16–19 октября

Я отправился на север на следующий день – ночным поездом в Миллэйг, затем пароходом в Роудил в северной части острова Хэррис. Всю дорогу я провел в размышлениях о Яне и Брэддоке. Мерный стук колес сменился глухим плеском винта парохода, а эти имена все преследовали меня, пока окончательно не слились в одно… Меня неприятно поразило то, что какой-то канадец в поношенном плаще неотступно следовал за мной по улице, потом на вокзал, более того, мне показалось, будто он взял билет на тот же поезд, что и я. Возможно, это совпадение, но вполне вероятно, что и происки Лейна… Я представил себе, как он сидит у телефона в какой-нибудь лондонской гостинице в ожидании доклада, а позже, самодовольно улыбаясь, потирает руки, узнав, что я поехал на север. Пусть катится к черту! Совершенно естественно, что я захотел удостовериться, кто такой на самом деле майор Брэддок!

Я легко закончил макет суперобложки за два часа, и Алек Робинсон нашел его, очевидно, подходящим, раз счел возможным заплатить наличными. Пятнадцать гиней: это в корне меняло дело. Я мог себе позволить пропутешествовать некоторое время ни о чем не заботясь, вдобавок мне теперь хватило на обратный билет. Мне удалось раздобыть у Робинсона еще кое-что, а именно рекомендацию к Клифу Моргану, метеорологу, работавшему в Нортоне в пяти милях от Роудила. В свое время я делал обложку для его книги «Погода для летчика». Во всяком случае, у меня была хоть какая-то зацепка, а именно в Нортоне и размещалась ракетная база.

Я никогда не был нигде севернее Арднамурхана, но, пока мы плыли мимо группы островов Саундс-оф-Слит и Раасэй, меня преследовало чувство, будто я был здесь давным-давно: все казалось настолько родным и знакомым, что я испытал даже радость, как при возвращении на родину после долгой отлучки; ощутил небывалый подъем при виде моря, островов и простора небес. Ни с чем не сравнимый запах океана, холодный, обжигающий ветер в лицо волновали меня. Я с восторгом разглядывал горы острова Хэррис, которые круто вздымались над гладью океана, упирались вершинами в свинцовое небо и тонули в густой пелене темных облаков. На острове Роудил я обнаружил маленькую гостиницу, заросший травой заброшенный мол и старинную каменную церковь Святого Ионы на холме над гаванью. Лодочник, который переправлял нас с корабля на причал, с интересом посмотрел на мою палатку и заявил:

– Если в гостинице не найдется для вас комнаты, то я мог бы предложить вам у себя койку.

Его голос казался глухим из-за сгущающегося тумана; начинал накрапывать дождь. Когда я отклонил предложение, он пробормотал:

– Ну что ж, дело ваше, хотя, думаю, сегодня ночью будет чертовски сыро.

Ночью было не только сыро, но и холодно, я заснул под плеск волн, шелестящих по заросшим водорослями скалам, а утром отправился в Нортон. Когда я дошел до церкви, маленькая машина, в которой сидела девушка, поравнявшись со мной, остановилась. Девушка предложила меня подвезти. На ней была зеленая выцветшая штормовка с капюшоном, небрежно откинутым назад. Обветренное лицо с яркими синими глазами выдавало в ней коренную жительницу островов.

– Вы, должно быть, пренеприятно провели ночь, – заметила она, пока мы ехали по узкой дороге в лощине. – Голос у нее был глубокий, она говорила, характерно глотая согласные, и это наводило на мысль, что девушка выросла здесь. – Почему вы не остановились в гостинице?

Интонация, с которой она задала вопрос, и быстрый, почти враждебный взгляд в мою сторону явно выдавали неприязнь к чужаку.

Мое внимание привлекла своеобразная красота ее лица: смуглая обветренная кожа, прямой нос с небольшой горбинкой, широкий яркий рот. Я знал, что на островах скандинавская кровь смешалась с кельтской, вследствие чего появилось странное сочетание голубых глаз со смуглой кожей и черными прямыми волосами. Меня заинтересовала внешность девушки, и я спросил:

– Полагаю, вы уроженка здешних мест, Гебрид?

– Я здесь живу.

– Я имел в виду, что вы родом с одного из островов.

– Да, мой отец местный. – В ее взгляде отчетливо сквозила враждебность. – Меня зовут Марджери Филд.

Она с вызовом добавила, что работает неполный рабочий день в гостинице. Казалось, она ждала от меня какой-то ответной реакции, но я промолчал, и тогда девушка буквально засыпала меня вопросами – как меня зовут, откуда я родом, как долго собираюсь здесь пробыть. В тот момент я счел ее назойливость проявлением естественного любопытства человека, вынужденного жить в замкнутом кругу знакомых.

То, что я художник, несказанно удивило ее.

– Вы зарабатываете на жизнь живописью?

Извилистая дорога по дну лощины завладела на время ее вниманием; наконец мы выехали на ровную болотистую местность, где вдоль дороги тянулись ряды старых заброшенных домов, перемежавшихся уродливыми современными постройками; те и другие казались маленькими и хрупкими на фоне громоздившихся позади холмов.

– Художники не приезжают сюда в это время года! И они не живут в палатках, мистер Росс, когда так холодно и сыро!

– Вы знаете многих художников?

– Нескольких.

Девушка холодно поджала губы, и я почувствовал, что она не верит ни единому моему слову. В молчании мы миновали Левенборо. Если верить путеводителю, Левенборо был скромной деревушкой Оббе до тех пор, пока адмиралу Леверхульме не взбрело в голову превратить ее согласно грандиозному плану укрепления западного побережья в центральную опорную базу для всех видов тральщиков. Когда мы миновали деревню, девушка вновь повернулась ко мне:

– Вы из газеты, я угадала?

Марджери сказала это тоном, не терпящим возражений, даже с какой-то обреченностью.

– Почему вы так в этом уверены?

Она хотела было объяснить, но потом просто пожала плечами:

– Мой отец – Чарльз Филд. – Девушка бросила на меня внимательный взгляд, как будто это должно было потрясти меня. – Он офицер-инструктор в Нортоне. – Она внезапно затормозила. – Пожалуйста, будьте искренни. Вы не рисовать сюда приехали: я чувствую, есть еще что-то.

Я смутился: ее поведение уже выходило за рамки обычного любопытства. Мы проехали следующую лощину, вдали показалось море и горы, затянутые пеленой дождя. Чтобы переменить тему разговора, я поинтересовался:

– Это Той-Хэд?

– Холм называется Чэпэвэл.

Подножие холма утопало в песке, было время отлива, и вдали на севере виднелась ровная, чуть блестящая полоска залива, окаймленная дюнами. Дюны образовывали подобие тонкой перемычки, превращающей Той-Хэд в полуостров. Правда, большую часть песчаных дюн сровняли бульдозером, чтобы устроить лагерь и вертолетную площадку. Со стороны моря полигон был огорожен стеной в целях защиты от ветра, по верху ограды шла колючая проволока. Ангары, кучка домиков и квадратная вертолетная площадка производили впечатление чего-то чужеродного и неестественного, как свеженамалеванное неопытной рукой пятно на картине старого мастера.

– Это ракетный полигон?

Марджери кивнула:

– Странно, да? – Она неуверенно улыбнулась. – Люди всегда удивляются, когда обнаруживают военный полигон на самом виду, у дороги. Те, кто представляет себе военные базы по картам, испытывают просто шок! Старый полигон на Саут-Уисте был надежно укрыт от посторонних глаз.

Через несколько минут мы были уже в лагере.

– Майор Брэддок назначен сюда? – В конце решился я задать наиболее щекотливый вопрос.

– Он прибыл несколько дней назад. Вы из-за него появились у нас?

– Да, я надеюсь, он поможет мне побывать на острове Лэрг.

– Лэрг? Значит, дело не в моем отце… Вы, похоже, и вправду художник.

Она издала короткий неуверенный смешок, очевидно, ее развеселила собственная подозрительность.

– Прошу у вас прощения, но на острове Роудил всего горстка жителей – рыбаки, несколько туристов, изредка заедет орнитолог-любитель… Почему вы подались сюда, а не на Средиземноморье, где тепло и солнечно? Я никогда не видела на Гебридах художника, а уж зимой! – Она бойко щебетала, но за непринужденной болтовней явственно проступал испуг, вызванный визитом нежданного чужака. – Вы, наверное, шотландец? Может быть, поэтому вас сюда тянет… Художник собирается писать остров Лэрг – вот уж не ожидала! Птицы улетели. Гнезда опустели, птенцы давно вылупились. Там ничего не осталось, что ж вы будете рисовать?

– Остров… Коренные жители всегда считали, что Лэрг живописнее зимой…

– Я никогда там не была, но Майк говорит, что он очень красивый, даже зимой…

Мы въехали на территорию базы в Нортоне, и по старым, покосившимся фермерским лачугам, вросшим в землю, можно было догадаться, как выглядел Нортон до появления здесь армии. Теперь фермы казались жалким анахронизмом на фоне мощного лагеря с ангарами, ремонтными мастерскими, ровными рядами казарм, полевыми складами.

– Где я смогу найти майора Брэддока?

– Его кабинет в административном корпусе, но его там, скорее всего, нет: сегодня он должен был вылететь на Лэрг.

Машина подъехала к главным воротам, украшенным моделью ракеты и доской, на которой я прочел: «Ракетная база Вооруженных сил Соединенного Королевства».

– Административный корпус прямо и налево, – пояснила Марджери.

Я поблагодарил, и маленькая машина поехала дальше по полузасыпанной песком бетонной дороге в другую часть лагеря.

Ворота не охранялись. Я зашел на территорию базы. Казармы выстроились с обеих сторон бетонной дорожки. Дождь лил стеной. Под ногами шуршал песок. Штабная машина и два «лендровера» стояли около административного корпуса. Никого не было видно. Я вошел – опять никого. Длинный коридор во всю длину здания с рядами стеклянных дверей офицерских кабинетов. Я медленно направился вдоль по коридору и вдруг ощутил курьезный страх пришельца, вторгшегося в чуждый враждебный мир. Маленькие деревянные таблички на дверях указывали, кто именно занимает каждый из кабинетов: начальник связи – В.Т. Симс, командующий – полковник С.Т. Стэндинг, заместитель – майор Брэддок (это было написано от руки на листке бумаги), адъютант – капитан Фергюсон.

Я постоял немного перед дверью Брэддока, пытаясь подавить острое чувство неловкости. Лейн, его туманные намеки, фотографии остались далеко, за тысячу миль отсюда. Я чувствовал себя идиотом, ввязавшимся в безнадежное предприятие. Как мог Брэддок спустя четверть века вдруг оказаться моим братом? Тем не менее у меня было оправдание: мне представилась возможность посетить остров Лэрг. Брэддок, конечно, мог мне отказать, но я по меньшей мере удостоверился бы, что он человек посторонний. Я постучал. Никакого ответа. Я толкнул дверь. В комнате никого не было, и я испытал облегчение при виде пустого стола.

Вентиляционное окошечко в перегородке позволяло услышать гул голосов, доносившихся из соседнего кабинета адъютанта Фергюсона. Но когда я вошел, то обнаружил, что Фергюсон один – просто разговаривает по телефону. Фергюсон оказался рыжеволосым, веснушчатым молодым человеком в военной форме. Его шотландский акцент напомнил мне о днях, проведенных в Глазго.

– Я понимаю… Ладно, свяжитесь с метеорологами… Черт меня побери, если я этого не сделаю… Скажите ему сами… Он в Левенборо, но скоро вернется. Самое позднее в одиннадцать, по его словам, и он придет в ярость, когда услышит… Детка, вы его не видели. Будьте уверены, он захочет с вами познакомиться… О’кей, передам.

Фергюсон положил трубку и посмотрел на меня.

– Меня зовут Росс, я хотел бы увидеться с майором Брэддоком.

– Его сейчас нет. – Он взглянул на часы: – Вернется через двадцать минут. У вас назначена встреча?

– Нет.

– Тогда я не уверен, что он сможет уделить вам время. Он сейчас очень занят. Простите, вы по какому делу?

– По личному, я хотел бы с ним поговорить с глазу на глаз.

– Ну, я не знаю. – Фергюсон явно сомневался. – Зависит от того, готов самолет к вылету или нет… Росс, вы говорите? Хорошо, я скажу ему… – Он сделал пометку в блокноте. – Ничем не могу вам помочь…

– Не подскажете, где я могу найти Клифа Моргана? Он метеоролог в Нортоне.

– На метеорологической станции или в холостяцких казармах. – Фергюсон поднял телефонную трубку. – Я сейчас узнаю, на дежурстве он сегодня или нет. Дайте метеостанцию, пожалуйста. – Прикрыв трубку рукой, он пояснил: – Там два метеоролога, они работают посменно. Это вы, Клиф? Ну что, вы составили приличный прогноз? Ронни Адамс на пути к вам, ему не нравится погода… Да, сам Ронни, и он озвереет, если полет отменят… О’кей. Да, еще тут у меня в кабинете мистер Росс. Хочет с вами встретиться… Да, Росс.

– Дональд Росс, – уточнил я.

– Мистер Дональд Росс… Хорошо, я пришлю его. – Он повесил трубку. – Все верно: Клиф в утренней смене. Метеостанция будет прямо перед вами, если вы выйдете через главные ворота. Рядом с вышкой, напротив полевого склада. Я доложу майору Брэддоку о вас, как только он вернется из Левенборо.

Я пожалел, что назвал свое имя, но уже ничего нельзя было изменить. Я застегнул штормовку, затянул шнурок потуже. Дождь усилился, и я поспешно вышел за ворота и направился по дороге к ангару. Лило как из ведра, армейский вертолет возвышался на посадочной площадке как огромное замерзшее насекомое, скукожившееся под ледяными струями дождя. Сам Чэпэвэл, казалось, покачивался под шквальным ветром. Дождь хлестал вовсю, его струи сливались в один сплошной поток. Я поспешил под спасительное укрытие башни, железобетонного нелепого строения, напоминавшего очертания орудийного ствола. Внутри пахло сыростью и запустением. Кабинет метеослужбы оказался на первом этаже. Я постучал и вошел.

Холодная, неуютная комната была похожа на блиндаж. Две ступеньки вели к некоему возвышению, на котором громоздился длиннющий стол, занимавший весь проем окна. Рядом была прибита вертикальная доска с прибором для измерения скорости ветра, на котором были обозначены стороны света, по соседству висела куча графиков и вспомогательных таблиц, обычные бумаги. На стене справа от меня находились приборы для измерения атмосферного давления – барограф и два ртутных барометра. В углу на столе стояла спиртовка, а из маленькой смежной комнаты доносился треск телеграфа.

Воздух в комнате был сизым от сигаретного дыма, с непривычки стало трудно дышать. Двое мужчин сидели за столом, склонившись над сводкой погоды. Они оглянулись, когда я вошел. На одном были армейские брюки цвета хаки и старая кожаная летная куртка. Это был высокий худой мужчина с унылым лицом. Его летный шлем и перчатки валялись на столе, заваленном ворохами бланков, огрызками карандашей, грязными стаканами, а в центре всего этого безобразия торчала старая банка из-под табака, до отказа набитая окурками. Второй мужчина оказался плотным брюнетом невысокого роста, одетым в рубашку с открытым воротом и заношенный пуловер. Он близоруко уставился на меня сквозь толстенные стекла очков.

– Мистер Росс? – Он сжимал линейку потемневшими от никотина пальцами. – Мой издатель предупредил меня о вашем появлении. – Он улыбнулся. – Вы сделали неплохую обложку для книги.

Я вежливо поблагодарил его, возликовав в душе, что Робинсон взял на себя труд предупредить Моргана. Это многое упрощало. Стук телеграфа внезапно прекратился.

– Не беспокойтесь, я подожду, пока вы закончите.

– Тогда, дружище, садитесь и устраивайтесь поудобнее.

Морган отвернулся, крутанув свое вращающееся кресло, и вновь занялся анализом данных:

– В нижних слоях атмосферы скорость ветра составляет двадцать – двадцать пять узлов[2]. Порывы могут достигать сорока узлов. Это шквалистый ветер с дождем. На высоте пятьсот видимость семьдесят восемь.

Его голос монотонно гудел, мягкий валлийский акцент делал речь еще более неразборчивой.

Я обрадовался, что мне представился случай понаблюдать за ним, чтобы сравнить полученное впечатление с тем, что мне приходилось о нем слышать. Если бы мне не довелось прочесть его книгу, я, наверное, и не догадался бы, что передо мной удивительный, странный человек. На первый взгляд он казался совершенно заурядным метеорологом, углубившимся в привычную работу. Он был валлийцем и, очевидно, не слишком утруждал себя спортом: грузное тело и нездоровая бледность лица ясно говорили об этом. Заношенная рубашка не блистала свежестью, грязная бахрома болталась на обтрепанных манжетах. Серые фланелевые брюки были мятыми, бесформенными, без малейшего признака складок. Туфли со стоптанными каблуками довершали картину. Вместе с тем в его облике сквозило нечто такое, что будило во мне желание написать его портрет. Морган, сама атмосфера этой комнаты, летчик, склонившийся над его сводкой, органично сливались в единое целое, и это было бы куда лучшей обложкой для его книги, нежели та, которую нарисовал я.

Происхождение его книги было необычным. Он написал ее в тюрьме, вложив в этот труд всю тоску по недоступному его взору миру воздушных потоков и температур, холодных и теплых фронтов, гигантских перемещений огромных масс воздуха в земной атмосфере. Крушение надежд, полное отчаяние он выплеснул в книгу. Обуревавшие его страсти сублимировались в восторженное возбуждение, с которым он писал о циклонах и антициклонах. Ему удалось передать ту радость первооткрывателя, с которой он распознавал зарождение центра надвигающейся бури в поступившей с корабля в Атлантике сводке, докладывавшей о ничтожном падении атмосферного давления на один миллибар. Его легкий, непринужденный стиль вдохнул жизнь в сухие ежедневные метеосводки. В книге нашло отражение и то, что он был страстным радиолюбителем.

Нередко он связывался с метеорологическими исследовательскими судами, с другими радистами, и в результате его наблюдения были точнее и богаче, нежели обычная скудная метеосводка, которой приходилось довольствоваться метеорологам в аэропортах, получавшим информацию из кратких бюллетеней.

Тот факт, что подобный специалист очутился в Богом забытом крошечном аэропорту в Нортоне, требует дополнительного разъяснения. Хотя тогда я толком ничего не знал, до меня, разумеется, доходили кое-какие сплетни. Он жил в Нортоне уже более полугода, достаточный срок, чтобы слухи успели просочиться даже в такое отдаленное местечко. Я не собираюсь пересказывать ходившие о нем грязные сплетни, но, поскольку непреложные факты, пожалуй, действительно можно назвать «достоянием» общественности, изложу вкратце суть дела. Природа наделила его исключительной сексуальной притягательностью, даже с некоторой долей эксгибиционизма, что, впрочем, придавало ему лишь дополнительное очарование в глазах женщин. Бедняга оказался замешан в путаную, грязную историю с двумя женщинами из высшего общества. Одна из них была замужем, и последовал на редкость скандальный развод, из-за чего Морган был взят под стражу и предстал перед судом. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы. До этого печального инцидента Клиф был метеорологом в лондонском аэропорту. После выхода из тюрьмы он был назначен министерством в Нортон, где, как предполагалось, он не может причинить существенного вреда. Впрочем, по моему разумению, мужчина останется мужчиной, даже если его поместить в весьма прохладный климат, ибо гормоны не могут вдруг перестать выделяться из уважения к приказу министра. Слава богу, жизнь в Нортоне никак не сказалась на его умственных способностях, ведь навигация целиком зависела от точности его прогнозов – шестое чувство и интуиция его и здесь ни разу не подводили.

Пилот собрался уходить.

– О’кей, Клиф, решено и подписано. Без вариантов. – Он взял шлем и перчатки. – Жаль, что парни с Лэрга не представляют, какая здесь свистопляска. У них-то ливня нет и в помине. Залив Шелтер спокоен, как садовый пруд с карпами, – вот сводка, которую я получил утром с Лэрга.

– Так всякий раз, когда ребятам не терпится получить почту.

– Конечно. Только на этот раз я нахожусь под двойным давлением. Почту в крайнем случае можно доставить и морем, но этот Брэддок… – Шквал ударил в окно с новой силой. – Нет, ты подумай! Пусть сам попробует посадить вертолет в такую погоду, это надолго отобьет у него охоту к подобным приключениям. Он что, собрался покончить жизнь самоубийством с моей помощью?! Порывы до сорока узлов: достаточно, чтобы смести эту вонючую базу с лица земли… – Он возмущенно ткнул в залитые сплошным мутным потоком стекла. – Слава богу, базу прикрывают. Кому взбрела в голову безумная мысль поддерживать зимой сообщение по воздуху?

– Полковнику Стэндингу.

– Полный идиотизм. Давно следовало уяснить, что десантные катера куда надежнее.

– Ты знаешь, что в конце сентября в водах Шотландии прекращают навигацию.

– Хорошо, а как насчет траулера? Он-то почему не годится?!

– Вопрос в расходах, так я слышал, во всяком случае. Кроме того, трудно доставлять людей и припасы с корабля на берег. Они потеряли уйму шлюпок, которые перевернулись и налетели на скалы.

– Знаешь, шлюпки много дешевле, чем вертолеты. – Он наглухо застегнул воротник куртки, съежился и судорожно передернул плечами, уже предвкушая проливной дождь снаружи. – До встречи, Клиф.

Пилот направился к двери, но та внезапно распахнулась, и вошел майор Брэддок. На нем была форма, а не светлый костюм, однако это было то же лицо, что на фотографиях Лейна, жесткое, испещренное морщинами, загоревшее до черноты на средиземноморском солнце. Грубый, вертикальный шрам пересекал лоб.

– Ну что, полет совершенно невозможен?

Он не взглянул на меня, хотя знал о моем присутствии. Я это почувствовал по тому, как напряглось его тело. Он был похож на спринтера, собирающего силы перед трудной дистанцией.

– Майк сказал мне. Это точно?

– Боюсь, что так, сэр. Понимаете…

Брэддок резко повернулся ко мне:

– Это вы меня разыскиваете?

Карие глаза уставились на меня не мигая. Ни малейшего намека на то, что он меня узнал, только едва заметный нервный тик показывал, чего ему стоит это самообладание.

– Меня зовут Дональд Росс.

Брэддок улыбнулся, и тут я отчетливо понял, что это мой брат. Обаятельная мальчишеская улыбка не изменилась, да он, я думаю, и не стремился ее изменить, ведь она всегда располагала к нему людей.

– По личному вопросу, – пояснил я.

Он кивнул:

– Ладно, я только разберусь с этим делом… Послушайте, Адамс: все продумано. Я останусь там переночевать и вернусь утром на катере. Немножно сыро и ветрено, согласен, но, черт возьми, вы же на Гебридах!

– Порывистый ветер, сэр, – устало объяснил пилот. – Нас попросту размажет по взлетной площадке. Дождь тут ни при чем. Спросите Клифа.

Клиф Морган согласился, кивком указав на индикатор скорости ветра:

– Сейчас скорость около двадцати узлов, а порывы достигают сорока. К тому же ветер усиливается. Над открытым морем будет еще хуже. Прогноз отвратительный.

– Когда?

– Откуда мне знать? Я полагаюсь на интуицию. Может, все будет совсем наоборот. – Клиф подошел к картам, висящим на стене слева: – На нижней показано положение на момент, когда я заступил на дежурство в шесть часов. Примерно то же самое отмечалось и сегодня с утра. На верхней вы видите мой прогноз на завтра.

Карта была размером с ватманский лист, и на ней были нанесены тушью изобары. Долго господствовавший на Британских островах антициклон, центр которого располагался над Восточной Европой, что еще можно было рассмотреть на нижней карте, полностью исчез. Его место занял формирующийся циклон, на периферии которого, над Гренландией, виднелась незначительная область повышенного атмосферного давления.

– Скорость юго-западного ветра сейчас, как видите, от двадцати до сорока узлов. Прогноз целиком зависит от этих двух областей низкого давления и области высокого давления над Гренландией. Шестое чувство мне подсказывает, что эти две области низкого давления сольются, атмосферное давление над Гренландией будет неуклонно расти. Вследствие этих изменений разница давлений увеличится. Завтра разовьется сильный циклон с центром над Норвегией, и эта область высокого давления… В целом ветер будет северный, скорость порывов возрастет… Однако это лишь мое личное мнение, основанное, повторяю, на интуиции.

Брэддок мрачно посмотрел на карту:

– Ладно, как я понял, независимо от вашего мнения хорошей погоде конец, да?

– Похоже на то, майор.

– Все же, если вы правы насчет северного ветра, то мы могли бы укрыться в заливе Шелтер.

Зазвонил телефон, Клиф Морган снял трубку:

– Вас. – Он протянул трубку Брэддоку.

Я внимательно наблюдал за братом, пока тот разговаривал. Он нахмурился, и черты лица как бы заострились. Годы наложили свой отпечаток. Голос тоже стал более грубым и резким – видно было, что этот человек привык отдавать приказания.

– Кто?.. Тяжело ранен? О’кей, Майк, я передам Адамсу.

Его взгляд на мгновение встретился с моим, и мне показалось, что Брэддок улыбнулся. Я не мог бы поручиться, что это неуловимое движение губ под темными усами было улыбкой, но… Он встал и подошел вплотную к пилоту:

– Теперь у нас появилась еще одна небольшая проблема. Макгрегор, водитель, умудрился получить травму по собственной глупости. Деталь радара, которую он весьма кстати поставил торчком, свалилась на него на повороте горной дороги. Перелом бедра и ранение в живот. – Брэддок грозно нависал над несчастным пилотом, чуть не провоцируя того еще раз пролепетать слова отказа. Мне его манера добиваться своего напомнила знакомые картины детства, когда он точно так же нависал надо мной. – Врач говорит, что его нужно вывезти немедленно.

Адамс с натугой произнес:

– А может быть, вывезти его морем?

– Безнадежно. 4400 вышел с острова Лэрг в одиннадцать тридцать вчера ночью. Он должен быть сейчас в Саут-Форде. А 8610 отплыл сегодня ночью в начале третьего… – Он покачал головой. – Пройдет не менее суток, прежде чем его доставят на катере на материк. Догадываюсь, что вряд ли он столько протянет. Жизнь парня в ваших руках. Или вы его вывезете, или… – Брэддок повернулся ко мне, как будто дело было решено: – Если вы будете здесь завтра, когда я вернусь, то мы побеседуем, ладно?

Он произнес это так спокойно, глядя мне прямо в глаза без малейшей тени смущения, таким твердым, не допускающим возражений тоном, что я готов был признать свою ошибку и поверить, что этот человек никогда не имел со мной ничего общего.

– Я буду здесь.

Он кивнул, направился прямиком к двери, распахнул ее и вышел, оставив Адамса с нами.

Клиф Морган еще раз посмотрел на приборы, на индикатор скорости ветра, набросал на бумажке пару слов и молча протянул ее пилоту. Адамс взял ее не глядя, не обращая внимания на метеоролога. Он, казалось, не замечает, что не один в комнате, что мы оба смотрим на него. Глубоко задумавшись, Адамс безучастно смотрел в окно. Он ушел в себя, стараясь максимально сосредоточиться и обдумать столь трудный и опасный для него шаг. Я знал, к какому решению он придет, да и Брэддок был уверен в этом. Адамс, в сущности, уже тоже для себя все решил. Его душа просто пыталась примириться с неизбежным, пока он, подняв воротник куртки, безмолвно сновал по комнате туда-сюда. Его мучило это решение, принятое вопреки самым благим намерениям.

С этого момента события приняли угрожающий и непоправимый характер: никто из нас тогда об этом не догадывался, хотя Клиф Морган, наверное, что-то предчувствовал, а может быть, просто лучше других разбирался в обстановке.

– Бедняга! – пробормотал он, когда за Адамсом захлопнулась дверь.

Я понял, что он имел в виду пилота, а не того бедолагу, которого угораздило получить травму.

– Знаете, наши пилоты совсем разные по характеру. Если бы на его месте оказался Билл Гаррисон, то он не сомневался бы ни минуты. Безрассудный сорвиголова, но, черт побери, с сильной волей. Он никогда не позволил бы втянуть себя в такую авантюру насильно.

Морган нервно покусывал кончик карандаша, затем резко повернулся, одним прыжком очутился в другом конце комнаты, собрал телеграфные ленты и вернулся ко мне, просматривая их на ходу.

– Чертова эвакуация! Эти кретины думали, что всемогущий Господь милостиво соизволит обеспечить благоприятную погоду, чтобы они вывезли с острова людей и груду техники. Как бы не так! Я предупреждал их.

От Моргана я впервые услышал об эвакуации, и, заметив мое недоумение, он нетерпеливо принялся объяснять мне происходящее, пока мы стояли у окна и смотрели, как Брэддок и Адамс идут к вертолету и залезают в него. Едва ли я понимал, что такое он пытается мне втолковать, поскольку одна-единственная мысль не давала мне покоя: Брэддок – мой брат! Неожиданное открытие так поразило меня, что я даже не пытался сопоставить другие обстоятельства: почему он так добивался назначения на Гебриды, почему так наседал на Адамса, чтобы тот вылетел немедленно?

Мотор заработал, лопасти винта принялись вращаться, и вертолет поднялся со взлетного поля, раскачиваясь от порывов ветра, едва не задевая ангар. Почти сразу же его очертания стали расплывчатыми, затем он полностью исчез из поля зрения за низкими облаками и шквалом дождя. Еще несколько мгновений слабо доносился рокот мотора, но и его поглотил шум ливня, что есть силы бьющего в окно.

Я недооценил опасность, которой они подвергались, пускаясь в этот по меньшей мере рискованный полет, и не мог себе представить воистину необъятную, ужасную мощь бури, ледяного смерча, спускавшегося с Тарсавала и других вершин Лэрга, сметавшего все на пути к заливу Шелтер. В равной мере я был неспособен осмыслить сложность затеваемой военной операции, в самую гущу которой волею судеб забросило меня. Даже когда Клиф Морган подробно рассказал, как Брэддок добился, чтобы послали отряд с бульдозерами вниз к старому ракетному полигону на Саут-Уист, чтобы десантные катера в случае надобности могли высаживаться там, а не в Левенборо; описал не прекращающуюся ни на минуту круглосуточную суету, связанную с ликвидацией базы на острове Лэрг, постоянно снующие туда и обратно десантные катера, – я так и не смог ничего уразуметь, поскольку не имел дела с десантными судами.

Клиф Морган тоже был лишен, к сожалению, подобного опыта, но для него погода представлялась живым организмом, а атмосфера – полем битвы атмосферных фронтов. Он обладал, как я уже говорил, невероятным чутьем, когда дело касалось погоды, а потому был крайне обеспокоен характером происходящих изменений.

– Надвигается холодное арктическое течение, – тоскливо пробормотал он, словно столкнулся с таким явлением впервые. – Господи Иисусе! – Морган закурил сигарету. – Знаете что-нибудь о погоде?

– Немножко, – неуверенно ответил я, но он, казалось, не слышал.

– Полное отсутствие воображения – вот что губит армию. Взять хотя бы Брэддока. Он поднялся в воздух, совершенно не представляя, что ожидает его на земле. А Стэндинг – вы думаете, у него развито воображение? Ничего подобного – а ведь он умен. – Клиф потушил окурок о сиденье вращающегося кресла и лихорадочно принялся что-то рисовать на лежащем перед ним листе бумаги. – Смотрите, я сейчас все нарисую… – Морган наморщил лоб. – Пусть ветер не бьет нам в лицо, как им, но воображение… оно поможет мне воссоздать карту, схему, рисунок. Черт бы их побрал, и почему они не кельты? Хотя Брэддок…

Морган покачал головой, как будто был не совсем уверен насчет Брэддока, затем снова схватил листок бумаги и одним росчерком пера мгновенно набросал карту Северной Америки, Гренландии, Норвегии – всю Северную Атлантику. Тут же он карандашом нанес выпячивающуюся на север в сторону Ирландии область высокого давления над Азорскими островами и две соприкасающиеся области низкого давления, вытесняющие господствовавшую над Англией область высокого давления на восток, к России.

– Меня интересует, что творится вот здесь. – Кончик его карандаша уткнулся в левый нижний угол карты. – В семистах милях к северо-востоку от Бермуд находится настоящая колыбель циклонов, где холодный сухой воздух, надвигающийся с восточного побережья Северной Америки, встречается с теплым влажным течением, парящим над Гольфстримом. Ужасные монстры – ураганы, порой задевающие Штаты, – зарождаются здесь. С безумной скоростью эти могучие циклоны пересекают Северную Атлантику и сокрушают Исландию, иногда Гебриды и север Шотландии. Скорость ветра не меньше, чем у широко известных ураганов Коры, Этель и Жанны, которые вызвали такой переполох в Америке. Теперь взгляните. – Морган схватил красный карандаш и уверенно прочертил стрелку к области между Исландией и Норвегией. – Так пойдет циклон.

Он заштриховал область с центром над Норвегией, расширяющуюся к западу вплоть до Исландии, а к востоку до Сибири. С другой стороны над пространствами Гренландии и Канады простирался антициклон, и точными штрихами Клиф добавил еще множество изобар.

– А между ними затаился поток холодного арктического воздуха. Огромная масса ледяного воздуха с завывающими ледяными ветрами, стремительно снижающими температуру. Снег – здесь, на севере. Далее – чистое небо и еще холоднее.

Он выдержал небольшую паузу, как художник, по праву гордящийся созданным шедевром.

– Никогда не видел ничего подобного здесь осенью, но с похожим явлением я столкнулся в Канаде, когда после войны работал в министерстве транспорта на берегу залива Гуз. Господи помилуй, это было потрясающе. Циклон над Гренландией, антициклон с центром в районе устья реки Маккензи и холодный полярный воздух, поступающий через Лабрадор.

Свой рассказ он умело запечатлел на другом листе бумаги, четко нанося линии красным карандашом.

– Вы догадываетесь, что означает холодное полярное течение воздуха для севера Канады в октябре, для злополучных эскимосов и золотоискателей, для кораблей в заливе Гудзон?

Я покачал головой, и он увлеченно продолжил повествование. Не могу припомнить в подробностях то, что он рассказал. Я обнаружил, что прислушиваюсь скорее к интонациям завораживающего голоса Моргана, нежели интересуюсь предметом его разглагольствований. Валлийский акцент чувствовался все сильнее, напевность речи придавала его рассказу оттенок сказочного эпического повествования. Казалось, весь его облик неуловимо изменялся по мере того, как, разволновавшись, полностью поглощенный воспоминаниями о тех днях, он стал похож на рапсода, вдохновенно воспевающего битву гигантов, захватившую добрую четверть земного шара. Я зачарованно слушал. Тем временем он схватил красный карандаш, пытаясь воссоздать картину минувшей атмосферной битвы, и нарисовал густую сеть изобар над северо-западом Канады.

Как художник бывает не в силах оторваться от законченного полотна, стремясь придать ему совершенство, так и карандаш Моргана постоянно метался от Гренландии до Азорских островов, чтобы добавить последний штрих к облику гигантского антициклона. Попутно Клиф рассказывал о воздействии таких атмосферных явлений на человека, на флору и фауну, говорил о том, с какими трудностями пришлось столкнуться людям на море и в воздухе. Антициклон, сухое холодное течение, нес чистый, свежий, морозный воздух, покрывающий инеем землю и плотной холодной массой с мельчайшими частицами льда нависающий над морем. На периферии антициклона по часовой стрелке с бешеной скоростью неслись ветра, втягивающие в свой круговорот соседние воздушные течения из области низкого давления, что и породило ураган невиданной силы, который обрушился на землю снежными буранами и метелями, ибо влажные массы воздуха, оказавшись в холодных верхних слоях атмосферы, не замедлили конденсироваться.

– Когда антициклон действительно сформировался, то снег выпал там, где его ждали минимум через месяц. Метели разразились на Среднем Западе Канады, прорвались на юг до границы Штатов. Ураган крепчал, словно набирался сил с каждой минутой, как молодой боксер, усердно разминающийся с ничтожным спарринг-партнером перед решающей схваткой.

– Однако в вашем рассказе звучат весьма патетические нотки, – заметил я.

– Природа всегда величественна в своем трагизме, если речь идет о таких страшилищах. – И он указал на рисунок, воссоздавший катастрофу минувших дней. – Вечное движение, ни секунды покоя. Антициклоны против циклонов, бесконечный бой холодных и теплых фронтов. Прорыв в одном полушарии отзовется за две тысячи миль кораблекрушением, наводнением. Люди лишаются крова, гибнут. Впрочем, достается всем живым тварям. – Морганом вновь овладели воспоминания. Внезапно он встрепенулся. – Это было давно, хотя, слава богу, все еще живо в моей памяти.

Он взял только что нарисованную карту, устало взглянул на нее, затем скомкал и бросил в коробку из-под печенья, которая служила ему мусорной корзиной.

– Одна из дюжины карт, которые я с легкостью мог бы воспроизвести – да, в погоде я разбираюсь… Кое-что я упомянул в книге… Когда этот антициклон расформируется, а его место займет циклон, возникнет совершенно другая картина. – Морган резко повернулся и уставился на карту, висевшую на стене: – Эти два циклона сближаются… Посмотрите-ка. Я уже получил достаточно данных, чтобы составить целостное представление. Они могут повести себя совершенно спокойно и существовать независимо друг от друга. Однако почему-то они беспокоят меня. Метеорология – на девяносто процентов точная наука, но десять процентов она целиком предоставляет интуиции, которая, разумеется, полагается на опыт. – Он издал короткий смешок и покачал головой. – Чувствуйте себя как дома, я соберу документы, которые намерен взять с собой, и через пятнадцать минут мы пойдем в столовую на ланч. Надеюсь, вы не откажетесь пропустить стаканчик со мной за компанию. Лично я совсем не против.

Я уселся поудобнее и рассеянно смотрел, как он снимает показания с приборов. Морган расхаживал по комнате, продираясь сквозь волочащиеся за ним телеграфные ленты, запустил баллон для измерения высоты, что-то записал на специальных метеорологических бланках, продиктовал по телефону сводку Питриви. Я же неотрывно думал о Яне, пытаясь вспомнить, каким он был в девятнадцать лет, когда мы расстались. Тогда он носил форму со свеженькими, белоснежными сержантскими нашивками на рукаве. В последний вечер он зверски напился, а через неделю его отряд послали из Клайда в Северную Африку – началась операция «Факел».

– Вы не могли бы мне дать листок бумаги? – обратился я к Моргану и, когда тот протянул мне планшет, принялся по памяти рисовать портрет Яна.

Результат оказался тем же, что и при предыдущей попытке в моей студии, когда этот омерзительный канадский ублюдок дышал мне в затылок. Мне стало интересно, чем Лейн занимается теперь и не нагрянет ли сюда, чтобы придать гласности свое расследование и разоблачить Брэддока.

Мне не хотелось думать об этом. Дикое безрассудство Яна всегда граничило с буйством. Еще до истории с тем лейтенантом в Африке, который поплатился сломанной челюстью, Ян иногда впадал в бешенство и становился совершенно неуправляемым. Громила Нейл Макнейл, помнится, свалился замертво от удара веслом. Он поплатился за то, что застрелил тюленя. В этом и я был косвенно виноват. Мне было жалко тюленя, и, кипя праведным гневом, я бросился на Нейла, получил мощный удар в пах и с воем рухнул на дно лодки. Ян расправился с обидчиком по-своему. Потом в Глазго на фабрике его прозвали Черным Яном из-за смуглой кожи, темных волос, а главное – взрывного, мрачного характера и надменности. Его подкараулили как-то вечером, но Ян избил троих полицейских и скрылся. Тем же вечером он пошел добровольцем в армию.

– Это же Брэддок! – услышал я возглас, приподнял голову и обнаружил, что Морган недоуменно уставился на мой набросок.

– Да, Брэддок, – подтвердил я. Теперь мне придется называть его Брэддоком и даже думать о нем как о Брэддоке. Я сдернул лист с планшета, скомкал и швырнул в коробку из-под печенья.

– Он выглядит здесь значительно моложе.

– Не обращайте внимания, я просто пытался убить время.

Морган испытующе, проницательно взглянул на меня, кивнул и вернулся к столу. Это было недвусмысленное предупреждение. Мне следовало быть начеку. А еще Лейн мог заявиться на север.

Клиф Морган подошел к барометру, потом метнулся к столу, что-то там доделал. Наблюдая за ним, я насторожился: в каждом его жесте сквозило скрытое напряжение. Морган ринулся к окну и бросил взгляд на индикатор скорости ветра. Зазвонил телефон.

– Хорошо, Майк, как только освобожусь. – Он повесил трубку. – Я должен доложить полковнику Стэндингу сводку погоды! Он не проявлял ни малейшего интереса, пока светило солнышко, но теперь, когда сыро и задул штормовой ветер… – Морган пожал плечами. – Вы познакомились с полковником Стэндингом? Нет? Тогда я вас представлю. Алек Робинсон сказал, что вы хотели бы попасть на Лэрг: вам потребуется разрешение Стэндинга.

Ровно в двенадцать явился насквозь промокший второй метеоролог, подчиненный Моргана, спокойный, уравновешенный мужчина, который добродушно улыбнулся, когда нас познакомили. Его звали Тэд Сайкс.

– Я слышал, Ронни полетел на Лэрг. Какая видимость?

– Двадцать – тридцать. Скорость ветра двадцать пять узлов.

Клиф Морган натянул куртку и вытащил из кармана галстук.

– Меня бы туда палкой не загнали. – Сайкс порылся в кипах телеграфных лент на столе. – Брэддок с ним?

– Да.

– Надеюсь, все обойдется, – кисло пробормотал Сайкс.

Нетрудно было заметить, что сложившаяся ситуация не нравилась обоим метеорологам. Клиф Морган стоял у стола, завязывая галстук и с тоской поглядывая на серую муть за окном. Дождь барабанил по стеклу.

– Надо вывезти пострадавшего.

– Слышал.

– Остается надеяться на лучшее. – Морган отвернулся, надел плащ, мы вышли под проливной дождь и, перепрыгивая через лужи, побежали в лагерь.

– Лучше и не заговаривать о том, чтобы лететь на Лэрг. Для этого требуется специальное разрешение, а кому охота возиться? Вот морем – пожалуйста. Я полагаю, что Стэндинг легко согласится. – Из-за ветра до меня доносились лишь обрывки слов. – Наверное, завтра. Только будет сильная качка, вы как ее переносите?

Когда я заявил, что провел одиннадцать лет на флоте, он кивнул:

– Все в порядке. Увидите завтра Лэрг без прикрас. Забавно, что я там ни разу не был. С самого начала хотел туда обязательно съездить, но не было времени, а теперь базу сворачивают…

Мы дошли до административного корпуса.

– Вам могут предложить сделать несколько набросков эвакуации. Стэндинг не особенно жалует незваных гостей, но он сам немного рисует, творческая личность, так сказать. Говорят, что дома у него есть несколько неплохих вещей. Обнаженная натура в основном. Не порнография, не подумайте: действительно недурно написано.

Стэндинг ждал нас в кабинете. Высокий, немного сутулый мужчина. Худое, серьезное лицо без тени улыбки, очки, тонкие, плотно сжатые губы. Мне он показался холодным, угрюмым человеком. Его длинные нервные пальцы ни на секунду не оставались без дела: он то ворошил бумаги, то играл логарифмической линейкой или нервно постукивал по столу. Клиф Морган рекомендовал меня как художника, который хотел бы посетить Лэрг, но я удостоился лишь кивка и беглого взгляда. Здесь же находился Фергюсон, но Стэндинг был озабочен только прогнозом погоды. Он выслушал доклад Моргана, мрачно глядя в окно, рама которого потрескивала под порывами ветра. Вид из окна открывался гнетущий – унылый коричневый казарменный барак, свинцовое небо и непрекращающийся дождь.

– Сможет Адамс вывезти раненого? Вот все, что я хочу знать.

Стэндинг не взглянул на Моргана, а продолжал уныло пялиться в окно, только пальцы выбивали громкую дробь.

– Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, Морган.

– Я метеоролог и снабжаю пилотов необходимой информацией, а решения они принимают самостоятельно.

– Знаю, но каково ваше мнение?

Клиф пожал плечами:

– Как повезет. На что они могли надеяться, отправляясь на Лэрг?

Его валлийский акцент усилился из-за нарастающего раздражения.

– Вы присутствовали, когда Адамс принял это решение? Майор Брэддок приказал ему подняться в воздух?

– Нет, конечно. Все зависит от пилота, вы знаете.

– Хорошо. Поставим вопрос по-другому. Адамс решился бы, если бы не надо было спасать раненого?

– Нет.

Полковник Стэндинг вздохнул, потянулся за логарифмической линейкой и принялся снова ее крутить.

– Две человеческие жизни и дорогая машина… – Он смотрел на линейку, как будто пытался точно подсчитать, во сколько обойдется возможный ущерб. – У капитана Фэрвезера есть все необходимое, не правда ли? – Стэндинг посмотрел на адъютанта. – Я имею в виду: госпиталь еще работает?

– Сэр, но там можно оказать только первую медицинскую помощь, и капитан Фэрвезер не хирург.

– Однако он врач. Если возникнет необходимость в операции, мы свяжемся с шотландским командованием и обеспечим ему консультацию хирурга. – Стэндинг уронил линейку. – Свяжитесь с Адамсом. Прикажите ему немедленно возвращаться, раненого не брать. Что с десантными кораблями? Стрэттон более опытный капитан. Где находится 8610?

– Он миновал Саунд-Хэррис в девять тридцать утра. Если прилив начнется вовремя, он вскоре подойдет к берегу.

– В Саут-Форд.

– Да. Они могут причалить в двух местах. Если вы припоминаете, сэр, как раз для такого случая майор Брэддок приказал оставить подразделение на старом полигоне. 4400 покинул Лэрг с тем же отливом через три часа после Стрэттона. Он должен быть в Левенборо уже сейчас; если его там нет, то по причине незначительной поломки в одном из насосов. Наверное, слегка задержался.

– Сколько часов ходу отсюда – два, три?

– Полагаю, два. Я проверю, если хотите.

– Нет, у нас нет времени. – Стэндинг вновь забарабанил по столу. – В сущности, это ничего не меняет. Он ближе. Жаль, что капитан Кэлведон, а не Стрэттон, но ничего не поделаешь. Пусть радист передаст, чтобы 4400 разворачивался и прямиком шел на полной скорости обратно, чтобы эвакуировать пострадавшего.

– Потребуется не менее восьми – девяти часов, чтобы вернуться на Лэрг. К тому времени стемнеет и начнется прилив.

– Им следует спустить сходни, забрать человека и поворачивать. В заливе не такой уж сильный прилив. Им просто надо постараться. Если вы лично свяжитесь с Кэлведоном, объясните ему, как важно не упустить время.

Фергюсон колебался:

– Не нужно ли вначале переговорить с Бобом Фэрвезером? Если состояние больного…

– Нет, Фергюсон. Пусть капитан Фэрвезер лучше позаботится о раненом. Я также вынужден рассмотреть возможность того, что майор Брэддок и капитан Адамс ранены, возможно, погибли, а вертолет вышел из строя. Понятно?

– Есть, сэр.

– Во-первых, свяжитесь с Адамсом. Затем переговорите с Кэлведоном и заставьте 4400 повернуть как можно скорее.

– Корабль останется загруженным.

– Разумеется. А что делать? Приступайте немедленно. Каждая минута дорога.

Адъютант вышел.

Когда дверь захлопнулась, Стэндинг повернулся ко мне:

– Неудачное время вы выбрали для поездки.

Его чуть дрожащий голос и трясущиеся руки выдавали нервное напряжение, вызванное необходимостью самостоятельно принимать решения и брать ответственность на себя.

– Я не знал, что база эвакуируется.

Стэндинг отвел глаза. За его спиной на стене висела карта Лэрга в масштабе одна миля к шести дюймам, а по соседству несколько рисунков с видом полигона в момент стрельбищ; около его стула стоял оплавившийся серебристый кусок корпуса ракеты.

– Кто-то всегда хочет попасть на Лэрг – натуралисты, орнитологи, археологи. Они порою надоедливы до отвращения, но это неизбежно.

– Мой отец родился на Лэрге.

Стэндинг никак не отреагировал, наверное, его не слишком интересовал остров. Позже я узнал, что за год, проведенный на Гебридах, он лишь однажды сподобился посетить Лэрг, да и то мельком – небольшое путешествие на вертолете туда и обратно.

– Вы художник-профессионал?

– Да.

Он кивком указал на стену позади меня:

– Что вы об этом думаете?

Там висел пейзаж с изображением гор на острове Хэррис, залитых солнцем, и блестящей полоски моря вдали. Технически пейзаж был выполнен безукоризненно, но передать очарование северной природы художнику явно не удалось. Я растерялся, потому что знал, что автор полотна – сам полковник, и он, очевидно, был высокого мнения о своей работе, раз повесил ее в кабинете.

– Ну?

Я колебался, но решил не кривить душой и честно заявил ему, что нахожу пейзаж неплохим, но считаю, что автор не чувствует природы. К моему вящему удивлению, Стэндинг согласился:

– Я повесил его, чтобы совсем не забыть о том, что здесь иногда светит солнце. Стояла жара, когда я писал картину. Впрочем, вы правы, я не пейзажист. Если вы останетесь подольше, то я покажу вам другие работы. Там моя жена выступает в роли натурщицы.

Зазвонил телефон.

– Стэндинг слушает… Думает, что сможет это сделать? – Он посмотрел в мутное окно, по которому неугомонно барабанил дождь. – Скажите Адамсу, что это приказ… Да, Фергюсон, приказ, вы слышали?

Полковника трясло, когда он положил трубку. Он рухнул на стул и застыл, молча барабаня пальцами по столу. Наконец, осознав, что я еще здесь, он обратился ко мне:

– Ладно, Росс, посмотрим, что можно сделать. Вы хорошо рисуете море, корабли и тому подобное?

– Море, горы, скалы – именно это я предпочитаю писать.

– Отлично. Пару набросков эвакуации, возможно маслом, – командующий любит живопись такого сорта, желательно со стаями птиц на заднем плане.

Я заметил, что птицы вернутся через три месяца.

– Художник имеет право на некоторый вымысел. Генерал любит птиц. – Он поколебался, но потом решительно кивнул: – Обратитесь к Фергюсону. Он обсудит ваше дело с транспортным отделом и договорится с капитаном одного из десантных кораблей, чтобы вас прихватили с собой. В вашем распоряжении два-три дня.

– Я едва успею осмотреть остров.

– Вам и три дня не удастся продержаться, если будете путаться под ногами у капитана Пинни. Они в жутком цейтноте и под сильным давлением со стороны командования. Где вы остановились?

Когда я рассказал, что разбил палатку на острове Роудил, он оживился:

– О, это можно устроить. Я скажу Фергюсону, чтобы вам предоставили комнату на сутки. У нас полно пустующих помещений в зимнее время.

Я поблагодарил его и вышел за Клифом Морганом из душного маленького офиса под холодные струи дождя. Я шел как во сне. Сначала Ян, затем Лэрг… Недостижимый Лэрг…

– Я не думал, что мне так легко удастся добиться разрешения.

– Теперь никого не волнует секретность. Базу сворачивают, и нет опасности, что рядом с вами в воду плюхнется ракета. Однако вы ничего бы не добились, не будь вы художником. Никогда не знаешь, чего ждать от Стэндинга. Теперь, когда появился Брэддок… – Он запнулся.

– А что Брэддок?

– Нет, он нормальный мужик, что бы там ни говорили. Его появление в силу обстоятельств переполошило весь наш гарнизон, но он свой парень, охотно с вами выпьет. Не то что Стэндинг.

Бар был пуст, когда мы добрались до столовой. Пока мы пили джин с тоником, набралось еще несколько офицеров. Майор Рафферти, квартирмейстер, Фред Флинт – коренастый толстяк с пятачком вместо носа на лице, сильно смахивающем на морду бульдога, с вытаращенными глазками, манерой почесывать пах и довольно ухмыляться, заметив, что это вас шокирует. Пришел врач, тоже капитан, но помоложе, со скучающим видом человека, которого ничто не может удивить в этом мире; явились еще несколько совсем безусых лейтенантов и, наконец, лейтенант Филд, который, несомненно, годился им в отцы. У него было сухое лицо с резкими чертами, седые волосы и усы, рот с опущенными уголками. Его глубоко посаженные выцветшие голубые глаза лихорадочно блестели и, казалось, не глядели на вас, а устремлялись к далеким, неведомым горизонтам.

– Наш офицер-инструктор, – жизнерадостно добавил дотошный капитан Флинт, знакомя нас. – Что вы будете пить, профессор?

– Как это любезно с вашей стороны, Флинти, так заботиться обо мне. Дайте-ка подумать. Пожалуй, джин с тоником без джина. – Филд улыбнулся, и его лицо волшебным образом изменилось, удивительно подобрело и помолодело. Это было особенное лицо: ты будто знаешь его тысячу лет, настолько оно казалось знакомым и родным.

– Я полагаю, что все корабли в море, раз начальник по транспорту может позволить себе пропустить стаканчик.

– Насчет моря вы абсолютно правы, профессор. Стрэттон упустил прилив и бросил якорь с подветренной стороны рядом с Лох-Карнон. По крайней мере пять часов им понадобится, чтобы доплыть до Форда, и еще три, чтобы ребята могли начать выгрузку. Небезызвестный майор Б. будет в восторге.

– Брэддок об этом и не догадывается. Он улетел на Лэрг.

– Да нет же. Я только что видел полковника. Он отменил полет и развернул полностью нагруженный 4400 обратно на Лэрг, чтобы забрать пострадавшего. Умное решение, ничего не скажешь!

– Слушайте, а почему не послать Стрэттона в Левенборо? – поинтересовался майор Рафферти. – Черт побери, братцы, раз Кэлведон повернул, причал пуст!

– Том, мой мальчик, ты гений! Мне такое и в голову придти не могло! – довольно ухмыльнулся Флинт. – Я заикнулся об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужно выспаться, да и ему тоже. Если майор Брэддок хочет направить 8610 в Левенборо, то ему придется лично отдать приказ. Сильно подозреваю, что он нарвется на весьма любезный ответ. Ребята валятся с ног, а Стрэттон сам себе хозяин. Здесь он никому не подчинен, даже полковнику. Я надеюсь, что Кэлведон успеет вовремя. – Внимательно изучив опустевший стакан, он взглянул на Филда: – Ты знаешь этого парня, Макгрегора? Бедняга! Первая кровь пролилась. – В его голосе послышалось негодование. – И если вас интересует мое мнение, то не последняя. Когда люди утомлены до изнеможения, они рассеянны и невнимательны. Я докладывал командованию, что сроки совершенно нереальные, еще когда дурацкая операция только планировалась, но меня не соизволили выслушать. Я ведь должен только руководить погрузкой, все остальное меня не касается.

Тем временем пришел Фергюсон. Лицо его побледнело до синевы, веснушки казались странно яркими, воспаленные глаза запали.

– Ты выглядишь утомленным, мой мальчик. Я прописываю тебе ночь с самой жирной проституткой, которую можно сыскать от Батт-оф-Льюис до Барра-Хэд.

– Да уж, поможет мне это!

– В чем дело? Опять попал между двух огней?

– Если я правильно понял ваш вопрос, то вынужден согласиться, и ваша проницательность будет стоить вам стаканчика виски, дабы успокоить мои расстроенные нервы. Полковник приказал майору Брэддоку повернуть.

– Мы в курсе, и он разбил последнюю надежду хоть как-то соблюсти график операции, превратив 4400 в санитарный транспорт.

– Чем привел всех в исключительно бодрое расположение духа, и остаток дня пройдет в радости и веселье. – Майор Рафферти опорожнил кружку и поставил ее на стойку бара. – А тот бедолага! Доктор, как он?

– Еще жив, – отозвался врач и заказал очередную порцию виски.

– Он выживет?

Доктор удивленно приподнял брови:

– Теперь?! Увы, Нил, если бы его отправили на самолете… – Он пожал плечами. – Я говорил полковнику. Капитан Фэрвезер подтвердил. Макгрегор пролежал час под этой махиной, прежде чем его смогли высвободить.

Все удрученно молчали.

– Эх, ладно, – наконец нарушил тишину Флинт. – Давайте пообедаем. А после обеда я собираюсь прикорнуть. Пришлось встать в четыре утра сегодня, вчера – вообще в два, и чутье мне подсказывает, что завтра подъем состоится никак не позже четырех. – Он взглянул на меня, и я заметил, что в уголках его прищуренных глаз гнездится неугомонный огонек юмора, столь присущего кокни. – Четыре часа вас устроит? Капитан Стрэттон отчаливает на своей паршивой посудине аккурат в это самое время, чтобы всласть набултыхаться в грязной луже, которую дураки называют морем.

– На Лэрг?

– Совершенно верно, туда, где живут ведьмы. Полковник открыл мне эту тайну сегодня утром. Я договорюсь со Стрэттоном, он даст вам возможность узнать вашу судьбу, если только наш метеорологический прорицатель его самого не напугает до смерти…

– У моряков – собственная метеорологическая служба, – пробурчал Клиф. – Мне они не доверяют.

– Вовсе нет, Клиф: Стрэттон просто последователен – он добросовестно пользуется прогнозами только из одного источника. Ох уж эти морские прогнозы погоды! Каждый раз, как знакомишься с этими бумажонками, остается только догадываться, что же нас ожидает на самом деле, а гаже неизвестности, по-моему, только вечные муки в преисподней. – Он повернулся ко мне: – А как ваше мнение? Сдается, вам не раз приходилось глотнуть морского воздуха?

Вопрос был задан из чистой любезности, дабы вовлечь меня в разговор. Пока я стоял, молча потягивая виски, мне стало очевидно, что передо мной замкнутый, тесный мирок, подобный команде корабля, несколько оторванной от реальных событий, происходящих на суше. Они ничего не имели против меня, как и против Клифа Моргана, для них мы представляли собой интересные образчики совершенно другой жизни, нас вежливо терпели и относились к нам снисходительно. Еще более ощутимо это проявилось за обедом, который был вовсе не дурен и за которым прислуживала симпатичная девушка-официантка, местная уроженка. В атмосфере дружеской беседы странным образом сочетались демократичность и соблюдение субординации: молодые ребята обращались ко мне «сэр» – увы, времена беззаботной молодости давно миновали.

– Что вы думаете о современном искусстве, сэр?

Пикассо, Мур, Аннигони (репродукция портрета королевы кисти Аннигони висела на стене столовой) – им были знакомы имена наиболее популярных художников, вдобавок они истосковались по беседе с культурным человеком, так что на какое-то мгновение мне удалось войти в роль странствующего гения, и надеюсь, что мне удалось избежать напыщенности, отвечая на их немудреные вопросы.

Внезапно вошел Брэддок, и все замолчали. Не сказав ни слова, он уселся за стол, но по тому, как он пригнул голову, я отлично понял, что его душит ярость.

– Очень плохо, что вы не смогли… – пробормотал майор Рафферти.

Брови Брэддока сошлись в одну упрямую линию над переносицей.

– Очень плохо, вы говорите? – В голосе его клокотал гнев. – Если бы этот болван Адамс хоть немного соображал, то выключил бы радио. Мы бы спокойно сделали свое дело.

– Вы видели полковника?

– Он направлялся домой, когда мы приземлились. Теперь это не имеет значения: он все решил.

Брэддок нехотя отхлебнул супу, затем внимательно посмотрел на Флинта:

– Когда прибудет это проклятое судно?

– На Лэрг? В восемь тридцать – девять часов. Возможно, позже. Посудине придется туго. Даже если им повезет и насос не будет барахлить.

– Понятно: значит, грузить носилки в лодку придется в темноте.

– Кэлведону надо еще подойти к берегу! Ветер-то западный. Залив Шелтера не будет слишком…

– Ему не подойти к берегу, ясно? Стрэттон, может, и справился бы, а Кэлведон – новичок, и если судно… – Брэддок содрогнулся. – Я переговорю со Стрэттоном.

Его глаза, устало скользившие по лицам сидевших за столом, на мгновение встретились с моими. Брэддок был весь как натянутая тетива. Я всегда чувствовал, что творится в душе брата, – своего рода телепатия – и сразу же уловил, что причиной страстного, неукротимого желания Брэддока во что бы то ни стало попасть на остров является отнюдь не благородное желание спасти раненого. Перед глазами снова встала сцена в кабинете метеоролога: Господи, как же ему нужно туда попасть! В памяти услужливо всплыли его давние, юношеские слова: «Дыхание самой жизни, Дональд?! Лэрг?! Послушай, парень, да он же смерть для меня, я в глубине души всегда сознавал это! Клянусь, что ни ради тебя, ни за какие блага на свете я не отправлюсь туда по своей воле!» Его вопль до сих пор отдается у меня в ушах. Тогда он заговорил о Лэрге после моего неудачного побега на траулере. Неужели он забыл? Дело не в трусости: в этом я ни секунды не сомневался. Хотя Лэрг и внушал ему непреодолимое отвращение, он в то же время манил, притягивал Яна именно силой первобытного необъяснимого страха; и теперь он рвется туда, даже добился назначения на Гебриды. Зачем?

За столом воцарилось неловкое молчание, офицеры комкали и бросали салфетки и один за другим тянулись в комнату отдыха, чтобы выпить кофе. Я встал и последовал за Клифом Морганом, ощущая на себе взгляд Брэддока.

– Мистер Росс. – Забавно, что он не моргнув глазом, с легкостью называл меня так. В его карих глазах не было ни тени улыбки, а в голосе не осталось и следа мягкого северо-шотландского акцента. – Мы поговорим о нашем деле позже.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться.

Тем временем Филд протянул мне чашечку кофе:

– Сахар?

Я машинально кивнул. Тихо играло радио – сладкоголосый тенор что-то напевал про любовь в ритме блюза.

– Вы встретили мою дочь Марджери, полагаю. Так что, надеюсь, заглянете к нам сегодня вечером.

Я поблагодарил.

– Мы живем неподалеку, как раз за церковью на Роудиле, в одном из старых мрачных домишек. Вам, как художнику, там должно понравиться. Около девяти часов вам подходит?

Это было действительно любезно с его стороны, как будто он знал, каково лежать совсем одному в маленькой палатке на пустынном берегу озера, слушая, как ветер угрожающе бьется в стенку. Мне показалось, что я где-то видел его лицо прежде, но припомнить никак не мог. То ли в газете, то ли в журнале. Я еще раз поблагодарил, но не преминул добавить:

– Все же я полагаю, что должен вернуться ночевать сюда, в казармы.

Флинт повернулся к Фергюсону:

– Ты зайдешь к нам сегодня, Майк? Марджери ждет тебя.

– Разумеется: меня ничто не остановит.

– Тогда прихвати с собой Росса.

У Флинта было на редкость запоминающееся лицо, черты которого, резкие, мужественные, не давали мне покоя. Клиф Морган окликнул меня, сказав, что направляется к себе в казарму, и предложил посмотреть на его радиоаппаратуру.

На улице дождь прекратился, облака немного разошлись.

– Теплый фронт проходит как раз над нами, видите.

Ветер, однако, не стал тише, теперь он стал западным и как будто еще более пронизывающим.

– Что бы там Брэддок ни говорил, полковник Стэндинг поступил правильно, отозвав Адамса. В такую погоду вертолету приземлиться на Лэрг практически невозможно.

Казарма оказалась в двух шагах от столовой. Клиф провел меня по длинному коридору к комнате 23.

– Я здесь не ночую: разве что удастся поймать Канаду или еще что-нибудь, тогда я сижу тут по семь-восемь часов. Вообще-то я обосновался у вдовы с дочерью на одной ферме в Нортоне. Мне нравится комфорт, хотя бы изредка.

Он улыбнулся и открыл дверь.

У стены стояла койка, в углу ютились шкафчик и письменный стол, а все остальное пространство занимала радиоаппаратура.

– Когда я опубликовал книгу, мне представилась возможность купить все эти чудесные штучки, раньше я не мог такого себе позволить. Книжку издали в Штатах, а потом перевели на немецкий, итальянский, шведский. Теперь у меня есть все необходимое, буквально все! – Морган включил приемник и сел за клавиатуру, нацепив наушники. – Погода – вот что меня интересует. Впрочем, вы уже догадались. Сейчас я хочу поймать парочку кораблей, которые расскажут мне, что делается к западу и к северу от нас.

Его тонкие, изящные, как у пианиста, руки, уверенно вспорхнули над клавиатурой. Раздалось приглушенное жужжание, затем правая рука повернула ключ, и мягкий зуммер позывных наполнил комнату. Лицо Клифа сделалось отрешенным.

Я присел на койку и закурил, рассеянно наблюдая за Морганом. На столике нашлось несколько листков бумаги, и я принялся делать наброски. Иногда Клиф бормотал, обращаясь скорее к самому себе, нежели ко мне:

– «Кинсайд», старое судно, шесть тысяч тонн. Направляется в Сагеней за грузом алюминия. Передает, что ветер северо-восточный, сила четыре… «Висмут» – авианосец в пяти милях к западу от Ирландии, идет в Бракнелл. – Он связался еще с двумя кораблями в Атлантике, потом вышел на связь с траулером к юго-востоку от Исландии. – «Арктик рейнджер». Ветер порывистый, северный, все время усиливается, буря надвигается с восточного побережья Исландии. Сильно похолодало. Температура до тридцати восьми градусов, метель. Ветер крепчает, около тридцати пяти узлов… Пойду-ка, пожалуй, в офис и посмотрю, что там у Тэда в сводках.

Он выключил аппаратуру.

– Волнуетесь? – Я закончил набросок и прилег на кровать.

– Нет, я скорее заинтригован. Необычно, знаете ли. И если события будут развиваться так, как я предполагаю… – Он отодвинул стул и на секунду застыл, задумчиво теребя густые темные волосы и покусывая кончик карандаша. – Это необычно – так рано в этом году; как правило, только в январе…

Он слегка передернул плечами – это едва уловимое движение, казалось, сопровождало у него любой поворот головы – и прошелся по комнате, шесть шагов туда, шесть обратно, уставившись в пол, глухой ко всему, кроме собственного воображения. Возможно, он приобрел эту привычку в тюрьме, а может, одиночество – неизбежный атрибут работы метеоролога. Он был одиночкой. Иначе почему он выбрал именно эту профессию и к тому же стал радиолюбителем? Существует бесчисленное множество мужчин, подобных Моргану, – умных, чутких, художников своего дела. Женщины их обожают, но они избегают вступать в соревнование с другими мужчинами, отдаваясь целиком, душой и телом, своей работе, заживо хороня себя в деле, которое не требует общения с живыми людьми. Для Клифа силы природы были куда важнее, нежели человеческие взаимоотношения; более того, всю людскую суету он воспринимал лишь в сопоставлении с небесными катаклизмами. Мне было любопытно, как бы он себя повел, если бы встретил сопротивление в своей собственной епархии, метеорологии. Возможно, проявил бы чудеса изворотливости, а может быть, действовал бы на редкость решительно и смело.

Морган прекратил метаться по комнате и замер, уставившись на набросок, который я успел сделать.

– Как вы быстро рисуете.

– Довольно грубый карандашный набросок человека, который всю жизнь подчинил работе.

Он расхохотался:

– Нет, я иногда расслабляюсь. Конечно, расслабляюсь… если женщина достаточно хороша собой. Хотя в сущности разница невелика: и женщина, и погода, если им заблагорассудится, легко могут превратить жизнь человека в ад. Недаром ураганам дают женские имена. Вам нужен этот набросок? Если вы снова рисовали, просто чтобы убить время…

Я понял, что ему действительно хочется заполучить портрет.

– Я ведь пользовался вашей бумагой, значит, рисунок по праву принадлежит вам.

Клиф помедлил минутку, вглядываясь в портрет, затем аккуратно водрузил его на клавиатуру.

– Эта поездка на Лэрг… Вам и вправду не терпится отправиться туда именно завтра с утра?

– Поеду во что бы ни стало: я мечтал об этом с тех пор, как вернулся в Англию.

Морган покачал головой:

– Ладно, пойдемте на метеостанцию, посмотрим, что там делается. Вам, приятель, грозят серьезные неприятности – есть риск попасть в большую передрягу.

– Без толку запугивать меня прежде времени, лучше расскажите об этом капитане, который выйдет завтра в море.

Клиф промолчал, но, когда я вопросительно взглянул на него, лицо его потемнело, он нахмурился и, казалось, снова погрузился в свои невеселые размышления. Два огромных грузовика протащили за собой ярко-красные трейлеры, доверху нагруженные оборудованием. Клиф, похоже, их не заметил. Когда мы добрались до метеостанции, он бросился к телетайпу, не сказав ни слова Сайксу, который деловито наносил пометки на карту.

Теперь я немного адаптировался, и метеостанция показалась мне тихой родной гаванью. Дождь прекратился, стало значительно светлее, видимость улучшилась. Я смог разглядеть, что слева от метеостанции высился ангар, похожий на неповоротливое животное, увязшее в песках. Впереди простирались дюны, где изредка виднелись пучки пожелтевшей осоки, которые неутомимо трепал ветер. Все сливалось воедино: буйный ветер на море с жалкой, трепещущей под его порывами сушей. Сразу за дюнами простирались бесконечные пространства бушующей воды, и вздымающиеся волны одна за другой катились в сторону Саунд-Хэррис.

Находясь здесь, на метеостанции, сплошь заставленной специальными приборами, трудно было не проникнуться мироощущением Клифа Моргана, не представить себе, что весь мир – всего лишь огромная, равнодушная стихия воздушных масс. Я снова задумался о Лэрге, скрытом за дымкой горизонта, вспоминая фотографии и гравюры шведского художника Роланда Свенсона. Именно гравюры всплыли в моем сознании, поскольку Свенсону лучше любого фотографа удалось передать очарование этого сурового дикого края. Бессознательно я постарался встать поустойчивее, словно уже испытывая морскую качку. Через несколько часов я буду в пути, помчусь на всех парах к отвесным прибрежным скалам острова, который тридцать лет царил в моей душе, воплощая дух деда, любимого мною больше всех на свете.

Как это ни странно, я испытывал не восторг, а, скорее, благоговение. Перед моим внутренним взором возникали отвесные утесы, черные и блестящие от влаги. А в окружавшей меня атмосфере метеостанции, где стояли приборы и двое мужчин увлеченно колдовали над картой, мне также грезились необъятные просторы гигантских воздушных масс, плотным покровом окутавших хрупкую оболочку Земли. Впечатление было мимолетным: такое возникает у вахтенного, получившего сводку погоды, но я почувствовал себя частью стихии, ощутил свою ответственность, свою неординарную роль в надвигающихся событиях. Телефонный звонок прервал течение моих мыслей. Сайкс снял трубку:

– Да, здесь. – Он взглянул на меня. – Хорошо, передам. – Сайкс положил трубку. – Майор Брэддок. Он подбросит вас на Роудил, чтобы вы могли забрать ваши вещи.

– Прямо сейчас?

– Он будет ждать вас у административного блока.

Я понимал, что рано или поздно мне не избежать трудного объяснения с братом, но оттягивал его как мог. Ну что я мог сказать человеку, который двадцать лет скрывался под чужим именем, даже если этот человек мой брат?

Мне не оставалось ничего иного, как попрощаться и выйти на улицу. Откровенно говоря, в душе я проклинал тот момент, когда потащился на север, на Гебриды. Даже Лэрг не мог служить достойной наградой за то, что мне предстояло.

Брэддок сидел за рулем «лендровера», поджидая меня.

– Залезай!

Он больше ничего не добавил, и мы молча выехали через ворота и направились по полузасыпанной песком дороге в Нортон. Мы не говорили ни слова, однако в нашем молчании не чувствовалось ни малейшей неловкости. Рухнула невидимая преграда, куда-то ушли двадцать лет, прожитые вдали друг от друга, и мы снова были вместе, смирившиеся с неизбежностью создавшейся ситуации. Манера высоко держать голову, абрис четкого профиля – все неумолимо указывало на то, что передо мной – мой брат. Черные волосы, прямой невысокий лоб, манера вести машину…

– Почему ты не попытался связаться со мной? – пробормотал я.

– Ты был в плавании. – Он передернул плечами: мучительно знакомый жест. – Да и к чему? Когда пользуешься чужими документами, лучше войти в роль до конца, сжиться с нею.

– Тебе было так необходимо это делать?

– Что это?

– Жить под именем Брэддок?

– Пожалуй, нет, но что сделано, то сделано. – Уголок рта дернулся нервным тиком, голос стал жестким. – А как бы ты поступил на моем месте? Сдался бы, наверное. Я вот не захотел предстать перед военным трибуналом за то, что сломал челюсть подонку, который струсил во время боя и чуть не положил всех солдат.

– Что на самом деле произошло тогда в Северной Африке?

– Ты действительно хочешь знать? – Ян колебался, нахмурив брови. – Ладно. Это случилось сразу после того, как мы высадились. Французы нас немедленно атаковали и загнали в угол. Они поставили пулемет на одной из огражденных вилл. Нам повезло, мы затаились в пересохшем ручье, а вот нашим ребятам справа пришел конец. Их застали врасплох на открытой местности, весь отряд высадился прямо на голые скалы, и вплоть до стен этой чертовой виллы не было никакого прикрытия. Мур отдал приказ залечь и не высовывать голов. Он был напуган до смерти. Я не выдержал, врезал ему и взял командование на себя. У меня не было выбора. Но французы перетащили пулемет и начали простреливать русло, когда мы уже одолели полпути к вилле. Тогда я заработал вот это. – Он потрогал шрам на лбу. – Я потерял восемнадцать человек, но мы взяли виллу. А когда бой закончился, меня арестовали. Если бы я не дал по морде этому мерзавцу, все бы обошлось, но тут уж за меня взялись крепко. На берегу творилось черт знает что, а я как дурак возвратился туда, и мое ранение облегчило им задачу. Меня прямиком отправили на корабль, который как раз был готов к отплытию. Его торпедировали по дороге домой, и поступил приказ идти на починку в Монреаль. Так меня занесло в Канаду. – Он подозрительно взглянул на меня. – Что тебе тогда наговорили?

– Сказали кое-что… далеко не все.

– Я проболтался в Канаде почти год, потом меня прихватили: подвела воинская повинность. У меня не было документов. «Дуарт-Касл» пошел ко дну; мне представился благоприятный случай, и я им воспользовался.

Взглянув на его изборожденное преждевременными морщинами лицо, я понял, что такая жизнь дается ему не легко. Он, казалось, постоянно контролировал себя титаническим усилием воли. Глубокие складки залегли у рта, глаза опутала сеть морщин, которые веером расходились по лбу от расположенного в центре уродливого шрама. Некоторые морщины казались нанесенными рукой искусного резчика, столь они сильно впечатались в кожу. И постаревшее, огрубевшее от ветра и солнца лицо принадлежало не просто старому солдату, привыкшему к кочевой жизни; оно говорило о более тяжких испытаниях.

Когда мы проезжали Нортон, Ян рассказывал об армейской жизни, которая выпала на его долю. Он чуть расслабился, взбодрился, и все встало на свои места, будто не было этих долгих лет: он, как всегда, рассказывал, а я послушно внимал его словам. Словно ничего не изменилось. Вдруг он спросил:

– Ты женился на Мэвис?

– К несчастью, – ответил я. – Ничего хорошего из этого не вышло.

– А ребенок?

– Умер.

Я подумал, что ему, наверное, все это безразлично, ибо он ничего не сказал и продолжал молча вести машину, но, когда мы въезжали в Левенборо, он поинтересовался:

– Кто это был, мальчик?

– Да, мы назвали его Аласдиром.

Он кивнул, словно ждал такого ответа. Мы проехали мимо уродливых развалин бывших корпусов шведской фабрики, и, когда миновали озеро, Ян пробормотал: «Жаль». Я так и не понял, к чему относилось это «жаль»: к тому, что он порвал с семьей, или к смерти ребенка. Мы выехали на дорогу, ведущую к причалу.

– Я только хочу проверить, достаточно ли быстро ребята управляются с оборудованием. Потом отвезу тебя на Роудил, чтобы ты забрал барахло.

Причал был похож на свалку, везде громоздилось оборудование, привезенное с Лэрга: разобранные секции щитовых казарм, шлюпки, трейлеры, нагруженные доверху старыми походными кухнями, радиоприемниками, холодильниками, морозильными установками, обмундированием и грудами консервов, мешками картошки, фруктов, угля. Все это, сваленное вперемешку, кое-как, основательно подмокло от дождя. Какой-то сержант пытался провести трейлер сквозь эти дебри, по соседству солдаты загружали два трехтонных контейнера, причем делали это очень медленно, как во сне, что выдавало крайнюю измотанность и усталость людей. Единственный кран сиротливо стоял посреди этой груды оборудования, упираясь стрелой в свинцовые облака, а неподалеку, у ограждения причала, торчал старый проржавевший прожектор, указывающий кораблям путь в бухту.

Хаос и запустение, царившие кругом, произвели на меня гнетущее впечатление. Я прошелся по краю причала, пока Брэддок разговаривал с караульным офицером.

– Славную помойку вы здесь устроили! – Голос Брэддока дрожал от ярости. – Интересно, что бы вы делали, если бы 4400 начал разгружаться по графику, а не отправился на Лэрг с полными трюмами?

Слова его были резкими, как удары хлыста.

– Люди стараются изо всех сил, – оправдывался злополучный лейтенант. – Они просто устали, они работают без перерыва с раннего утра, у нас не хватает погрузчиков.

– Устали?! Надо же! Вот ребята капитана Пинни, может быть, и устали, работая сутками под проливным дождем, стиснутые, как селедки в бочке, в двух казармах. Так что пошевеливайся, парень, чтобы причал был чист и готов к выгрузке к моменту возвращения Кэлведона.

– Когда они вернутся?

– На рассвете, полагаю, или немного позже. – Брэддок похлопал лейтенанта по плечу. – С настоящего момента и до конца операции расслабляться не придется. Сейчас наступает самый ответственный этап, пусть каждый осознает это. Если команда Стрэттона еще жива, то 8610 будет здесь с минуты на минуту. Мобилизуй ребят, Фиппс.

– Я сделаю все возможное, сэр.

– Сделай невозможное! Нам, черт возьми, нужны чудеса! – Брэддок растянул губы в улыбке. – О’кей, ребята?

Затем он отдал сержанту несколько четких приказов, в которых чувствовалась обуревавшая его самого жажда деятельности, и пошел обратно к «лендроверу».

– Тоже мне солдаты, – проворчал он, залезая в машину, – пороху не нюхали, настоящей войны не видели. Понятия не имеют, что значит драться до последнего. Насмотрелся я на таких в Бирме. – Он включил зажигание и резко вывернул руль. – Дело было сразу после высадки «Нормандии». Половину этих ребят разорвало на куски прежде, чем они успели воткнуть лопату в землю, чтобы вырыть окопы. Большинство из них были технарями, и они считали армию лишь родом индустрии, чем-то вроде завода-гиганта с фиксированным рабочим днем и комнатами отдыха.

Мы миновали Левенборо и въехали в лощину, беседуя об эвакуации, о том, как ему пришлось прервать отпуск, и о том, во что превратилась эта операция.

– Если бы я знал, во что это выльется, в жизни бы не принял такого назначения. Срочно, срочно, срочно – все уши прожужжали. Вывозите любой ценой! А что я могу поделать при отвратительной погоде, когда и так времени в обрез?! Сейчас наступил критический момент. Базу на Лэрге практически свернули, оборудование демонтировано, склады разобраны, теперь нам ничего не остается, кроме как завершить эту операцию. У отряда Пинни не осталось топлива и продовольствия, чтобы продержаться там хотя бы две недели, что уж говорить о зимовке. Погода подложила нам свинью в самый подходящий момент. Там, в министерстве, черт бы их побрал, должны были лучше соображать и предвидеть, что из этого выйдет! – Он пристально посмотрел на меня: – Что ты думаешь о Стэндинге?

Я заколебался, потом уклончиво ответил:

– Я разговаривал с ним только несколько минут.

– Однако этого хватило, чтобы договориться о путешествии на Лэрг. – В его голосе зазвучала неприязнь, как будто сама мысль о моем пребывании на Лэрге раздражала его. – Ты был там, когда он отменил полет. Как он при этом выглядел?

– Слегка нервничал, но в подобных обстоятельствах…

– Нервничал! Да он в панике. В панике от одной мысли, что может принять неверное решение. Он же панически боится ответственности и в то же время боится возложить всю ответственность на меня. Бедняге и хочется и колется. Кстати говоря, его жена – одна из самых красивых женщин, каких мне довелось встречать.

– Ты женат?

– Да, но и у меня не вышло ничего хорошего. Просто брак занял у меня чуть больше времени. К сожалению, мне никогда не удастся отделаться от жены, поскольку она ревностная католичка.

Мы проехали мимо церкви и на минуту задержались около гостиницы. Ян спустился со мной на берег и помог свернуть палатку и отнести мои пожитки в «лендровер». Через десять минут мы уже ехали обратно. Когда впереди показался Нортон, Ян вдруг спросил:

– Ты знаком с человеком по фамилии Лейн, не так ли?

Он старался задать этот вопрос как можно небрежнее, но дрожь в голосе выдала не отпускавшее его напряжение.

– Я встречался с ним. Однажды.

– Так вот почему ты здесь!

Он так резко остановил машину, что заскрежетали тормоза, а я едва не врезался головой в приборную доску.

– Почему ты хочешь поехать на Лэрг? – В голосе Яна звенел металл, он был вне себя от ярости. – Что за всем этим кроется? Что ты надеешься там найти?

– Хочу обрести спокойствие и душевный мир: я ведь, как ты помнишь, всегда мечтал попасть на Лэрг.

– Но почему именно сейчас? Ты двадцать лет прекрасно обходился без Лэрга… Почему тебе взбрело в голову поехать туда именно сейчас? ПОЧЕМУ? ЧТО ЛЕЙН РАССКАЗАЛ ТЕБЕ?

– Это не имеет ничего общего с Лейном.

– Тогда какого черта? – Он схватил меня за руку и встряхнул изо всех сил. – Стоило мне улететь, как ты помчался к Стэндингу и как-то убедил его позволить тебе отплыть на корабле. Что ты ему сказал?

– О тебе – ничего. Просто заявил, что мой отец родом с Лэрга и я всю жизнь мечтал запечатлеть этот остров.

– И все?

Ян испытующе глядел на меня, зрачки его карих глаз расширились и странно засверкали.

Наконец он отпустил мою руку.

– Мог бы и подождать, – обессиленно и безнадежно произнес он. – Я бы сам доставил тебя на Лэрг живым и невредимым, если бы ты догадался попросить меня.

Неужели его задело, что я обратился не к нему, а к Стэндингу?

– Я собирался поговорить с тобой, но ты отправился на Лэрг, а когда я оказался перед Стэндингом, то не упустил случая…

– Стэндинг не занимается этой операцией, ею занимаюсь я. А я не хочу, чтобы кто-нибудь, даже ты, путался у меня под ногами. – Он ерзал на сиденье, разговор давался ему нелегко: угол рта дергался в нервном тике, на лбу проступили бисеринки пота. – Твое появление – слишком большая неожиданность для меня спустя все эти годы. Шок, понимаешь? – Он повернулся ко мне, пытаясь изобразить подобие былой очаровательной улыбки, но ему не удалось, слишком жестким было выражение лица. – Будь искренним со мной, как в старые добрые времена. Мы ведь тогда ничего не скрывали друг от друга.

– А я и так полностью откровенен с тобой.

Но Ян, казалось, не слышал.

– Что Лейн рассказал тебе? Выкладывай. Он поведал тебе нечто такое, что ты понесся сюда во весь опор, обуреваемый внезапным желанием попасть на Лэрг как можно быстрее.

– Он догадался, кто ты. Подозревает, во всяком случае. Он расспрашивает всех, кто спасся.

– Я говорю о Лэрге. Что конкретно он говорил о Лэрге?

– Ничего! Он выяснил, что ты был на корабле, сопоставляя факты. Остальное просто как дважды два четыре…

– Тогда почему тебе не терпится попасть на Лэрг?

Опять он заладил свое: Лэрг, Лэрг! И что он так прицепился?

– Лейн даже не упоминал Лэрга, – снова принялся я оправдываться.

– НЕТ?

– Послушай меня, Ян, когда я ехал сюда, меня волновало только одно – жив ты или нет. Узнав, что жив, я решил не упускать возможности осмотреть остров. В течение двух лет, с тех пор как я вернулся с Эгейского моря, я всей душой стремлюсь на Лэрг. Я хочу писать Лэрг. Просто писать пейзажи, больше ничего.

Кажется, он все-таки не поверил мне. Его лицо окаменело, как будто он сдерживался из последних сил, и я догадался, что там, на острове, произошла трагедия, которая оставила в его душе неизгладимый след. Это было мгновенное озарение: интуиция подсказала мне, что он и сейчас во власти воспоминаний о той давней трагедии. Мне передалось сжигающее его отчаяние, и я ощутил, какая страшная душевная боль его терзает.

– Ты не поедешь, – сказал он спокойно, просто констатируя факт, который не подлежит обсуждению. Потом, решив дать хоть какое-то объяснение, заявил: – Ты не можешь принимать участие в военной операции: судно переполнено, сейчас не лучший момент для туристской прогулки на остров.

– Я не турист, – выдавил я, едва сдерживая негодование.

– Ты штатский, этого вполне достаточно. Я переговорю со Стэндингом.

Машина тронулась с места, мы снова поехали в лагерь, не говоря ни слова. Он высадил меня у офицерских казарм.

– Комната 42, – отчеканил он, когда я собрался вылезать из «лендровера». – Может быть, у меня найдется минутка, чтобы выпить с тобой виски перед обедом.

Ян снова стал Брэддоком, и мы сделались чужими. Я смотрел, как он вылезает из машины. Честно говоря, я сожалел, что не сумел докопаться до разъедающей его душу тайны, поскольку теперь он лишь смутно напоминал брата, с которым я разговаривал несколько минут назад. Он стал совершенно другим человеком – целеустремленным, собранным. Чутье никогда не обманывало меня. Позже, подсказала мне интуиция, позже я разгадаю его тайну.

Я не знал тогда, что упустил единственный подходящий момент, потому что в дальнейшем мне ни разу не удалось остаться с братом наедине – до того самого мгновения, когда оказалось уже слишком поздно.

Комната 42 как две капли воды походила на комнату Клифа Моргана – стандартная планировка и мебель: койка, тумбочка, стол, стул, шкаф – все из натурального дуба, – кресло, умывальник. Из мутного окна в проржавевшей раме открывался унылый вид на дюны, заросшие пожелтевшей осокой. Я разложил вещи и решил пройтись – выйдя за центральные ворота, направился на север подальше от лагеря и вертолетной площадки. Через десять минут со всех сторон уже простирались голые дюны: этот ландшафт не менялся со времен, когда сюда впервые ступила нога человека. Слева Чэпэвэл простирал до небес поросшие вереском склоны. Справа возвышались темные, мрачные скалы острова Хэррис, их вершины тонули в свинцовых облаках, окутанные пеленой дождя. Я подошел к краю скалы: внизу поблескивал влажный песок, и дюны казались пограничной чертой между морем песка и морем воды. Остров Тарэнсей виднелся грязно-зеленым пятном на горизонте. Внизу паслись овцы, укрывшись в низине у устья реки, их силуэты выделялись грязно-белыми пятнами на ровном зеленовато-сером фоне.

Прекрасный дикий мир! Я снова был здесь, и соленый ветер бил мне в лицо, воскрешая в памяти Арднамурхан и дни юности. Я бродил до сумерек, предаваясь воспоминаниям. Перед моим внутренним взором вновь и вновь вставала просторная комната в деревянном доме с некрашеными стенами, где мы вдвоем, устроившись поудобней на полу и затаив дыхание, глядели во все глаза на седобородого старца с обветренным лицом, природную суровость черт которого подчеркивал отблеск багрового пламени в очаге. Мой восьмидесятипятилетний дед Аласдир Росс неспешно повествовал нам о чудесах Лэрга, странного заколдованного острова на краю земли, где прошла вся жизнь старика. Особое очарование его рассказам придавало кельтское наречие, к которому мы постепенно привыкли и научились понимать. Я так и не смог забыть о том волшебном острове. Только мечта о нем поддерживала меня, когда я стоял у постели умершего деда и смотрел в такое родное, ставшее восковым лицо, а в промозглый осенний день лишь эта мечта согревала меня, когда я заливался горючими слезами на краю разверстой могилы. В моих ушах до сих пор раздается стук мерзлых комьев земли о крышку гроба, но в глубине сердца я сохранил яркое воспоминание о неповторимом облике живого деда, раскрасневшегося от пламени очага, о горящем взоре его серых, точно море, глаз под нависшими седыми бровями.

И вот я оказался в преддверии его чудесного мира, а завтра я сойду на берег самого Лэрга. Не разочарует ли меня покоривший мое сердце остров, который старик неустанно приукрашивал в воспоминаниях, мечтая только об одном – вернуться? Я мучился сомнениями, и особенно меня тревожил Ян. Неужели и он помнит мельчайшие детали рассказов деда? Что заставило его добиваться полета любой ценой? Воспоминания или страшная тайна, существование которой я уже заподозрил?

Я пропустил с ним стаканчик в столовой, но там было полно офицеров, и случая расспросить его поподробнее так и не представилось. К тому же Ян находился в самом что ни на есть мрачном расположении духа, это ясно читалось на его лице. Сразу после обеда Майк Фергюсон отвез меня на Роудил. Погода снова испортилась, по ветровому стеклу вовсю барабанил дождь.

– Прогноз неблагоприятный, – пробормотал Майк. – Возможно, вам не удастся отплыть завтра. – Мне на секунду показалось, будто он в деликатной форме пытается дать мне понять, что мою поездку на десантном корабле запретили. Однако Фергюсон продолжал: – Возможно, Стрэттон не решится…

– А если он решится?..

– Вас доставят на борт вовремя. Приказ полковника Стэндинга. Майор Брэддок настаивал, чтобы вашу поездку отменили. Заявил, что от штатских одни неприятности, но полковник уперся и стоял на своем.

Фергюсон и так казался озабоченным, и я не решился расспрашивать, что же произошло. Теперь это не имело значения и не помогло бы мне разгадать тайну загадочного сопротивления Яна моей поездке на остров. Очевидно, причины теперешнего его поведения таились в прошлом, и я тщетно ломал голову над этим, пока мы ехали по пустынной дороге, залитой тусклым светом фар. Мой интерес к Лэргу вспыхнул с небывалой силой.

Ферма Филда оказалась рядом с деревенской церквушкой – небольшой каменный домик с крошечными оконцами; соломенная крыша трепетала на ветру, и хозяин, очевидно предвидя грядущие ураганы, привязал к концам пучков соломы длинные веревки, придавив их к земле камнями. Филд встретил нас в дверях, теперь он был одет в серые фланелевые брюки и армейскую рубашку цвета хаки с расстегнутым воротником.

– Входите, мои дорогие.

Его мягкий, сердечный голос снова произвел на меня странное впечатление, так резко он контрастировал с суровым лицом.

– Марджери варит кофе… – сообщил Филд Фергюсону. – Ты найдешь ее на кухне.

Он взял меня за руку и провел в гостиную, которая отличалась спартанской простотой: из мебели было лишь самое необходимое. За каминной решеткой тлели остатки торфа.

– Мы живем небогато, сами видите…

Впрочем, у них горело электричество, и, несмотря на просто вызывающую пустоту гостиной и скудность меблировки, я неожиданно почувствовал себя как дома, настолько дружеская, теплая атмосфера царила в этой семье.

– Марджери обычно предпочитает кофе… – В его голосе мне почудилось легкое смущение, как будто он был уверен, что уж я-то предпочел бы виски. – Думаю, вы впервые в хижине, которая когда-то отапливалась по-черному.

И он торопливо стал объяснять, что старые фермы на Гебридах строились без окон, и дым от огня, который разводили в очаге, используя, как правило, торф, оставался внутри дома, поскольку дымохода и трубы тоже не было. Просто в крыше оставляли небольшую дыру, которая, собственно, и заменяла трубу, поэтому стены быстро чернели от копоти.

– Я помню это, так как сам родился в такой лачуге неподалеку отсюда, на западном побережье Льюиса.

Он говорил быстро, чтобы помочь мне преодолеть смущение, и его голос все время оставался ласковым и завораживающим.

Филд усадил меня у камина и протянул сигарету, не прекращая легкой светской болтовни о проблемах фермерства, субсидиях и местных раздорах. Он заговорил о пренебрежении к религии, о пьянстве, так что у меня сложилось впечатление, будто острова населены сплошь лентяями, тунеядцами и пьянчугами.

– Корень зла в климате – вынужденное безделье по полгода из-за полной оторванности от всего мира мало-помалу развращает людей…

– Наверное, нелегко здесь живется… – пробормотал я.

– Местные жители считают себя солью земли. – В его глазах зажглись лукавые искорки. – Я один из них, и мне знакомо это ощущение, но я провел большую часть жизни за пределами Гебрид, что весьма существенно. Правда, я вернулся… – Он зябко поежился. – Уроженцы здешних мест казались бы куда симпатичнее, если бы хоть чуть-чуть потрудились, дабы улучшить свое незавидное положение. Посмотрите на мой дом – вот жилище, идеально подходящее для этого климата, да и строительный материал всегда под рукой, тем не менее здесь престижно иметь дом из кирпича – символ благосостояния владельца. Если бы вам взбрело в голову написать внутреннее убранство какой-нибудь местной фермы из тех, что еще обитаемы, то вас бы не пустили дальше порога.

– Но почему?

– Они стыдятся своего убожества. – Филд вытянул ноги к камину, перед которым красовалась медвежья шкура. Он задумчиво смотрел на пламя. – Жителям острова следовало держаться как можно дальше от пагубного влияния цивилизации. Разлагающее воздействие большого мира – с ним пришлось столкнуться и другим островам архипелага. Трагическая участь Лэрга может служить тому подтверждением – люди никогда не уехали бы из родных мест, если бы оставались в изоляции. Достижения науки и техники, попавшие в руки местных жителей, заразили их тягой к легкой, беззаботной жизни. Соблазны цивилизации… а так пасли бы себе овец и пасли, не зная искушений… Они ведь пасли овец на протяжении тысячелетий, со времен викингов, да еще охотились на птиц… Каждый год заготавливали целые груды копченой птицы; потрошили ее, как рыбу, а потом коптили над очагом, который, как здесь заведено, топили торфом. Гагары и птенцы диких гусей… Кроме того, вытапливали сало и использовали его как ламповое масло. Сами пряли шерсть и ткали, сами шили одежду. Торфа здесь предостаточно, любой может накопать его сколько пожелает, ветер подсушивает его в каменных расщелинах на склонах Тарсавала. Таким образом, у местных жителей было натуральное хозяйство, и им не нужны были деньги.

Я знал эту печальную историю и из рассказов деда, и из прочитанных книг. Единственное, что меня интересовало, – насколько сильное влияние на жизненный уклад Лэрга оказало присутствие армии.

– Не слишком существенное, – пояснил Филд. – Там построили специально оборудованный причал для десантных кораблей в бухте Шелтер, ну и, конечно, лагерь на побережье как раз за деревней, по соседству с домом управляющего. Проложили шоссе – вот оно, пожалуй, внесло определенные изменения в облик острова. Оно начинается у лагеря, переваливает через пик Кива, делая три крутых поворота, затем идет на гребень горы Криг-Дубх, где стоит радар. Я могу вам показать на карте, если вам интересно.

Дверь распахнулась, и появилась Марджери Филд, Фергюсон вошел следом, держа в руках поднос с кофе.

– Мы беседовали о Лэрге, – объяснил ей отец.

– Лэрг? – Она улыбнулась. – Только и слышу со всех сторон об этом острове, а мне нельзя туда даже прокатиться. – Марджери повернулась ко мне: – Приношу свои извинения. Вы действительно художник. Я проверяла.

– Как?

– Спросила у Клифа. – Она обратилась к отцу: – Мистер Росс делал обложку к его книге.

– Ваша дочь, кажется, приняла меня за журналиста…

Тень пробежала по лицу Филда, и он ничего не ответил.

– Черный или с молоком?

– Черный.

Марджери протянула мне чашечку, а затем поинтересовалась у Фергюсона, появились ли какие-нибудь новые сведения о русских траулерах.

– Командование приказало вчера осмотреть с воздуха все наши территориальные воды, но никаких следов русских не обнаружено.

Филд откинулся на спинку кресла и взял чашечку кофе.

– Это всего-навсего газетная утка, Майк.

– Не стал бы утверждать с такой уверенностью. Видимость отвратительная, сплошная облачность на высоте четыреста – шестьсот метров, поэтому возможности поиска чрезвычайно ограничены. Во всяком случае, не вызывает сомнений, что какие-то траулеры явно нарушили границу территориальных вод.

– Там мог оказаться кто угодно – французы, бельгийцы, португальцы. Какую информацию они, собственно, надеются раздобыть? Вот если бы на полигоне проводились учения… Они бы могли рассчитать класс ракет по точности попадания.

– Как раз не ракеты меня беспокоят, а то, что русские наблюдают за эвакуацией с Лэрга. Сама ликвидация базы означает, что мы разработали новый метод расчета траектории и точности попадания для ракет большой дальности. В Москве обязательно встревожатся при таких новостях.

– Но, мой дорогой друг, нет необходимости траулерам заходить в наши территориальные воды. Любой фермер на острове Хэррис…

Поскольку разговор шел на чуждые мне темы, я стал внимательнее рассматривать убранство комнаты, где мы сидели. Абсолютно пустые стены: ни картин, ни фотографий, никакого намека на прошлое Филда. Только медвежья шкура на полу. Интересно, откуда она здесь взялась? Она была старая, прожженная в нескольких местах. Подстрелил ли Филд зверя сам или приобрел шкуру по случаю в лавчонке со всякой всячиной? Дверь на кухню была приоткрыта. Там виднелась шинель Филда с двумя нашивками, свидетельствующими о печальном несоответствии между его званием и почтенным возрастом. Рядом висела стеганая куртка, похожая на парку, когда-то зеленая, а ныне выцветшая, заношенная и грязная.

Мой взгляд снова обратился на Марджери – в голубых глазах, форме носа чувствовалось некоторое сходство с отцом, но обращали на себя внимание полные губы и смуглый оттенок кожи. Непонятно, кто же была ее мать по происхождению? Марджери облокотилась на кресло Майка Фергюсона, ее лицо, освещенное неровным светом лампы, казалось потрясающе красивым: нежная смуглая кожа оливкового оттенка, девичий румянец. В душе у меня шевельнулись забытые чувства, которые не посещали меня со времен пребывания на Эгейском море. Наши взгляды встретились, и девушка улыбнулась, улыбка оказалась неожиданно мягкой и обаятельной и как бы осветила ее лицо изнутри.

– Ваше желание исполнилось – вы едете на Лэрг.

– Да.

Сам Филд помог мне разгадать, кто же он на самом деле.

– Лэрг, – пробормотал он, и в его тоне прозвучала искренняя тоска. – Я буду скучать по нему. Одно из немногих преимуществ службы здесь – возможность хоть иногда наведываться на Лэрг. Я должен был ехать в следующую субботу. Впрочем, не могу пожаловаться: мне удалось побывать там трижды. Я вам завидую, понимаете. Совершенно необыкновенное впечатление, особенно если вы едете в первый раз. А скалы – настоящая мечта каждого альпиниста…

– На самом деле отец больше интересуется птицами, – быстро перебила его Марджери.

Но она опоздала: слово «альпинист» дало ключ к разгадке, и теперь я знал, кто он, потому что его имя и фотографии были во всех газетах. Еще в начале пятидесятых, когда Британская империя владычествовала на Дальнем Востоке и газеты доставляли на борт корабля, где я служил, с почтой из Сингапура, Филд возглавлял одно из восхождений на Гималаи. Не помню, как назывался пик, но суть дела состояла в том, что, когда они уже почти достигли вершины, как раз перед последним штурмом, он повернул, вернее, его спустили вниз. Официальное сообщение поддерживало версию о внезапной болезни, но газеты намекали, что за этим кроется нечто другое. Как будто догадавшись о моих мыслях, он отвернулся и обратился к Фергюсону:

– Какие-нибудь новости о Макгрегоре?

– Срочная ампутация; прежде чем покинуть лагерь, я связал тамошнего врача с центральной базой на побережье, и Боб оперирует в соответствии с инструкциями.

– Жаль парня…

Фергюсон внимательно посмотрел на Марджери:

– А ведь беднягу могли доставить в госпиталь несколько часов назад, – он покачал головой, – ему просто не повезло, Бобу тоже не повезло, что ему надо оперировать, – никому не повезло.

– Вы думаете, парень умрет? – спросил Филд.

– Честно говоря, да. Я думаю, что надежды не осталось. Когда Боб закончит операцию, то Макгрегору предстоит не менее десяти часов трястись на ходящем ходуном десантном корабле, а затем еще лететь на побережье. Если бы только полковник позволил Ронни Адамсу…

– Вертолет мог разбиться.

– Мог, но я уповал на лучшее. Худшее, что мы до сих пор наблюдали, – это когда ветер буквально размазал вертолет по площадке, так что лопасти пропеллера отлетели на дюжину метров, все переломанные и искореженные. Во всяком случае, право на риск оставалось за пилотом. Такова была точка зрения Брэддока, и здесь я с ним полностью согласен, но никого не интересовало мое мнение. Они были слишком заняты сведением счетов…

– Когда это произошло?

– Как раз перед обедом!

– Вы полагаете, что Стэндинг был не прав, отменив полет?

Майк Фергюсон явно колебался:

– Да, пожалуй, да, учитывая, что на карту была поставлена человеческая жизнь.

Филд устало вздохнул:

– Каждый человек принимает решения, опираясь на собственный жизненный опыт, Майк. Вы знаете, что полковнику однажды довелось видеть падение вертолета. Тот запылал, весь экипаж остался внутри и сгорел заживо прямо на глазах у Стэндинга. Понятно, что он это запомнил на всю жизнь.

– Он сам рассказал вам это? – Фергюсон усмехнулся. – Вам, похоже, исповедуется весь личный состав поочередно. – В голосе Майка звучала нотка восхищения.

– Не весь, далеко не весь.

– Вы имеете в виду Брэддока?

– Возможно. – Филд наклонился к огню и пошевелил уголья. – Человек – существо общественное, каждый индивидуум в глубине души страшится полного одиночества. Большинство старается избежать сей трагической участи, включив себя в какую-либо социальную группу. Стадный инстинкт еще так силен в каждом из нас. Правда, всегда находились парни, обреченные быть изгоями: кто по натуре чуждается людей, а кто вынужден стать отшельником по воле обстоятельств.

Я подумал, что он говорит, основываясь на собственном печальном опыте, в его словах чувствовалась усталость, граничащая с нервным истощением.

– Некоторым из таких изгоев повезло вступить в счастливый брак, – с вызовом произнесла Марджери. – Я видела сегодня утром Лору, она выглядит совсем измученной.

– Лора не может быть измученной, вернее, никогда не позволит себе показать это.

– Во всяком случае, она сдерживается из последних сил. С тех пор как сюда назначили майора Брэддока…

– Брэддок всего лишь выполняет свой долг… – Филд взглянул на меня. – Боюсь, что мистера Росса наши сплетни не волнуют…

Его реплика прозвучала как сигнал тревоги, и ворота в замкнутый мирок местных жителей захлопнулись передо мной: разговор немедленно перевели на более общие темы… Мы проболтали до десяти, а когда отправились обратно в лагерь, Фергюсон спешил изо всех сил, намереваясь как можно быстрее связаться с Лэргом и узнать, пришел ли туда наконец десантный корабль.

Он сначала не желал отвечать на мои расспросы о хозяевах гостеприимного дома, который мы только что покинули, но, когда понял, что я догадался о прошлом Филда, подтвердил мою правоту:

– Эта проклятая история совершенно сломала ему жизнь. Его карьера только набирала обороты…

– А как сложилась его жизнь потом?

– Начал пить… Поэтому теперь в доме вовсе не держат спиртного. Наверное, вам не понять… А мне вот знакомо то чувство невыносимого стыда, которое, должно быть, испытывал тогда Филд. Оно овладевает всем существом, и нет от него спасения… – Когда мы были уже за холмами Левенборо, он немного сбавил скорость. – Чтобы избежать скандальной славы, он вернулся на острова, где родился. Потом здесь разместили гарнизон, и его познания нашли достойное применение… Сейчас он в относительном порядке, но лишь до тех пор, пока Марджери не спускает с него глаз…

Я спросил его, почему девушку так волнует присутствие журналистов на острове даже теперь, спустя столько лет.

– Все дело в его жене – в свое время он ведь был настоящим героем, прошедшим всю войну, вплоть до Монголии. Сейчас она обнаружила, что он здесь, на островах, похоронил себя заживо в гарнизоне, и угрожает снова напустить на него прессу, чтобы он вернулся к ней. Она настоящая стерва, и ничего хорошего не выйдет из их совместной жизни ни для Филда, ни для Марджери…

Я подумал, что он говорит о матери девушки.

– Нет, что вы, это его вторая жена. Первая была, как и он, родом с островов. Кажется, с Пэбби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в госпитале, где он валялся после ранения: его продырявили во время операции «Пустыня». К сожалению, бедняжка погибла в авиакатастрофе. Если бы она осталась жива, все сложилось бы по-другому. Думаю, они были действительно счастливы.

Он замолчал, и спустя несколько минут мы въехали в лагерь.

В моей комнате меня ожидала записка. Поездку на Лэрг отложили.

«Из-за ухудшившихся погодных условий выход L8610 с утренним приливом не состоится».

Записка была нацарапана на листке, вырванном из записной книжки. Внизу красовалась подпись Фреда Флинта. Когда мы подъезжали, я заметил свет в окне Моргана и направился прямо туда.

Клиф сидел за клавиатурой и даже не повернулся, когда я вошел.

Голову Клифа охватывали наушники, и весь он, казалось, обратился в слух. Я присел на койку и закурил сигарету. Он не соизволил обратить на меня внимание, пока не закончил прием. Потом он высвободил одно ухо из-под наушников, повернулся ко мне и заговорил, не отнимая рук от клавиатуры:

– Вы, разумеется, слышали новости?

– Капитан Флинт любезно оставил мне записку в казарме. 8610 завтра не пойдет на Лэрг.

– Речь совсем не об этом. Я думал, раз вы были с Фергюсоном… Он как раз пытается сейчас выйти с ним на связь…

– С кем?

– 4400, капитан Кэлведон. Он терпит бедствие. Я случайно наткнулся на него в эфире полчаса назад, бедняга пытался связаться с майором Брэддоком. Он сел на мель во время отлива, когда забирал злосчастного Макгрегора… А, вот и они. Послушайте!

Морган включил громкость, и послышался искаженный помехами голос Фергюсона:

– …спросите его, но я совершенно уверен, что он не согласится, чтобы Адамс предпринял еще одну попытку в таких погодных условиях. Я полагаю, что уж Адамс во всяком случае откажется.

– Док говорит, что времени совсем мало…

– Это Кэлведон, – прошептал Морган.

– Я здесь проторчу еще, как минимум, пять часов, мы основательно завязли.

– Что случилось?

– Ветер виноват. Он дул с запада нам в нос, практически наперерез. Потом вдруг круто изменил направление. Со мной пока ничего подобного не случалось, но Фэрвезер рассказывал, что если кто-нибудь выйдет в такую погоду в море в плоскодонке, то шансов остаться в живых у него нет. Было совсем темно, вдобавок большая волна, и я решил, что нам следует подойти поближе к берегу, чтобы стравить якорь с грузом с кормы. Может быть, мы выбрали неудачное место. Проклятый песчаный берег! Короче, он засел намертво, а мы и не заметили. Во время прилива нас крутило вокруг него, но не сорвало. Мы проторчали здесь еще два часа после прилива, а когда стали сниматься с якоря, то поняли, что уже сидим на мели.

– Понятно. Как дела у Макгрегора?

– Его вернули на койку в госпитальную палатку, но Фэрвезер говорит, что ему долго не протянуть. Единственная надежда – эвакуировать его вертолетом.

– Хорошо, я передам полковнику. А вы-то как? Выслать вам подмогу?

– О господи, не надо! Нас слегка болтает, но вполне терпимо. Кажется, ветер меняется на всем этом вонючем заливе, но, даже если он останется северо-западным, мы все равно отсюда выберемся в отлив.

– Отлично. Выходите на связь, когда появятся какие-нибудь новости. Удачи!

Фергюсон отключился, затем мы услышали, как он вызывает Лэрг:

– Лэрг! Лэрг! Вызывает база! Прием!

– Лэрг на проводе! – послышался хриплый голос с шотландским акцентом. – Как слышно? Прием!

– Это капитан Фергюсон! Оставьте кого-нибудь на связи на всю ночь, мы, возможно, свяжемся с капитаном Фэрвезером позднее.

– Слушаюсь, сэр.

– Капитан Пинни поблизости?

Произошла минутная заминка, потом другой голос откликнулся:

– Пинни слушает.

– Как вам там с берега кажется, что с этим десантным кораблем?

– Его развернуло градусов на двадцать и выбросило на песок. Вроде бы он даже не накренился.

– А как на море?

– Спокойно. Ветер потихоньку меняется на северо-западный, у берега вообще тишина, но дальше волна крепчает. Однако старая посудина поскрипит-поскрипит, но выстоит. Гораздо больше меня волнует бедолага Макгрегор. Вот уж не повезло парню. Попытайтесь сделать хоть что-нибудь, поговорите с Брэддоком, в конце концов.

– Он в Левенборо, пытается разгрести причал.

– Черт, пошлите за ним машину, пусть переубедит полковника. Парень умирает, дайте ему шанс…

– Ладно, Джон, предоставь это дело мне.

Клиф Морган выключил аппаратуру, и комната, казалось, опустела в наступившей тишине. Морган потянулся за сигаретой, прикурил и глубоко затянулся.

– Ничего хорошего, а? Что за фокусы выкидывает ветер… – Он заметил, что окурок предыдущей сигареты до сих пор тлеет в пепельнице, стоящей у его локтя, и аккуратно затушил его. – Интуиция мне подсказывает, что дело плохо. Несчетное количество раз я сидел здесь, поддерживая связь с несчастным, которого угораздило выйти в море в такую погоду. Я неустанно посылал сигналы SOS в слабой надежде, что неподалеку найдется кто-нибудь, кто придет ему на помощь. К сожалению, такое случается часто, слишком часто. Знаете, был такой корабль «Грэмпиан мейд». Я поддерживал связь с ним до тех пор, пока льды не раздавили несчастное судно. А «боинг» над Арктикой, врезавшийся в айсберг, – я оставался с ним, пока внезапно не прервался его сигнал. Как видите, я не обычный радиолюбитель. Жизнь людей на кораблях и самолетах подчас зависит от мельчайших деталей прогноза погоды, а я неплохо в этом разбираюсь… – Он вздохнул и почесал под мышкой, запустив руку под рубашку. Вряд ли он отдавал себе отчет в том, что ведет себя не слишком благовоспитанно, – его целиком поглотили воспоминания. – Вам лучше пойти упаковать вещи и поспать немножко.

Он снова склонился над радиоаппаратурой, настраиваясь на нужную частоту.

– Вы думаете, корабль все-таки выйдет в море?

– Не уверен, но все может случиться.

Морган крутанулся на вращающемся кресле, сосредоточился, как-то подобрался, его глаза застыли на стрелке, показывающей частоту, и с ловкостью пианиста-виртуоза он застучал пальцами по клавиатуре, исполняя понятную только ему одному мелодию. Сквозь помехи прорвалась неразборчивая речь.

– Снова они. Два траулера к юго-востоку от Исландии.

Он наклонился вперед, поплотнее надел наушники, его душа как будто сосредоточилась в кончиках пальцев, исполнявших стаккато по клавишам. Он оставил включенной громкую связь, и голос с мягким шотландским акцентом торопливо забормотал:

– Я не могу понять, что это значит, может быть, ты разберешься в этой чертовщине, парень. Два часа назад ветер дул с севера. Теперь он словно взбесился, дует с юго-востока, будто с цепи сорвался, – шторм, что ли, начинается…

Другой голос пробился сквозь треск помех:

– Эй, ребята, вы меня слышите? У нас тут черт знает что происходит… видимость – ноль.

– Слушайте, тут на нас катит такая волна, а рыба, представляете, все равно прет…

– Заткнись, болван, нет времени ловить твою дурацкую рыбу, сматываться надо, пока нас не смыло к чертовой матери… Понял ты, идиот?

– Усек, я и сам дорого бы дал за то, чтобы сейчас лежать дома в кровати с женой, нажравшись от пуза и выпив доброго вина. Какой там прогноз, ребята?

– Да иди ты в задницу со своим прогнозом…

Шум перекрыл голоса, и я не расслышал остального.

Через минуту Морган снял наушники.

– «Арктик рейнджер» переговаривался с «Лэрд Брора». Ситуация ухудшается, и я пока толком не разобрался, что происходит. У меня еще нет четкого представления… – Он уставился в блокнот, задумчиво рисуя концентрические круги все меньшего и меньшего диаметра. – Идите спать, отдохните, пока у вас есть такая возможность.

Он потер рукой глаза, как бы стряхивая невидимую пелену. Чувствовалось, что он очень устал.

– Вы останетесь здесь ночевать?

– Вероятно. Когда они кончат лов, я выйду на связь с радиооператорами и вытрясу информацию из них. Болтовня шкиперов меня не так интересует. Какое мне дело, как они себя чувствуют в этом кромешном аду. Мне надо узнать показания барометра, сравнить с данными, полученными три-четыре часа назад, а также выяснить силу ветра и то, поднимается или падает температура. – Он снова склонился над аппаратом. – Оставьте меня здесь, не беспокойтесь. Интересно, удастся ли установить связь с каким-либо судном еще западнее. Если нет, нужно достучаться до метеорологических судов, посмотрим, что они скажут.

– Вы всегда добываете сведения любой ценой?

– Да, но это отнимает время. К тому же разговаривать с моряками – совсем не то, что читать ровные столбцы голых цифр в сводках. – Он снова нацепил наушники, придвинулся поближе к столу, и его пальцы вновь запорхали над клавиатурой. – Эти траулеры… – бормотал он себе под нос. – Похоже, они находятся на границе антициклона, и давление постепенно начинает падать. Приближается первый циклон. Циклонов по-прежнему два, но они не подходят друг к другу вплотную. Если учесть то, о чем рассказал Кэлведон: эти внезапные перемены направления ветра…

Он умолк, снова погрузившись в размышления, потом вдруг схватил ключ, и стрекот азбуки Морзе наполнил комнату с новой силой, как будто невидимые собеседники, разделенные километрами океанской пучины, возобновили разговор о чем-то очень важном.

Я понаблюдал за ним еще несколько минут и пошел к себе, в комнату номер 42. Там я медленно разделся, автоматически разложил походные вещи в давно установленном порядке, выкурил сигарету и вновь прокрутил перед глазами основные события этого суматошного дня. Он тянулся так долго, что Лондон, моя маленькая убогая студия, годы тяжкого труда, потраченные на то, чтобы стать художником, – все это отодвинулось в далекое прошлое. Я снова стал искателем приключений, живой частицей мира стихий: моря и ветра, человеком дела, для которого прогноз погоды важнее бесполезной сводки новостей большого мира. Честно говоря, меня обрадовало это превращение: живопись показалась мне такой далекой, как давний роман с прекрасной, но совершенно чужой мне женщиной; а суровая жизнь моряка, полная отваги и мужества, – моей единственной, настоящей любовью. Я сел в кровати, прикурил новую сигарету от окурка и задумался. Кто же я, моряк или художник? А может быть, я становлюсь новым человеком, и кровь с новой силой бежит по моим жилам теперь, когда прекрасная мечта детства наконец-то вот-вот превратится в реальность? Я не знал: ничто не подсказывало мне ответа, а чувства были в смятении. Я только слышал настойчивый зов моря.

Я докурил сигарету, перевел рычаг отопления в положение «прохладно» и провалился в сон, успев только чуть помечтать о Лэрге.