Великий князь Николай Николаевич после письма от государя, которое предрешало его уход из Ставки, держал себя с полным самообладанием и спокойствием. Как уже отмечалось, содержание этого письма едва ли могло быть для него неожиданностью; пост же наместника на Кавказе, предоставлявшийся ему, всегда считался в России одним из самых почетных, тем более сопряженный со званием главнокомандующего Кавказской отдельной армией.

Находившийся с 1905 г. на Кавказе граф Воронцов-Дашков до своего назначения туда, во все время царствования императора Александра III, был министром императорского двора и считался одним из самых приближенных к этому императору сановников. Со своего поста его сняли лишь с целью освобождения занимаемой им высокой должности для великого князя Николая Николаевича. Император Николай II, желая смягчить удар, написал Воронцову собственноручное письмо и наградил его высоким орденом Св. Георгия III степени «За искусное руководительство доблестною Кавказскою армией, геройскими подвигами которой достигнуты блестящие боевые успехи в делах против турок».

В письме, помеченном 23 августа, император писал: «Считаю нужным предупредить Вас, что я решил взять руководство действиями наших армий на себя. Поэтому великий князь Николай Николаевич будет освобожден от командования армиями с назначением на Ваше место. Уверен, что Вы поймете серьезность причин, которые заставляют меня прибегнуть к столь важной перемене…»

Старый испытанный друг царской семьи принял удар и отвечал с полной откровенностью, но и придворной осторожностью: «Ваше Величество желаете стать во главе армий. При этом для дальнейших событий по управлению обширным Российским государством необходимо, чтобы армия под Вашим начальством была бы победоносной. Неуспех отразился бы пагубно на дальнейшем царствовании Вашем. Я лично убежден в окончательном успехе, но не уверен в скором повороте к лучшему…»

Посещение военным министром Ставки на следующий же день по прибытии ее в Могилев прошло для большинства незамеченным. Генерал Поливанов прибыл поздно вечером и в тот же день из нее уехал. Правда, направление его на Волковыск, где располагался штаб главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Алексеева, будущего начальника штаба Верховного, могло вызвать кое-какие подозрения, но об этом знали только некоторые чины железнодорожного управления. Лично мне показалось странным, что генерал Поливанов не зашел ко мне, что он обычно делал, но, отвлеченный работой, я об этом факте вскоре забыл думать.

Лишь на следующий день утром я был несколько озадачен обращением ко мне состоявшего при Ставке великого князя Дмитрия Павловича. «Воображаю, что передумали вы в течение минувшей ночи», – сказал он мне.

Должен, впрочем, сознаться, что и в этой фразе я не дал себе должного отчета. Я приписал ее впечатлению от случайно прочтенного молодым великим князем какого-либо печального донесения с фронта, который давно уже перестал радовать своими известиями.

Лишь тогда, когда несколько позднее в мой рабочий кабинет почти ворвался начальник штаба генерал Янушкевич, который сообщил мне взволнованным голосом о приглашении великого князя зайти немедленно к нему, я догадался о причине его волнения.

«Его Высочество очень огорчен, – сказал Н.Н. Янушкевич, – что о существе вчерашнего приезда в Ставку военного министра вы узнали не лично от него».

«Я и до сих пор нахожусь фактически в неведении о том, что произошло, – ответил я. – Лишь ваше волнение и выражение вами огорчения великого князя заставляют меня догадываться, что речь идет о предстоящих изменениях в составе Ставки. Я к ним вполне готов».

С такими словами мы оба отправились к Верховному главнокомандующему, избегая говорить о главном и делясь по дороге впечатлениями о различных вопросах второстепенного характера.

Великий князь принял меня наверху, в той же красной шелковой гостиной, в которой накануне он принимал военного министра. Данная обстановка приема была для меня необычна, так как по принятому с самого начала войны порядку оперативные доклады происходили всегда в моем кабинете, куда приходил великий князь и где находились все необходимые для справок карты и схемы. Я более не сомневался в содержании предстоящей беседы. Быстро встав мне навстречу и держа в руках полученное письмо, великий князь поспешил усадить меня в ближайшее к нему кресло и дрожащим от волнения голосом стал вслух читать полученное им накануне от государя императора Николая II письмо. Я полагаю, что текст этого письма был или изменен в последнюю минуту государем, или же мне читалось оно с некоторыми изменениями и дополнениями, так как в прочитанном тексте не заключалось некоторых мест, о которых говорит в своих воспоминаниях генерал Поливанов. Именно не было указаний ни о том, что великий князь может взять с собой на Кавказ генерала Янушкевича, как равно ничего не говорилось о судьбе государевой свиты генерал-майора князя Владимира Орлова, исполнявшего при императоре Николае II обязанности начальника военно-походной канцелярии.

Излагалось только, что государь избирает себе начальником штаба генерала Алексеева; что же касается генерала Янушкевича и генерала Данилова, читал великий князь, то им выражалась от высочайшего имени благодарность за понесенные труды и указывалось, что государь оставляет на себе лично заботу по устройству их дальнейшего служебного положения. О князе Орлове в письме не упоминалось вовсе, и фраза: «Что касается Влади Орлова[12], то я тебе его дарю», которая впоследствии охотно распространялась в обществе, то она мне лично кажется апокрифической, и, во всяком случае, ее содержание совершенно не подходило к тону всего письма, составленного во вполне корректных и серьезных выражениях.

Князь Владимир Орлов считался одним из самых преданных и близких людей к императору Николаю II. Свою преданность он, по ходившим рассказам, полностью проявил в революционный 1905 г., когда неотлучно находился при особе императора, выполняя добровольно даже обязанности шофера царского автомобиля. С появлением при дворе Распутина князь Орлов вступил в упорную борьбу с «темными влияниями», которые охватили двор, и эта борьба сблизила его с великим князем Николаем Николаевичем в период пребывания последнего в Ставке. Теперь он пал жертвой интриг вместе с великим князем.

Прочитав письмо государя, великий князь Николай Николаевич поднялся с дивана, на котором сидел, и, подойдя вплотную ко мне, выразил сожаление, что содержание государева письма стало в Ставке известно ранее, чем он успел о нем сообщить мне. Затем в теплых выражениях просил меня принять его душевную благодарность за совместную годовую работу. Верховный главнокомандующий при этом высказал, что не было случая, когда бы он был мной недоволен. «Я особенно ценил, – добавил он, – ваши откровенные мнения, которые вы не стеснялись высказывать во всех случаях».

Поблагодарив великого князя за деликатное внимание и лестную оценку моей деятельности в Ставке, я обратился к нему с просьбой исходатайствовать мне строевое назначение, которое отвечало бы моему давнишнему желанию – ознакомиться с современными условиями войны, находясь в командной должности.

«Очень советую вам, – возразил великий князь, – положиться в этом отношении на слова государя, выраженные им в его рескрипте на мое имя».

И в этих словах как нельзя отчетливее выразилась та корректность, которую великий князь всегда проявлял по отношению к царской воле.

Тем не менее, по прибытии в Ставку государя, через генерала Алексеева мне предложили занять пост командира 25-го корпуса, который я с радостью и принял.

«В пятницу, 20 августа, – записывает в своем дневнике в день своего приезда в Ставку А.А. Поливанов, – я был у председателя Совета министров И.Л. Горемыкина и изложил ему мой разговор с государем, не скрывая волнующей меня трудности поручения, следствием коего, несомненно, будет затаенная обида великого князя и, что еще важнее, смущение в обществе, не перестающем взирать на Николая Николаевича с чувством доверия и потому способным признать его смену и несправедливой, и нежелательной…»

Мне приходилось слышать уже здесь, за границей, в эмиграции, что молодые офицеры Ставки мечтали уже тогда о какой-то перемене, базируясь на твердом убеждении великого князя Николая Николаевича в необходимости довести войну до победного конца и якобы колебаниях в этом отношении, приписывавшихся императору Николаю II.

«Великий князь очень популярен не только в армии, но и в стране, – пишет 4 сентября 1915 г. директор дипломатической канцелярии при Ставке князь Кудашев своему министру С.Д. Сазонову. – Его немилость будет, несомненно, широко и успешно использована для поколебания престижа государя и всего монархического начала.

Уже теперь среди офицеров слышно такое суждение: великий князь стоял за войну „à outrance“. Свергла его немецкая партия, и что бы ни говорили, а партия эта желает мира, который и будет заключен в октябре. Если даже это не так, то важна возможность такого толкования у офицеров. При этом под офицерами я отнюдь не подразумеваю приближенных к великому князю, а среднюю серую массу офицерства…»

Из всего выдержанного поведения великого князя, однако, ясно видно, что лично он был вне всяких подозрений в смысле поощрения подобных слухов. В интересах справедливости надо сказать, что, хотя авторитет великого князя с наступлением неудач на фронте нисколько не пострадал, все же обаяние царского имени в русской армии было в то время еще столь велико, особенно среди младшего строевого командного состава, что какое-либо покушение на умаление этого имени едва ли и возможно.

Более серьезные и уравновешенные люди мечтали о другом: у них, не знавших целиком содержания вышеприведенного письма государя, все еще оставалась надежда, что перемены в Ставке не коснутся великого князя и что он остается или на своем посту Верховного главнокомандующего, или в должности начальника государева штаба. При этом вспоминали старое Положение о полевом управлении, согласно которому в случае приезда государя к действующей армии главнокомандующий принимал на себя обязанности его начальника штаба.

«До приезда государя сюда, – писал из Ставки 5 сентября уже известный читателю князь Кудашев, – мы все надеялись, что вопрос будет перерешен в смысле оставления великого князя во главе армии и что в случае принятия государем верховного командования великий князь сделается начальником штаба. К сожалению, это не вышло, и великий князь завтра едет на Кавказ с остановкой на несколько дней в своем имении. Он, безусловно, считает себя уже смещенным и не желает подавать вида, что желал бы сохранить верховное командование…»

Сдержанное, чтобы не сказать больше, отношение к решению императора Николая II стать во главе войск проявило также общество, а равно члены императорской фамилии, из числа которых многие делали государю осторожные предупреждения. Ходили даже слухи, что один из самых близких к царской семье молодых великих князей выезжал спешно из армии в Петроград, рассчитывая повлиять на изменение принятого решения.

На чрезвычайном собрании Московской городской думы, к мнению которой прислушивались все городские управления России, вполне громко высказали много протестов против царского решения. Но особенно горячо отнеслась к этому вопросу Государственная дума, председатель которой М.В. Родзянко в особом письме «умолял» государя отказаться от своего решения и не рисковать царским авторитетом.

Всем было хорошо известно, что император Николай II не обладал ни необходимыми знаниями, ни опытом, ни волей и что весь его внутренний облик мало соответствовал грандиозному масштабу войны. При таких условиях нахождение при государе даже столь надежного начальника штаба, как генерал Алексеев, страдавшего, впрочем, также недостатком волевых качеств и организационных способностей, что заставляло его часто размениваться на мелочи, не обещало обеспечить достижения необходимых результатов.

Уход великого князя с поста Верховного вызвал большую тревогу во Франции. Французский посол в Петрограде М. Палеолог писал: «Отныне я готов ко всему». Вся заграничная печать с большим пессимизмом отнеслась к совершившимся переменам, и уже одно внимание, уделенное данному событию, доказывало всю значительность происшедших перемен. Одни органы печати видели в этом уходе желание царя стать ближе к своему народу, другие указывали, что великий князь пал жертвой своей огромной популярности. При этом в некоторой части заграничной печати великий князь оценивался как вождь России, перед которым совершенно стушевалась личность царствующего императора. Решительно все признавали военные способности ушедшего и считали великого князя Николая Николаевича искусным стратегом, которому почти всегда удавалось со своими армиями появляться именно там, где это требовалось общей обстановкой. Неудачи лета 1915 г. большинство газет не ставило в вину великому князю, приписывая таковые или общим причинам, или недостатку вооружения и боевых припасов. «Мы не можем не признать, – писала одна очень распространенная газета в Германии, – что наш бывший противник был храбрым и честным врагом…» Отмечалось, что войне была посвящена вся жизнь великого князя, что он, будучи ярым противником немцев, оказал величайшие незабываемые услуги союзникам и что его наступление на Карпаты, явившееся началом его конца, диктовалось его убежденным панславизмом. «Может быть, – восклицает одна из видных немецких газет („Berliner local Anzeiger“), – в глубине его души таится надежда вернуться когда-нибудь в роли спасителя отечества от внутреннего врага!»

«Едва ли перемена в Верховном главнокомандовании изменит исход войны, – писала „Fossische Zeitung“. – Выступление русского самодержца в роли Верховного главнокомандующего скорее является доказательством предстоящего развала армии и государства. Во всяком случае, падение великого князя вызывается скорее причинами политическими, чем военными соображениями…»

Интересно отметить, что генерал Брусилов, перешедший впоследствии на службу к большевикам, а ранее бывший сотрудником великого князя, хорошо его знавший, так отзывается в своих воспоминаниях о великом князе Николае Николаевиче: «По моему мнению, в это время лучшего Верховного главнокомандующего нельзя было найти. Это человек, несомненно, всецело преданный военному делу, и теоретически и практически знавший и любивший военное ремесло. По натуре своей он был страшно горяч и нетерпелив, но с годами успокоился и уравновесился. Назначение его Верховным главнокомандующим вызвало глубокое удовлетворение в армии. Войска верили в него и боялись его. Все знали, что отданное им приказание должно быть исполнено, что отмене оно не подлежит и никаких колебаний не будет…»

Но еще любопытнее то, что большевистская власть в России нашла возможным оставить этот отзыв в своем издании, признав таким образом это суждение справедливым…