эллины, и, что самое странное, не как депутаты своих общин, а как представители отдельных многих городов и племен от более обширных матрикулярных областей, в которых должны были набираться в каждой войсковые отряды определенной численности, согласно которой и рассчитывали потом количество депутатов.

В этой интересной мысли – у нее были предшественники в прежней беотийской союзной конституции и отчасти в практике спартанского управления после 387 года до н. э. – скрывалось стремление к преодолению раздробленности, характерной для государственного плюрализма Греции (в будущем оно, разумеется, не пошло дальше), но при этом создавая такую конструкцию, робко имели в виду избежать формализации преобладания Филиппа в рамках синедриона, хотя само собой разумеется, что все превосходно понимали и знали, что такое своеобразное объединение эллинов материковой Греции произошло исключительно по воле Филиппа. Филипп оставил себе только положение исполнительного военного органа, полномочного стратега (стратегос автократор), или, точнее сказать, он создал этот орган на случай войны и при этом рассчитал, что только он может быть избран на этот пост. Кроме того, Филиппу было ясно, что это созданное им самим «единство» Греции может стать действительно единым только при проведении военных действий. Здесь Филипп оказался в очень удачном положении. Он сам уже давно хотел, может быть с ограниченной целью, совершить поход в Персию. После неожиданно быстрого решения греческой проблемы этот момент наступил. Пока не было только подходящих аргументов для греческой общественности. Эта аргументация содержалась, правда, в исократовской идее о панэллинском походе против Персии. Филипп распознал бумажную суть Исократова воззвания в 380 году до н. э., еще тогда верно его оценил и поэтому мог задумать лукавый ход – провести этот призыв еще немного дальше в том же стиле, так сказать посадив одного плута на другого. Исполняя задуманное, Филипп заметил, что греки сейчас должны отомстить персам за разрушение греческих храмов Ксерксом, то есть за поступок, совершенный без малого полтораста лет назад (!). Тем самым в том единственном месте, где была явной власть Филиппа, появилась всегреческая «задача», очень неплохо подходящая для того, чтобы идеалом приукрасить действительность и под объединяющим флагом использовать силу покоренной Греции в собственных целях.

Дальнейший ход истории не позволяет нам воочию увидеть, какие возможные движения в объективном сознании могла вызвать эта смесь власти и льстивого приспособленчества. С Александром Великим, который два года спустя сменил на троне Филиппа, сместились все масштабы, и в кратчайшее время в сознании каждого грека произошел слом существовавшего прежде миропорядка.

Внезапное преображение мира Александром было столь неожиданным и поразительным, что оно, будучи отмеченным греками, не могло быть полноценно переработано их сознанием. По сути, история ускользнула от людей, и они просто остались какими были. Характерно то, что морально греков не завоевал ни Филипп, ни Александр. Господствующие настроения были консервативными, и весьма вероятно, что людям казалось, что все осталось прежним, когда на горизонте показалось стремительно приближавшееся будущее с его неограниченными возможностями. Когда рухнула Персидская империя и Александр, без сомнения, стал самым могущественным человеком в западном мире, спартанцы вели войну с его наместником Антипатром, и афиняне едва не присоединились к ним. Именно в это время в Афинах начались беспрецедентные судебные процессы: Демосфен и Эсхин спорили (исходя из определенных формальных предпосылок, которые мы не станем здесь описывать), добиваясь официального суждения о том, какая политика была бы правильной перед битвой при Херонее. Победитель оставался побежденным с 338 года до н. э.! Столь мало за прошедшие восемь лет сформировалось и изменилось общественное восприятие. При таких обстоятельствах не стоит удивляться тому, что в 323 году до н. э., после смерти Александра, в Греции, и прежде всего в Афинах, пробудилось убеждение, что теперь призрак, который навис над Грецией после Херонеи, рассеялся и вот-вот сам собой восстановится старый порядок (или, если угодно, беспорядок). Даже Демосфен, который стал осторожнее за прошедшие пятнадцать лет, поддался этим иллюзиям. За это он заплатил жизнью. Когда македонское оружие взяло верх, ему оставалось только покончить с собой (322 до н. э.).

Есть ли это окончательное подведение итогов классической эпохи греков? Очень болезненный вопрос для историка, ибо он заставляет его сталкиваться с проблемами, выходящими за рамки его предмета. В конце концов, что такое эпоха и как надо ее определять? Означала ли победа Македонии, которая, собственно говоря, была победой Филиппа и Александра, просто продолжение греческой истории под македонской эгидой, или как раз наоборот, как вообразило национально-государственное мышление XIX века? Всегда ли прав победитель и стоит ли, только по этой причине, на его стороне исторический «разум»? Эти вопросы (и еще многие другие) может ставить перед собой хронист классической эпохи. Ответ можно получить, только наблюдая целое в его единстве. Роль Македонии, естественно, стала решающей для греческой истории, но приравнивать эту роль надо к деятельности не только Филиппа, но и Александра, и очень поучительно посмотреть, что максимально может сделать в истории отдельная личность, а что она сделать не в состоянии. Рассмотрение классической эпохи не располагает к таким размышлениям. Оно может лишь наглядно представить, как возникли предпосылки такой проблематики и как стало возможным, что центр тяжести греческой политики переместился на север.