Уже почти два месяца наши войска, не выдержав стремительного удара Макензена у Горлице и Тарнова, находились в отступлении из Галичины.
Попытки зацепиться за Вислоку и позднее за Сан не удались. Врагу отданы обратно Перемышль и Львов, и уже недалеким казалось время, когда ужасы войны должны были коснуться наших собственных пределов.
Россия, оскорбленная военными неудачами, глухо волновалась. Слово «измена», как читатель уже знает, ходило кругом.
Но и других поводов для недовольства было немало. Наша центральная власть уже давно стала терять доверие широких общественных кругов и народных масс. Не Горемыкину, конечно, незадолго до войны назначенному на пост председателя Совета министров, было под силу, хотя бы временно, на период войны, смягчить те причины, которые отделили власть от народа.
Все качества этого застывшего в своих воззрениях старца, не только внутренние, но и просто внешние, находились в ярком противоречии с требованиями того трудного времени, которое надвинулось на Россию. Нужны были широкий государственный ум, железная воля, кипучая энергия. Наблюдая же Горемыкина во время мимолетных наездов в Ставку, я лично всегда выносил впечатление о нем как о человеке, переутомленном жизнью и больше всего сосредоточенном на себе.
В таких условиях внутри России, в ее сердце Москве накопившиеся нездоровые настроения разразились в начале июня 1915 г. серьезными народными беспорядками. Полиция вначале бездействовала и дала уличной толпе «разойтись». Сперва подверглись разгрому магазины, принадлежавшие лицам немецкого происхождения, а затем и вообще носившие вывески с иностранными фамилиями. Возбужденные погромом люди стали в конце концов врываться в частные квартиры и громить находившееся в них имущество. Были случаи побоев и даже отдельных убийств.
Постепенно беспорядки в городе разрослись и приняли кое-где враждебные правительству формы. Властям пришлось вызвать войска и прибегнуть к силе оружия. Только уступая этой силе, народные толпы, производившие волнения, рассеялись, и в Москве установился наружный порядок.
Причины волнений и погрома, происходивших в Первопрестольной, объяснялись в то время различно. Наиболее просто было приписать беспорядки раздражению столичного населения против немцев – они нас бьют на фронте, за это им здесь расправа в тылу.
Взрыв оскорбленного народного чувства буйного, разнузданного, но все же в основе своей имеющего нечто от патриотизма!
Такова была официальная версия местных московских властей по сведениям, дошедшим до Ставки.
Но уже за границей наши союзники взглянули на московскую вспышку более широко. Там в ней увидели проявление народного негодования и раздражения не только против немцев – наших военных противников, но и против союзников, оставивших нас одинокими в трудный период отхода из Галичины.
«За последнее время, – доносил телеграммой от 12/25 июня наш посол в Париже, – французское правительство и военные круги озабочены известием о неблагоприятном по отношению к Франции настроению общественного мнения, обвиняющего французскую армию в бездействии. Даже в недавних погромах в Москве, – добавляет А.П. Извольский, – здесь склонны видеть враждебное отношение русского народа не только к немцам, но и вообще к иностранцам».
Во Франции обвиняют в создании такого настроения военную цензуру, давившую на прессу и не дававшую ей возможности говорить о потерях союзников в операциях у Арраса, предпринятых в начале мая с понятной целью помочь нам. Операции эти, как известно, тянулись с перерывами до второй половины июня, но не сопроводились какими-либо заметными результатами.
В наших правящих кругах люди, хорошо знавшие внутренние настроения народных масс, взглянули на московские события с еще более общей точки зрения. Военные неудачи и одиночество России могли, конечно, служить поводом для взрыва, но столь бурное проявление народного гнева могло случиться лишь в обстановке крайнего раздражения внутренним положением в стране. Оскорбительные и грозные речи, слышавшиеся по адресу царской семьи и гремевшего на всю Россию Распутина, были тому ярким доказательством.
Шутить с этими настроениями, да еще в условиях тяжелой войны, не приходилось.
События в Москве дали поэтому новый толчок тому влечению, которое давно уже образовалось в среде Совета министров из более передовых его членов. Это течение, по сведениям Ставки, возглавлялось А.В. Кривошеиным, главноуправляющим земледелием, и поддерживалось С.Д. Сазоновым и некоторыми другими членами Совета министров. Все они настойчиво выдвигали необходимость правительству в своих действиях опереться на общественные силы и вообще, как говорили тогда, «открыть клапан сверху», дабы уже чувствовавшийся революционный вихрь не взорвал всей государственной машины изнутри.
Верховный главнокомандующий горячо сочувствовал этому движению, и в Ставке были очень обрадованы известием о подробном и настойчивом докладе императору Николаю II мнения названной группы министров, сделанном А.В. Кривошеиным.
Император Николай II вообще не любил, чтобы отдельные министры затрагивали вопросы, касавшиеся общей политики государства. Однако при отсутствии у Совета министров принятой всеми его членами единой программы и при окаменелости председателя такие доклады являлись, в сущности, единственным средством доводить до сведения верховной власти об опасностях, которые ясно видели одни и не желали видеть другие члены высшего правительственного аппарата.
Точку зрения группы А.В. Кривошеина поддержал Верховный главнокомандующий и в Ставке, как только в нее прибыл государь, через несколько же дней после московских событий. К новой предполагавшейся программе, не шедшей, впрочем, далее увольнения некоторых наиболее дискредитированных министров и привлечения к делу обороны общественных сил, в Ставке добавляли еще необходимость обеспечения более тесной связи между фронтом и тылом, для начала которой великий князь предложил собрать соединенное совещание из членов правительства и главного командования.
Вокруг верховной власти работали, конечно, и другие течения, но на сей раз император, по-видимому, склонялся на сторону тех советчиков, которые являлись отголоском общественных желаний.
Вначале наметили более решительные перемены в составе правительства. Предусматривался уход Горемыкина, причем кандидатом на пост премьера называли в Ставке либо Кривошеина, либо Сазонова. Этого, однако, не случилось: император не пожелал расстаться с «милым стариком», как Горемыкина называла императрица. Должны были также оставить свои посты министр внутренних дел Маклаков, военный генерал Сухомлинов, министр юстиции Щегловитов и обер-прокурор Синода Саблер. Эти лица и в самом деле были постепенно уволены и заменены новыми министрами. Преемниками их, соответственно, явились: князь Б.Н. Щербатов, генерал А.А. Поливанов, А.А. Хвостов и А.Д. Самарин.
Среди новых министров были не просто «новые» люди; большинство их подобраны с известным символическим значением. Князь Щербатов довольно хорошо известен в земских кругах; его лично знал и великий князь, у которого брат нового министра полковник князь Щербатов состоял одним из адъютантов. Генерал Поливанов слыл опытным военным администратором и пользовался особым доверием в среде членов Государственной думы; А.Д. Самарин, московский губернский предводитель дворянства, выдвигался московскими общественными кругами и лучшей частью православного духовенства.
Соглашаясь на эти назначения, император Николай II поступался даже собственными симпатиями и симпатиями императрицы. Генерала Поливанова, например, царская чета не любила именно за его близость к думским кругам; с именем же Самарина связывалось представление как о лице, готовом пойти на решительные меры по оздоровлению высшего церковного управления и по борьбе с распутинским влиянием.
«Самарин пойдет против нашего друга и будет заступаться за епископов, которых мы не любим» – так писала о нем императрица в одном из своих писем.
Поступаясь собственными симпатиями, государь как бы этим самым доказывал искренность своих намерений стать на примирительную по отношению к общественным кругам позицию.
В интересах сближения работы фронта с работой тыла и для обсуждения программы ближайших мероприятий император Николай II согласился собрать в Ставке под своим председательством соединенное совещание, почему Совет министров в обновленном виде выехал в Ставку в Барановичи к 27 июня н. ст.
И это первая встреча Совета министров с начала войны в его почти полном составе с Верховным главнокомандующим и его начальником штаба. Правда, в отдельности председатель Совета и некоторые министры навещали Ставку и раньше, но беседы с И.Л. Горемыкиным в силу его известной политической предвзятости и старческой немощности не могли иметь решающего значения; с отдельными же министрами официально обсуждались в Ставке лишь вопросы частного характера.
Фронт и тыл до того времени были разъединены взаимным недоверием и каким-то особенно упорным нежеланием признать необходимость общей согласованной работы для достижения конечного успеха.
Наша тихая и скромная Ставка, расположенная в обширном сосновом лесу близ ст. Барановичи, приняла уже накануне совещания праздничный вид. Появились министерские вагоны. Необычно загудели автомобили, развозившие по Ставке приехавших из столицы лиц, которые своими белыми, свежими кителями резкими пятнами выделялись на общем серо-зеленом фоне.
Прибывшие министры оставались жить в тех же вагонах, в которых они приехали из столицы. Такое размещение вызывалось тем, что сама Ставка в период своего пребывания в Барановичах продолжала тесниться в вагонах.
В императорском же поезде оставался жить и государь со своей свитой в периоды довольно частых, хотя непродолжительных наездов его в Ставку. Для царского поезда устроили свою особую ветку в нескольких шагах от ветки к Ставке. К царскому поезду также проложили свою автомобильную дорогу.
Зимой государь принимал приглашаемых к нему лиц в вагоне-столовой, передняя часть которого служила небольшой гостиной. Вагон этот впоследствии стал историческим, так как в нем император Николай II подписал акт о своем отречении от престола.
Летом ввиду жары на лесной полянке подле царского поезда был раскинут просторный шатер-столовая. В этом шатре и назначили намечавшееся совещание.
Чрезвычайно трудно после длинной цепи пережитых разочарований передать то торжественно-светлое настроение, которым была охвачена Ставка в день 27 июня 1915 г.! Чувствовался приток свежих сил, и чудился поворот к лучшему будущему!
День по погоде выдался на славу. Солнце с утра заблистало ярко и обливало всех своими светлыми радостными лучами.
По случаю воскресного дня наша походная церковь, устроенная в деревянном бараке и украшенная старинными иконами, наполнилась утром до отказа. Вдохновенно служил протопресвитер военного и морского духовенства отец Георгий Шавельский в сослужении нескольких военных священников и монахов, привезших из дальних монастырей особо почитаемые иконы, одна из них – немая свидетельница Бородина. Трогательно пел небольшой, но прекрасный мужской хор певчих.
Император Николай II и рядом с ним Верховный главнокомандующий русской действующей армией!.. Оба фанатично религиозные, они занимали свои обычные места в церкви на левом клиросе. Их почти не было видно: только в короткие периоды коленопреклонений, педантично ими выполнявшихся, вырисовывались их силуэты.
Всю середину церкви заняла белая группа приехавших министров, окруженных чинами Ставки в их серых рабочих кителях. У всех торжественно-серьезные лица, отвечавшие внутреннему настроению радостного ожидания…
После завтрака, в 2 часа дня, началось совещание. Как я уже сказал, оно происходило под председательством государя.
Первым докладывал приглашенный в Ставку главнокомандующий в Москве князь Юсупов о недавних событиях в Первопрестольной. Доклад этот и послужил основанием для суждений о внутреннем состоянии России. Совещание в своем большинстве решительно высказалось за скорейший созыв Государственной думы и за необходимость обращения императора Николая II к русскому народу с призывом проявить совместно с правительством усилие для доведения войны до победного конца. Все эти меры искренно поддерживались великим князем Верховным главнокомандующим. Затем совещание перешло к вопросу о средствах к коренному обновлению нашей армии и к улучшению условий ее пополнения и снабжения. Решено было произвести досрочный призыв новобранцев, а для улучшения условий снабжения армии призвать общественные элементы к тесному сотрудничеству с властью и в этой области.
Проект обращения царя к народу тут же на совещании прочитан А.В. Кривошеиным. Составленный в виде особого рескрипта на имя председателя Совета министров, он говорил о том, что затянувшаяся война требует для доведения ее до благополучного конца дальнейших напряжений и что ввиду этого правительство, общественные учреждения, русская промышленность и весь русский народ, без различия взглядов и положения, призываются к сплоченной дружной работе для потребностей войны.
«Образовав по вопросам снабжения армии особое совещание с участием членов законодательных учреждений и представителей промышленности, – говорилось от лица государя в рескрипте, – я признаю необходимым приблизить и время созыва законодательных учреждений, дабы выслушать голос земли Русской».
Затем Совету министров указывалось ко времени созыва Государственной думы разработать законопроекты, «вызванные потребностями военного времени»…
По окончании совещания участники его получили приглашение к торжественному высочайшему обеду, причем перед обедом члены обновленного Совета министров снялись в общей группе, с государем в центре, как бы в удостоверение нового курса правительственной политики. В общем, обед прошел в столь же повышенном настроении, и только мой сосед А.Д. Самарин относился пессимистически к будущему. Затем вечером, по окончании обеда, часть министров с А.В. Кривошеиным во главе прошли в мой рабочий кабинет, чтобы выслушать доклад о положении дел на фронте. К сожалению, я не мог их порадовать какими-либо утешительными сведениями с фронта и, напротив, счел себя обязанным предупредить о вероятном оставлении нами в будущем Варшавы. Тем не менее хотелось верить и верилось, что в задуманном общении Ставки, правительства и всего русского народа найдутся новые силы для выправления трудной обстановки того времени.
Увы! «Не вливают нового вина в старые мехи».
Одно оставление на высоком ответственном посту И.Л. Горемыкина должно было подорвать доверие к прочности нового курса.
Открытие Государственной думы затягивалось и выполнено лишь ко дню годовщины объявления войны. Правительство в конце концов не приняло программы образовавшегося в Думе прогрессивного блока, который предложил ему свою поддержку, и отказало в образовании кабинета, «пользующегося доверием страны». Постепенно наиболее передовые министры, мечтавшие о примирении и совместной работе с Государственной думой, вынуждены оставить свои посты.
Русская армия продолжала отступление. Война была перенесена на родную территорию, и над Россией стали сгущаться темные сумерки…