Читатель, вероятно, помнит, что к концу августа 1915 г. обстановка на фронте сложилась таким образом, что главная масса войск, именно 8 армий из 11, оказались в распоряжении главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Алексеева; последний, таким образом, оказался почти полным хозяином положения на путях к северу от Польши. Даже выделение из числа войск, ему подчиненных, особой группы корпусов для образования Северного фронта могло быть выполнено не тогда, когда в этом почувствовалась необходимость по оценке Ставки (конец июля), но лишь месяцем позже, т. е. тогда, когда обход немцами русских армий, отступавших по московским путям, направленный через Риго-Шавельский район на Свенцяны, стал уже вполне очевидным фактом. Столь решительное влияние личности главнокомандующего Северо-Западным фронтом и то непротивление, которое ему оказывалось великим князем, несмотря на настойчивые доклады Ставки о необходимости проявления его собственной воли, явно указывали, что дни первой Ставки сочтены и что в будущем генералу Алексееву суждено стать руководителем операций русских армий.

Но в какой роли?

Вот что в это время происходило в Петрограде, по записи тогдашнего военного министра генерала Поливанова: «Во вторник, 4 августа, после обычного доклада, имевшего место в Царскосельском дворце, государь обратился ко мне и высказал, что он намеревается вступить в верховное командование армиями.

На мое возражение, что он, таким образом, берет на себя задачу, превосходящую силы человека, ибо положение страны требует ныне большого к себе внимания и непрерывного общения с правительством, я получил ответ, что министры будут ездить в Ставку, и он сам от времени до времени будет приезжать в Царское Село, и что вообще данное решение принято им твердо…»

Затем Николай II, по рассказу автора воспоминаний, вынул из стола исписанный листок бумаги, оказавшийся проектом его письма к великому князю Николаю Николаевичу. Проект этот начинался с указания на тяжелое положение армий, которое не позволяет государю более оставаться вдали от них; в силу этого император Николай и решил исполнить свое первоначальное намерение стать самому во главе действующей армии. Начальником штаба к себе государь избрал генерала Алексеева. Далее в проекте письма высказывалось несколько слов благодарности великому князю за понесенные им труды и просьба принять на себя главное командование войсками на Кавказском фронте со званием наместника взамен графа Воронцова, увольнявшегося по болезни.

Не теряя надежды хотя бы отдалить смену великого князя, пользовавшегося всеобщим доверием общества, и учитывая всю опасность, могущую произойти от этого шага, генерал Поливанов пытался представить государю ряд военных соображений, по которым перемена Верховного командования являлась нежелательной в период не закончившегося еще отхода армий на новые рубежи в тылу, когда тыл переполнен беженцами и эвакуируемым имуществом и когда не сегодня завтра положение еще более может ухудшиться.

Но император Николай II не сдавался ни на какие доводы. Решение его осталось непреклонным, и он поручил генералу Поливанову возможно скорее отвезти в Ставку письмо, которое обещал изготовить к отправлению не позднее следующего дня.

Мысль о личном предводительствовании всей действующей армии преследовала государя с самого начала войны. Читатель знает, что только горячие советы министров помешали тогда осуществлению этой мечты. Но при вручении главнокомандования армиями великому князю Николаю Николаевичу в соответственном акте была сделана оговорка: «доколе государь сам не примет на себя это командование». Теперь, когда «отечество оказалось в опасности», государю естественно было думать, что настал час осуществить прерогативу самодержавного царя и стать самому во главе войска. В этом решении император был укрепляем не только советами императрицы, но также многих придворных, уже давно втайне интриговавших против великого князя Николая Николаевича, подозревая его в желании мятежным путем захватить царский престол для себя. Во всей этой грубой интриге одно из первых мест занимал прославленный «старец» Григорий Распутин, для которого во времена пребывания Николая Николаевича в Ставке были закрыты все пути влияния на ход войны.

Выполняя волю государя, генерал Поливанов в один из дней, почти накануне перемещения Ставки из Барановичей в Могилев, прислал телеграмму на имя Верховного главнокомандующего с вопросом, когда великий князь может его принять. Этот предварительный запрос, конечно, знаменателен, ибо военный министр всегда имел доступ в Ставку, а для информирования, не в отъезде ли Верховный главнокомандующий, достаточно было бы и простого сношения по прямому проводу каких-либо второстепенных агентов. Свиданию, таким образом, умышленно придавался в некотором роде официальный характер. Так как все эти сношения происходили почти накануне переезда в Могилев, то великий князь приказал ответить, что примет генерала Поливанова уже в новом месте расположения Ставки.

20 августа Верховный главнокомандующий и оперативная часть штаба выехали в Могилев, где великого князя торжественно приветствовали местные власти и общество. С вокзала все прибывшие проехали в городской собор, там духовенством в присутствии многочисленной толпы народа совершен торжественный молебен. По окончании молебна великий князь из собора отбыл в место расположения Ставки.

Верховный главнокомандующий, начальник штаба и лица ближайшей свиты разместились в нижнем этаже губернаторского дома. Дом стоял на правом высоком и крутом берегу р. Днепра; с одной стороны к нему примыкал небольшой, но тенистый сад, а из окон второго этажа дома открывался просторный вид на луга и леса Заднепровья. Верхний этаж дома оставался незанятым, на случай приездов в новую Ставку государя. Этаж этот состоял из большого зала в несколько окон, такой же столовой, «красной» гостиной с мебелью из золоченого дерева и еще нескольких задних комнат. Официально весь этаж числился оставленным для государя, но ввиду общего недостатка помещений ближайшие к Верховному лица, столовавшиеся вместе с ним, временно пользовались там находившейся столовой. Управление генерал-квартирмейстера с оперативным телеграфом поместилось в освобожденном доме губернского правления, находившемся рядом с домом губернатора. В этом же доме оказалось помещение и лично для меня. Перед зданием губернского правления находился небольшой запущенный сквер и посредине его солнечные часы, сохранившиеся со времен царствования императора Александра I и расположения в Могилеве штаба 1-й армии.

Немедленно по прибытии в новое место расположения Ставки моего управления застучали юзы и деятельность штаба приняла свои обычные формы.

На следующий день вечером в Могилев прибыл военный министр генерал Поливанов. На вокзале его встречал один из адъютантов великого князя, с которым приехавший и отправился в губернаторский дом. Великий князь принял военного министра в «красной» гостиной второго этажа и здесь прочел адресованное ему письмо государя.

«Я почувствовал, – вспоминает А.А. Поливанов, – свою задачу облегченной, когда после моих слов о том, что ввиду трудного положения наших армий государь не считает себя вправе оставаться вдали от нее и решил принять верховное главнокомандование, Николай Николаевич широким жестом перекрестился…»

Только после возвращения в Петроград государь император разрешил генералу Поливанову осведомить Совет министров о принятом им решении, до этого же дня один председатель Совета министров, старик Горемыкин, не умевший или не желавший перечить государю, был осведомлен о принятых императором Николаем шагах.

Государь очень благодарил военного министра за исполненное им «трудное», как он выразился, поручение. Пожалуй, покажется странным, в чем именно заключалась его трудность. Но двор жил не реальной жизнью, а в мире «воображений»!..

Недоверие к лояльности великого князя было настолько сильно, что, как это видно из одного письма императрицы, волнения не оставляли ее, пока великий князь Николай Николаевич, которого в семье звали попросту Николаша, не уехал совсем из Ставки.

В Совете министров только один старец Горемыкин отнесся беспрекословно к желанию государя стать во главе действующей армии. По воспоминаниям А.А. Поливанова, Горемыкин неизменно повторял: «Что же делать, так государю угодно!»… Большинство же министров, и в особенности А.В. Кривошеин, главноуправляющий земледелием, и С.Д. Сазонов, министр иностранных дел, ясно отдавали себе отчет в возможных последствиях намечавшегося шага, который считали крайне неосторожным. Они просили императора Николая II выслушать их соображения о затруднительности выполнения тех изменений в высшем управлении войсками, которые были предположены.

В первых числах сентября желание министров удовлетворили и Совет министров собрался у государя в Царском Селе. Император Николай II прибыл на совещание и, заняв место посредине стола, открыл заседание. Он спокойно выслушал от И.Л. Горемыкина несколько нейтрально произнесенных им слов, из которых должен был осведомляться, что Совет министров, узнав о скором отъезде царя в армию, выражает желание получить непосредственно от его величества указания по ряду основных вопросов. Вслед за тем стали говорить министры, настаивавшие на личной встрече с государем; они выражали свои опасения по поводу того трудного положения, в котором окажется страна, лишенная непосредственного пребывания главы государства в столице. Делались также указания на то, что великий князь Николай Николаевич хотя и терпел военные неудачи, но последние не могут быть приписаны ему, а общей обстановке, а потому смена его не будет понята обществом. Однако все это, по-видимому, высказывалось в столь осторожной форме, что слова говоривших министров не остановили государя в принятом им решении, о чем он и объявил вполне твердо собравшимся.

Министры разъехались в очень подавленном настроении.

Среди невысказанных причин, делавших опасным постоянное пребывание императора Николая при действующей армии, была одна, которая беспокоила очень многих министров: это вероятное укрепление влияния на государственные дела императрицы Александры Федоровны. Известно, что она считала себя как бы естественной заместительницей императора в столице, и нетрудно было предвидеть, что с отъездом государя в Ставку Горемыкин, а за ним и другие менее самостоятельные министры станут ездить к ней с докладами и подчиняться ее распоряжениям. Так это и случилось на самом деле. А между тем, отметая всякое подозрение в ее действительной преданности России, все же необходимо сказать, что императрица Александра Федоровна была центром всех безответственных влияний, которые в корне подтачивали царскую власть в России.

Огорченные всем происшедшим министры, наиболее чутко относившиеся к предстоящему событию, собрались на следующий день у С.Д. Сазонова и, обсудив положение еще раз, решили обратиться к императору Николаю с особым письмом.

«Всемилостивейший государь! – писали они. – Не поставьте нам в вину наше смелое и откровенное обращение к Вам. Поступить так нас обязывают верноподданнический долг, любовь к Родине и тревожное сознание грозного значения совершающихся ныне событий.

Вчера в заседании Совета министров под Вашим личным председательством мы повергли перед Вами единодушную просьбу о том, чтобы великий князь Николай Николаевич не был отстранен от участия в верховном командовании армией. Но мы опасаемся, что Вашему Императорскому Величеству не угодно было склониться на просьбу нашу и, смеем думать, всей верной Вам России.

Государь, еще раз осмеливаемся Вам высказать, что принятие Вами такого решения грозит, по нашему крайнему разумению, России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями.

На том же заседании воочию сказалось коренное разномыслие между председателем Совета министров и нами в оценке происходящих внутри страны событий и в установлении образа действий правительства.

Такое положение, во всякое время недопустимое, в настоящие дни гибельно.

Находясь в таких условиях, мы теряем веру в возможность с сознанием пользы служить Вам и Родине».

Письмо было подписано восемью министрами и передано по принадлежности. Оно осталось, однако, без ответа и всякого положительного результата.

На следующий день, 4 сентября, в одной из парадных зал Зимнего дворца под председательством государя состоялось торжественное заседание особого совещания по обороне в присутствии членов этого совещания от Государственного совета и Государственной думы, а вечером того же дня император Николай II отбыл в Ставку.

Царь выполнил свое намерение вопреки данным советам. Министры же, подписавшие приведенное выше письмо, были впоследствии постепенно уволены от занимаемых ими должностей. Царь не простил им их откровенности.