Мы передали лишь слова Гонзага; но никаким пером не опишешь ни жар его слов, ни красоту позы, ни глубокую уверенность, излучаемую его взглядом.

Гонзаг был талантливым актером. Он настолько входил в заученную роль, что эмоции брали в нем верх над разумом, и он начинал жить ими, словно все они действительно были порывами его души. Это был верх искусства. На другом месте и движимый другими устремлениями, этот человек мог бы перевернуть мир.

Среди тех, кто его слушал, были люди бессердечные, люди, привыкшие к ухищрениям красноречия: судебные чиновники, пресыщенные ораторскими приемами, финансисты, которых тем более трудно пронять речами, да к тому же являвшиеся соучастниками лжи.

Гонзаг достиг невероятного, совершил подлинное чудо. Все ему поверили, все были готовы поклясться, что он сказал правду. Ориоль, Жиронн, Альбре, Таранн и остальные больше не выполняли свою работу – они были захвачены игрой. Все думали: «Возможно, иногда он лжет, но сейчас говорит правду! – И все добавляли: – Возможно ли, чтобы в одном человеке такое величие сочеталось с такой подлостью?»

Пэры, эта группа знатных вельмож, находившихся здесь, чтобы судить его, сожалели, что на какие-то мгновения усомнились в нем. Особенно его возвеличивала рыцарская любовь к жене, его великодушное прощение долгих оскорблений. Даже в самые распутные времена находятся люди, которые возносят семейные добродетели на высокий постамент. Не было ни одного сердца, чье биение не ускорилось бы. Господин де Ламуаньон вытер слезу, а старый вояка Вильруа воскликнул:

– Черт возьми, принц, вы галантный человек!

Но крупнейшим достижением стало то, что поверил даже скептик Шаверни, и тот сногсшибательный эффект, который произвели его слова на саму принцессу. Шаверни напрягся, а при последних словах принца разинул рот.

– Если он это сделал, – шепнул он Шуази, – черт меня возьми, я прощу ему все остальное!

Что же касается Авроры де Келюс, она вскочила, дрожащая, бледная, похожая на призрак. Кардиналу де Бисси пришлось поддержать ее. Она замерла, не сводя глаз с двери, в которую должен был войти де Пейроль. На ее лице читались страх и надежда. Увидит ли она свою дочь? Это ли обещало предупреждение, прочитанное ею на странице Часослова? Ей велели прийти – она пришла. Придется ли ей защищать дочь? Какой бы ни была неизвестная опасность, ее сердце билось главным образом от радости. Ее дочь! О, как ее душа полетит к ней навстречу! Восемнадцать лет слез за одну улыбку! Она ждала. И все в зале ждали, так же как она.

Пейроль вышел на террасу, ведущую в апартаменты принца, и скоро вернулся, ведя за руку донью Крус. Гонзаг направился к ней. У всех одновременно вырвалось: «Какая красавица!» Потом посвященные, исполнявшие отведенную им роль, произнесли вполголоса слова, которые их заставили заучить: «Какое фамильное сходство!»

Но нашлись люди доброй воли, которые пошли дальше оплаченных актеров. Оба председателя, маршал, кардинал и все герцоги, глядя поочередно на принцессу и на донью Крус, спонтанно вынесли следующее заключение:

– Она похожа на мать!

Итак, призванные вершить суд были убеждены, что принцесса – мать доньи Крус. Однако лицо принцессы вновь изменилось, на нем отразились смущение и тревога. Она смотрела на эту красивую девушку, и ее глаза выражали испуг.

Нет, не такой она представляла себе свою дочь. Ее дочь не могла быть более красивой, но ее дочь должна быть другой. И этот внезапный холод в душе, который она ощутила в тот самый момент, когда сердце должно было заставить ее броситься к обретенному ребенку, этот холод пугал ее. Неужели она плохая мать?

К этому страху примешивался другой. Чем было наполнено прошлое этой очаровательной девушки, чьи глаза дерзко сверкали, бедра странно покачивались, и, наконец, чей облик был отмечен той свободной и чрезмерной грациозностью, которую суровое семейное воспитание обычно не дает наследницам герцогов?

Шаверни, вполне оправившийся от волнения и уже сильно жалевший, что на минуту поверил Гонзагу, выразил мысль принцессы иначе и лучше, чем могла бы сделать она сама.

– Она обворожительна! – сказал он Шуази, узнав девушку.

– Ты уже влюблен? – спросил Шуази.

– Был, – ответил маленький маркиз, – но имя Неверов ее придавливает и не подходит к ней.

Прекрасные мундир и доспехи кирасира плохо подошли бы парижскому уличному мальчишке, щуплому и не привыкшему быть стесненным в движениях. Некоторые переодевания невозможны.

Гонзаг этого не заметил. Шаверни увидел. Почему?

Во-первых, Шаверни был французом, а Гонзаг итальянцем. Изо всех обитателей земного шара француз ближе всего стоит к женщине по своей утонченности и способности чувствовать нюансы. Во-вторых, красавцу принцу де Гонзагу было около пятидесяти лет. Шаверни был совсем молод.

Чем старше мужчина, тем меньше в нем женственного. Гонзаг этого не увидел – не мог увидеть. Его миланская утонченность была дипломатической, а не врожденной. Для того чтобы заметить все мелкие детали, нужно было обладать изысканным чувством Авроры де Келюс, женщины и матери, или же быть немного близоруким и присматриваться ко всему, как маленький маркиз.

А тем временем донья Крус, раскрасневшаяся, потупив глаза и с улыбкой на губах, остановилась перед помостом. Лишь Шаверни и принцесса догадывались, каких трудов ей стоило не поднимать глаз. Ей так хотелось все увидеть!

– Мадемуазель де Невер, – обратился к ней Гонзаг, – поцелуйте вашу мать!

Донья Крус вздрогнула от совершенно искреннего, а не разыгранного волнения. В этом и заключалась высшая ловкость Гонзага. Ему не нужна была актриса, а донья Крус искренне верила в то, что изображала. Ее ласковый взгляд тотчас же обратился на ту, кого она считала своей матерью. Она шагнула к ней, уже протягивая руки. Но руки ее упали, а глаза опустились. Холодный жест принцессы приковал ее к месту.

Принцесса, вновь охваченная подозрительностью, столько лет отравлявшей ее одиночество, отвечая на появившуюся у нее мысль, которую внушил весь вид доньи Крус, произнесла вполголоса:

– Что они сделали с дочерью Невера? – Потом, повысив голос, она добавила: – Бог мне свидетель, у меня сердце матери. Но если дочь Невера вернется ко мне, запачканная хотя бы одним пятнышком, если она хоть на мгновение забыла о чести своего рода, я скрою свое лицо под вуалью и скажу: Невер умер окончательно!

«Святое чрево! – подумал Шаверни. – Готов поспорить, что здесь таких мгновений было много!»

Но этого мнения в данный момент придерживался он один. Суровость госпожи де Гонзаг казалась неуместной и даже противоестественной. Пока она говорила, справа, за драпировкой, послышался легкий скрип, как будто дверь тихо поворачивалась на петлях. Но она не обратила на это внимания.

Гонзаг, сложив ладони, как если бы сомнение было равнозначно святотатству, ответил:

– О! Мадам, мадам! Неужели это заговорило ваше сердце? Мадемуазель де Невер, ваша дочь, мадам, чище ангелов.

В глазах бедной доньи Крус заблестели слезы.

Кардинал нагнулся к Авроре де Келюс.

– Если у вас нет более четких и законных оснований сомневаться… – начал он.

– Оснований! – перебила его принцесса. – Мое сердце осталось холодным, глаза сухими, руки неподвижными. Разве это недостаточные причины?

– Прекрасная дама, если у вас нет других оснований, я, говоря по совести, не смогу перебороть единодушное мнение совета.

Аврора де Келюс обвела зал мрачным взглядом.

– Вот видите, я не ошибся, – шепнул кардинал на ухо герцогу де Мортемару. – Она все-таки немного не в себе.

– Успокойтесь, мадам, – обратился к ней президент де Ламуаньон. – Все, кто находятся в этих стенах, уважают и любят вас. Все, и в первую очередь блистательный принц, давший вам свое имя…

Принцесса опустила голову, а президент де Ламуаньон продолжал с суровой ноткой в голосе:

– Действуйте согласно вашей совести, мадам, и ничего не бойтесь. Наш суд не имеет задачи карать. Ошибка не преступление, но несчастье. Ваши родственники и друзья посочувствуют вам, если вы ошиблись.

– Ошиблась! – повторила принцесса, не поднимая головы. – О да, я часто ошибалась, но здесь нет никого, кто защитил бы меня, поэтому я сама буду себя защищать. У моей дочери должно быть доказательство ее происхождения.

– Какое доказательство? – спросил президент де Ламуаньон.

– Доказательство, названное самим господином де Гонзагом, – листок, вырванный из регистрационной книги часовни замка Келюс. Вырванный моею собственной рукой, господа! – добавила она, выпрямившись.

«Хотелось бы мне знать, где оно», – подумал Гонзаг, а вслух сказал:

– Это доказательство ваша дочь получит, мадам.

– Так у нее его нет? – воскликнула Аврора де Келюс.

При этом восклицании по рядам пробежал долгий шепот.

– Уведите меня отсюда! Уведите меня! – пробормотала сквозь рыдания донья Крус.

При звуках полного отчаяния голоса бедной девочки в глубине сердца принцессы что-то шевельнулось.

– Господи, – взмолилась она, воздев руки к небу, – Господи, вразуми меня! Господи, было бы страшным несчастьем и великим преступлением оттолкнуть своего ребенка! Господи, молю из глубин своего несчастья, ответь мне!

Все увидели, как лицо ее вдруг просветлело, а все тело сильно содрогнулось.

Она спросила Бога, и ответил ей голос, который никто, кроме нее, не слышал, таинственный голос, словно принявший ее мольбу к высшей силе, произнес из-за драпировки два слова девиза Неверов:

– Я здесь!

Принцесса оперлась о руку кардинала, чтобы не упасть.

Она не смела обернуться.

Неужели этот голос прозвучал с неба?

Гонзаг неверно истолковал это внезапное волнение и решил нанести последний удар.

– Мадам, – воскликнул он, – вы воззвали к господину всех вещей; Бог отвечает вам: я вижу его, чувствую его. Ваш добрый ангел борется в вашей душе с дьявольскими искушениями. Мадам, не отвергайте счастье после долгих страданий, которые вы вынесли с таким благородством; мадам, не отталкивайте руку, вкладывающую в вашу сокровище. Я не прошу награды; я прошу лишь одного – посмотрите на ваше дитя. Смотрите, она дрожит, она совершенно убита приемом, оказанным ей ее матерью. Прислушайтесь к себе, мадам, голос вашей души ответит вам.

Принцесса посмотрела на донью Крус. А Гонзаг продолжал с увлечением:

– Теперь, когда вы увидели ее, во имя Бога живого! Я спрашиваю вас, это ваша дочь?

Принцесса ответила не сразу. Она невольно полуобернулась к драпировке. Голос, слышный ей одной, поскольку никто не подозревал о нем, произнес одно слово:

– Нет.

– Нет! – громко повторила принцесса и обвела решительным взглядом собрание.

Она больше не боялась. Кем бы ни был таинственный советчик за драпировкой, она ему верила, ибо он противостоял Гонзагу. Кроме того, он исполнял обещание, написанное в Часослове. Он сказал: «Я здесь»; он пришел с девизом Неверов.

А в зале звучала тысяча восклицаний.

Возмущение Ориоля и компании не знало границ.

– Это уже слишком! – произнес Гонзаг, усмиряя жестом руки свой не на шутку расшумевшийся батальон. – Человеческое терпение имеет свои пределы. Я в последний раз обращаюсь к госпоже принцессе и говорю: нужны веские и серьезные причины, чтобы не принимать очевидную истину.

– Увы! – вздохнул добряк кардинал. – Это мои собственные слова! Но когда женщина что-нибудь вобьет себе в голову…

– У вас есть эти причины, мадам? – закончил Гонзаг.

– Да, – подсказал таинственный голос.

– Да, – громко повторила принцесса.

Гонзаг страшно побледнел, его губы конвульсивно дергались. Он чувствовал, что прямо здесь, на собранном им самим совете, появилась враждебная ему неуловимая сила, он чувствовал ее присутствие, но не находил.

Вот уже несколько минут, как вдова Невера полностью изменилась. Мрамор превратился в живую плоть. Статуя ожила. Что вызвало это чудо? Перемена произошла в тот самый момент, когда растерянная принцесса обратилась за помощью к Богу. Но Гонзаг не верил в Бога.

Он вытер пот, стекавший по лбу.

– У вас есть новости о вашей дочери, мадам? – спросил он, стараясь спрятать тревогу.

Принцесса хранила молчание.

– Есть самозванцы, – грозно заговорил Гонзаг. – Состояние Неверов – прекрасная добыча. Вам представили какую-то другую девушку?

Снова молчание.

– И сказали, – продолжал Гонзаг, – «Она настоящая, ее спасли, ее защитили». Они все это говорят!

Бывает, что и самые лучшие дипломаты, увлекшись, совершают ошибки. Президент де Ламуаньон и два суровых асессора теперь смотрели на Гонзага с удивлением.

– Спрячь когти, тигр! – прошептал Шаверни.

Конечно, молчание таинственного голоса было в высшей степени кстати. Пока он, голос, молчал, принцесса не могла ответить, и разъяренный Гонзаг потерял осторожность. На его белом лице были видны лишь горящие, налитые кровью глаза.

– Она где-то здесь, – продолжал он сквозь зубы, – готовая появиться, в чем вас заверили, не так ли, мадам? Живая! Отвечайте!

Принцесса оперлась рукой о подлокотник своего кресла. Она дрожала. Она была готова отдать два года жизни, лишь бы поднять драпировку, за которой прятался оракул, ставший теперь немым.

– Отвечайте! Отвечайте! – настаивал Гонзаг.

И даже судьи повторили:

– Мадам, отвечайте!

Аврора де Келюс слушала, затаив дыхание. О, как же запаздывал оракул!

– Сжальтесь! – прошептала она наконец, наполовину повернувшись к двери.

Драпировка слабо шевельнулась.

– Что же она ответит? – спрашивали сообщники Гонзага.

– Живая? – переспросила Аврора де Келюс дрожащим голосом, обращаясь к оракулу.

– Живая, – ответили ей.

Она выпрямилась, сияя, пьяная от радости.

– Да, живая! Живая! – громко объявила она. – Живая, благодаря покровительству Господнему, несмотря на ваши усилия!

Все вскочили, поднялся гвалт. В какое-то мгновение возбуждение достигло апогея. Приспешники Гонзага говорили все разом, они требовали правосудия. Королевские комиссары совещались.

– Я ведь вам говорил, – повторял старый кардинал, – я вам говорил, господин герцог! Но мы еще не все знаем, и я начинаю верить, что госпожа принцесса совсем не безумна!

Посреди всеобщего смущения голос из-за драпировки сообщил:

– Сегодня вечером, на балу у регента, вам скажут девиз Неверов.

– И я увижу мою дочь? – пролепетала принцесса, готовая упасть в обморок.

Из-за драпировки донесся слабый скрип закрывающейся двери. И все. Произошло это очень вовремя. Шаверни, любопытный, как женщина, и охваченный смутным подозрением, проскользнул за спиной кардинала де Бисси и резко поднял портьеру. За ней ничего не было, но принцесса приглушенно вскрикнула. Этого было достаточно. Шаверни открыл дверь и бросился в коридор.

Коридор был темным, поскольку уже опускалась ночь. Шаверни ничего не увидел, разве что в самом конце галереи раскачивающийся силуэт маленького кривоногого горбуна, спокойно спускавшегося по лестнице.

Шаверни задумался.

«Кузен захотел сыграть какую-то злую шутку с дьяволом, – подумал он, – вот дьявол и берет реванш».

Тем временем в зале по знаку президента де Ламуаньона советники заняли свои места; Гонзаг ценой страшного усилия сумел сохранить внешнее спокойствие. Он поклонился совету и сказал:

– Господа, мне было бы стыдно добавить еще хотя бы слово. Решайте, прошу вас. Выбирайте между госпожой принцессой и мной.

– Суд должен удалиться на совещание, – крикнули несколько человек.

Господин де Ламуаньон встал и надел судейскую шапочку.

– Принц, – произнес он, – королевские комиссары, заслушав господина кардинала, представляющего госпожу принцессу, пришли к заключению, что не будут выносить решения. Поскольку госпожа де Гонзаг знает, где находится ее дочь, пусть она ее представит. Господин де Гонзаг также представит ту, кто, по его мнению, является наследницей Неверов. Если письменное доказательство, названное господином принцем и упомянутое госпожой принцессой, та самая страница из регистрационной книги часовни замка Келюс, будет предъявлена – это облегчит принятие решения. Именем короля мы объявляем перерыв на три дня.

– Я согласен, – поспешил сказать Гонзаг. – Я представлю доказательство.

– Я найду свою дочь и доказательство, – вымолвила принцесса. – Я согласна.

Королевские комиссары тут же закрыли заседание.

– Что же касается вас, бедное дитя, – обратился Гонзаг к донье Крус, передавая ее Пейролю, – я сделал все, что мог. Теперь один Бог может открыть для вас сердце вашей матери!

Донья Крус опустила вуаль и пошла к выходу, но уже на пороге она обернулась и бросилась к принцессе.

– Мадам! – воскликнула она, схватив ее за руку и целуя ее. – Моя вы мать или нет, я вас уважаю и люблю!

Принцесса улыбнулась и коснулась губами ее лба.

– Ты не сообщница, девочка, – сказала она. – Я это поняла. Я на тебя не сержусь. Я тоже люблю тебя.

Пейроль увел донью Крус. Вся эта толпа дворян, окружавшая помост, вытекла из зала. Быстро смеркалось. Гонзаг, проводивший королевских судей, вернулся как раз в тот момент, когда принцесса собиралась уходить в окружении своих служанок.

Повинуясь его властному жесту, они отступили. Гонзаг подошел к принцессе и с изысканной куртуазностью, которая никогда его не покидала, нагнулся поцеловать ей руку.

– Мадам, – сказал он ей шутливым тоном, – между нами началась открытая война?

– Я не атакую, сударь, – ответила Аврора де Келюс. – Я лишь защищаюсь.

– Коль скоро мы одни, – усмехнулся Гонзаг, которому трудно было скрывать под вежливой холодностью кипевшую в его сердце ярость, – прошу вас, не будем спорить: я хочу избавить вас от этой ненужной тяготы. У вас появились таинственные покровители, мадам?

– Мне помогает доброта неба, сударь. Это поддержка для всех матерей.

Гонзаг улыбнулся.

– Жиро, – обратилась принцесса к своей служанке Мадлен, – прикажите приготовить мою карету.

– Сегодня вечером в Сен-Маглуар будет служба? – удивился Гонзаг.

– Не знаю, сударь, – спокойно ответила принцесса. – Я собираюсь не в церковь Сен-Маглуар. Фелисите, приготовьте мои украшения.

– Ваши бриллианты, мадам? – насмешливо переспросил принц. – Неужто двор, столь долго сожалеющий о вашем отсутствии, насладится сегодня счастьем лицезреть вас?

– Сегодня вечером я еду на бал к регенту, – ответила она.

И тут Гонзаг застыл в изумлении.

– Вы, – пробормотал он. – Вы?!

Она гордо выпрямилась, столь прекрасная и столь высокомерная, что Гонзаг непроизвольно опустил глаза.

– Я! – ответила она.

И, направляясь следом за своими служанками, добавила:

– Мой траур закончился сегодня, господин принц. Предпринимайте против меня что хотите, я вас больше не боюсь.