Теперь я все понял. История Шмидта, какой бы фантастической она ни казалась, была правдой. Больше я в этом не сомневался.

– Но как же они вошли? – спросил я. Мой голос звучал ровно. Я думал об остальных четырех страницах.

– Я полагаю, с крыши, – ответил Дэвид. – Если ты готов рискнуть, мы можем отправиться туда и пройти по всей длине дома.

Мы миновали коридор, и Дэвид открыл дверь в его конце. Он начал подниматься по грубым деревянным ступенькам, которые вели к другой двери. Дэвид повернул ключ в замке, и мы вышли на крышу. Затем он, нагнувшись, стал рассматривать замок снаружи, а я обратил внимание на купол театра «Глобус», возвышавшийся над домами. Их крыши примыкали одна к другой, и проворный человек мог перелезть на наш дом с любой из них.

– Я так и думал! – воскликнул Дэвид. – Смотри!

Я нагнулся к замку.

– Видишь, с этой стороны замочной скважины металл светлее, значит, его поцарапали клещи нашего друга, когда он, захватив ими конец ключа, поворачивал его в замке. – Дэвид выпрямился. – Я думаю, что они пожаловали с крыши вон того дома с высокими трубами. Это бордель. Несколько месяцев тому назад в соседнем доме была кража со взломом. Полицейский сержант сказал мне тогда, что вор, вероятно, проник на крышу именно оттуда. Конечно, ничего нельзя было доказать. Девицы обычно не раскалываются. Лишний фунт или два в руки делают свое дело. Ведь им не надо за это ничего делать – только выпустить парня на крышу! Пошли спустимся вниз, и ты, может, наконец соизволишь рассказать мне что-нибудь об этом деле?

Мы сошли в коридор, и я предложил:

– Давай пойдем к тебе в комнату.

Я решил рассказать приятелю все. Мне было необходимо, чтобы кто-то возразил мне или поспорил со мной.

Вместо ответа, Дэвид толчком открыл дверь.

– Устраивайся поудобнее, – бросил он. – Сейчас попрошу Мириам последить, чтобы нам никто не помешал.

Он вернулся почти тотчас же с двумя кружками пива.

– Ну, – сказал фотограф, опускаясь в удобное кресло и начиная набивать свою большую резную трубку из корней вереска. – Я надеюсь, что ты поделишься со мной всем, что знаешь. Могу я взглянуть на плоды твоей полуночной работы? Или, может быть, это глубокая тайна?

– Давай лучше все по порядку, – ответил я.

Сначала я рассказал ему, как в понедельник на прошлой неделе в мой кабинет ворвался Шмидт. И это произошло именно в тот самый момент, когда я освежал в памяти подробности его истории, излагавшейся в газетах.

Сидя здесь за кружкой пива и глядя на дымовые трубы, возвышавшиеся повсюду в Сохо, я вновь представил себе пожилого еврея, который сидел в то утро напротив меня за письменным столом. Я вспомнил, как отблески огня освещали его встревоженное, иссеченное морщинами лицо. И будто снова услышал его историю, которую он рассказывал тихим голосом.

Я передал Дэвиду весь его рассказ точно так, как услышал сам, теми же словами:

«Моего отца звали Фредерик Смит. И он и моя мать были из Англии. Отец, как вы понимаете, был евреем.

После женитьбы он отправился в Австрию в качестве агента компании «Вестерн алюминиум энд метал». Я родился в Вене зимой 1882 года. Вскоре после этого, решив обосноваться в Вене, отец приобрел долю в местном металлургическом концерне и натурализовался. Он стал Фредериком Шмидтом, а я, которому при рождении дали имя Фрэнк, стал именоваться так, как меня зовут сейчас, – Франц Шмидт.

Постепенно мой отец завоевал довольно значительное положение в металлургическом бизнесе, и это повлияло на мое решение выбрать инженерную профессию. После завершения учебы я вступил в его дело.

За восемь лет до 1914 года я открыл несколько прочных сплавов и ездил в качестве представителя нашей группы по всему миру. Я провел почти год в Англии. Там я встретил валлийскую девушку и, хотя она не принадлежала к моей национальности, женился на ней. Я помню, что отец, услышав об этом, был просто в бешенстве. Но она была такой прелестной, веселой и милой, что устоять перед ее обаянием было просто невозможно. Она умерла четыре года тому назад. У нас был один ребенок, девочка. Она родилась в 1913 году. Вскоре началась война. Мой отец продал свое дело, и мы переехали в Италию. В те дни Италия была еще нейтральной. Война стала для моего отца огромным ударом. Он умер спустя два года.

Когда война закончилась, Олуин и я вернулись в Вену. Металлургические компании были в ужасном состоянии. Я приобрел хорошее дело, причем очень дешево, и четыре года старательно пытался его наладить. Но безуспешно. У меня не оказалось необходимых деловых способностей, какие были у моего отца. К тому же и обстоятельства были против меня. Потеряв почти все оставленные мне отцом деньги, я продал дело, окупив практически только стоимость здания и оборудования.

Для меня начался очень трудный период. Вы знаете, какой была Вена после войны. У меня же не было средств, чтобы ее покинуть. В 1924 году я получил место в металлургическом институте. Лаборатория, которую предоставили в мое распоряжение, позволила мне продолжать опыты по созданию высокопрочных металлов. В следующем году я открыл твердый стальной сплав. Я продал эту технологию группе Фрица Тиссена. Они заинтересовались моими исследованиями и позволили мне пользоваться их лабораторией на заводе «М.В. Индустригезельшафт» в предместьях Вены. Последовали самые счастливые годы моей жизни. У меня была любимая работа, и у меня была своя семья. Маленькая Фрейя подрастала. Вена постепенно становилась прежним веселым городом. У нас не было недостатка в средствах. Я открыл новые сплавы и использовал их для производства сначала автомобильных, а затем авиационных двигателей. Это важно для того, о чем я расскажу дальше. Я был увлечен исследовательской работой и передал все дела по бизнесу своему старому другу, который вел их на бирже. Политика меня не интересовала. Я жил в своем собственном мире, куда проникало очень мало сведений о внешних событиях. Все, что происходило вне моей работы, меня не волновало».

Шмидт задумчиво глядел на огонь и затем, внезапно повернувшись ко мне, казалось удрученный воспоминаниями, продолжал:

«Вы когда-нибудь жили в своем замкнутом мире? Конечно нет. Вы – практичный человек. Собственный внутренний мир хорош только до тех пор, пока в него не врываются внешние события. Тогда…»

Тут он воздел руки кверху.

«Я получил предупреждение, но я был слишком увлечен своим делом. Произошло убийство Дольфуса. И вскоре после этого мой друг, брокер, пригласив меня в свой офис, стал убеждать разрешить ему перевести часть моих денег в Англию. Я знал, конечно, что мои собратья переживают в Германии тяжелые времена. И все же я пожал плечами и сказал, что считаю это ненужным. Я вернулся к своей работе, с головой ушел в испытания нового дизельного двигателя. Сгущавшиеся тучи, казалось, на этот раз прошли мимо меня.

Помимо работы, другой моей страстью была моя дочь Фрейя. Она окончила университет и стала блестящим математиком, склонным к научной деятельности. Я отправил ее в Берлин продолжать учебу. Однако спустя три месяца она вдруг написала мне из Лондона, сообщив, что стала ученицей профессора Гринбаума в Лондонском университете.

В то время я не задумался над подлинными причинами такого ее решения. Я не спрашивал, почему она покинула Берлин. Однако через два месяца, в декабре 1936 года, я пришел вечером домой и узнал, что моя жена, отправившаяся за покупками, не вернулась домой.

Я стал обзванивать друзей, больницы и, наконец, обратился в полицию. Как безумный, бродил я по улицам. Я очень хорошо помню эту ночь. Как я упрекал себя за то, что был к ней недостаточно внимателен! Она приблизилась к критическому возрасту, но никогда не жаловалась на то, что у меня всегда на первом месте работа».

Некоторое время Шмидт молчал. Сумерки сгущались, в комнате становилось темно, и огонь, мерцая, освещал его лицо, подчеркивая глубокие морщины на лбу и щетину на небритом подбородке.

«Я торопливо проходил одну улицу за другой. Эти улицы я знал с мальчишеских лет и с гордостью показывал жене, когда привез ее в маленький дом на Гринцингер-аллее. Я без устали расспрашивал встречных прохожих, обращался к каждому полицейскому… Я клятвенно обещал себе меньше заниматься работой и постараться больше уделять ей внимания, чтобы сделать ее счастливой. Искренне намеревался вернуть утерянную атмосферу нашей безмятежной молодости. Но все эти клятвы и решения были бесполезны. Я вернулся домой под утро, совершенно обессиленный. А немного позже, в начале седьмого, мне позвонили из городской больницы и сообщили, что ее привезла полиция, подобрав на улице. Еще сказали, что она в тяжелом состоянии от переохлаждения.

Когда я приехал, жена бредила. Из ее лихорадочного бормотания я понял, что на нее набросилась банда нацистов. Они насмехались над ней за то, что она жена еврея. А она возразила им, сравнив мою работу с тем, что делают они. И один из парней ударом сбил ее с ног за то, что она посмела сказать, будто наука – более важное занятие, чем преследование евреев. Нацистские молодчики явно побоялись оставить ее посреди улицы. Именно поэтому полиция обнаружила ее на задворках какого-то многоквартирного дома. Я оставался около нее и из ее бессвязного лепета узнал, что насмешкам такого рода моя жена, оказывается, подвергалась ежедневно. Она никогда не говорила мне об этом. Следующей ночью моя жена умерла. Двустороннее воспаление легких. Таков был заключительный диагноз».

Он снова помолчал некоторое время, затем повернулся ко мне:

«Простите, вы, вероятно, ждете, когда я перейду к делу. Но я хочу, чтобы вы все поняли. Только тогда я мог бы рассчитывать, что вы можете поверить тому, что я расскажу».

Я попросил его продолжать и дал ему возможность рассказать все. Таким образом мне удалось проникнуть в характер этого поразившего меня человека. Я пододвинул к нему сигареты. Шмидт взял одну, я поднес ему огонь. Некоторое время он сидел молча и нервно курил. А потом продолжил свой рассказ:

«Тогда мне казалось, что ничто уже не может тронуть меня, но это было только начало».

Голос его звучал монотонно, без всякого выражения.

«Я вернулся к своей работе с единственным желанием – забыться. Но теперь я стал обращать внимание на атмосферу, окружавшую меня. Презрение к моей нации нарастало. Я убедил мою дочь остаться в Англии. Она сообщила семье Олуин в Суонси о ее смерти. У своих родственников она пробыла несколько недель. Все это время дочь писала о том, как они были добры к ней. И тут неожиданно «М.В. Индустригезельшафт» известила меня о том, что я не могу больше пользоваться ее лабораториями. Представьте, я совсем не был огорчен. Насмешки в мой адрес больше не вуалировались, и с этого момента я перестал получать от компании гонорары.

Однако это не играло роли. У меня было достаточно денег. Я приобрел на окраине Вены маленькую мастерскую и оборудовал ее всем, что мне требовалось. Я жил при мастерской и почти ни с кем не виделся. Там я продолжал свои исследования. Мои эксперименты по созданию дизельного двигателя подходили к этапу, после которого я мог ожидать огромного успеха. Фрейя приехала на некоторое время и работала со мной в мастерской. Она была полна энтузиазма. И хотя девушка с головой окунулась в работу, я не мог сказать, что она была счастлива. Ее молодость не могла довольствоваться затворническим образом жизни. Вена не была подходящим местом для дочери еврея. Я боялся, что моя дочь может разделить судьбу своей матери, и в январе 1938 года убедил ее вернуться в Лондон. Я заставил ее поверить, что это совершенно необходимо, чтобы стимулировать интерес одной из крупных английских фирм к нашим исследованиям.

Спустя два месяца я стоял у обочины дороги и наблюдал, как стальные колонны войск нацистской Германии входят в Вену. Я знал, что мне необходимо уехать. Но я опоздал. Граница была уже закрыта. Невозможно было вывезти деньги. Десять часов я простоял в очереди, чтобы попасть в посольство Англии. Бесполезно. Они не могли ничего сделать. Нацисты прочесывали Вену в поисках евреев. Из газет я узнал о гибели нескольких моих друзей, которые не успели покинуть страну. Я отправился в свою мастерскую и уничтожил уже готовый двигатель. Через два дня я оказался в концентрационном лагере. Его только что построили. Но мне повезло больше, чем другим его обитателям. Фрейя сумела связаться с самим Фрицем Тиссеном. Она рассказала ему кое-что о наших исследованиях. В те времена этот человек еще был фигурой в нацистской партии.

Он был заинтересован в том, чтобы добиться моего освобождения. Вместе с тремя другими заключенными меня под охраной отправили в Германию. Но я был очень слаб. У меня начиналась пневмония. Усилия, которые я затратил, чтобы дойти до железнодорожной станции, доконали меня. Едва добравшись до вагона, я свалился в бреду. И поскольку на моих документах об освобождении стояла подпись самого Фрица Тиссена, меня отправили в больницу в Линце. Там охрана оставила меня, так как нужно было сопровождать остальных узников.

Через три дня охранники вернулись и узнали, что я умер. Спустя две недели, все еще очень слабый, я пересек границу Швейцарии и отправился в Англию».

Я в недоумении поднял брови. Намек на улыбку тронул его губы.

«Мне просто повезло. Один из врачей в больнице в Линце был моим другом. Я помог ему в свое время, когда он и его жена попали в трудную ситуацию. Так вот, однажды ночью в больнице умер один румын. Этот человек был приблизительно моего сложения, но с бородой. Врач поменял нас местами и тщательно бинтовал мне голову, пока я отращивал бороду».

И Шмидт указал на маленькую бородку клинышком, которая была видна на фотографии.

«Я думаю, что немцы так никогда и не узнали, каким образом я сбежал. А ведь, освобожденный по ходатайству Фрица Тиссена, я должен был работать на Германию, и Германия добилась бы превосходства в воздухе. Нацисты охотнее откликались на новые идеи, чем англичане. Фриц Тиссен, несомненно, оценил бы значимость моей работы. Здесь же, в стране моих предков, я не получил признания. За мной охотятся, как за человеком, совершившим преступление, которого я на самом деле не совершал. И все же в Германии я не был бы счастлив. Там жизнь была бы нелегкой. Со мной не было бы Фрейи».

Я погасил свою сигарету в пепельнице, стоявшей рядом на столике, и взглянул на Дэвида, который растянулся на своей кровати во всю длину с незажженной трубкой в зубах.

– Ну, – сказал я, – вот такую историю он рассказал мне. Она довольно странная. Но я думаю, что именно эта странность и показалась мне убедительной. Вряд ли такую историю можно было выдумать, уж слишком в ней много подробностей.

– А что с делом по производству дизельного двигателя? – спросил Дэвид.

– Да. Вот здесь я не вполне уверен, – продолжил я свой рассказ. – Допускаю, что его мозги могут пребывать в некотором расстройстве. Его утверждения насчет качеств двигателя звучали слишком экстравагантно. Да, его дочь Фрейя верила в возможности отца, и на этом основании Тиссен добился его освобождения из концентрационного лагеря. Приехав в Лондон, Шмидт отправился прямо к Ллуэллину в Суонси. Приглашение последовало после разговора Фрейи с ее дядей. Ллуэллин явно проявил заинтересованность. Он предоставил в распоряжение Шмидта один из своих цехов и делал все возможное, чтобы ему помочь. Шмидт оставил себе имя умершего румына – Пол Северин. Фрейя сумела заинтересовать их работой также и компанию «Кэлбойд». Но Шмидт никому не предоставил возможности увидеть металл или чертежи двигателя. В результате на какое-то время компания, казалось, утратила к ним интерес. Однако этот интерес внезапно возродился. О Шмидте был сделан запрос. Явились два человека и назвались представителями иммиграционных властей. Они беседовали со старшей миссис Ллуэллин. И поскольку Шмидт ей не нравился и она не доверяла ему с момента смерти своей дочери, она рассказала им все, что ей было известно. Это произошло в июле прошлого года. К этому времени Шмидт, работавший на деньги, которые его венский приятель, брокер, сумел вложить в какие-то бумаги в Англии, практически завершил создание нового двигателя. «Кэлбойд» обратилась к нему с предложением купить дизельный двигатель и секрет нового сплава за очень значительную сумму. Они предложили ему также царское жалованье за его услуги. Шмидт отказался от этого. Он не хотел, как он выразился, чтобы такое открытие оказалось в руках одной-единственной фирмы. Вскоре после этих событий в его комнатах был произведен обыск. Но дело в том, что все секреты его изобретений хранились в его голове, и поэтому обыск ничего не дал. К этому времени Шмидт начал понимать, что тайна его личности кому-то известна – он узнал о визите двух представителей иммиграционных властей к старшей миссис Ллуэллин. Тогда он переправил почти законченный двигатель в надежное место, а на его место поставил двигатель старого типа. Через две недели ночью этот двигатель исчез. К этому моменту Шмидт уже обратился в министерство авиации, сообщив приблизительные характеристики машины. Он просил содействия и экспертизы, но ему отказали. Ллуэллин был взбешен и, зная кое-кого в министерстве, выяснил причину. Оказывается, министерство запрашивало мнение компании «Кэлбойд» и оттуда ответили, что Шмидт не совсем в своем уме. Ллуэллин вступил тогда в длинную переписку с министерством авиации, добиваясь испытаний двигателя. Тем временем финансы Шмидта истощились. Тогда Ллуэллин взял его вместе с дочерью к себе в дом и стал финансировать их работу.

Я закурил новую сигарету.

– Ну, – заключил я, обращаясь к Дэвиду, – вот его история. Он сказал мне, что нашел Ллуэллина мертвым и, после того как обнаружил в его офисе пустой сейф, понял, что его подставили. Тогда он скрылся, пока это было возможно.

– Но зачем было нужно устраивать все это? – недоумевал Дэвид. – Зачем нужно было его подставлять? Не проще ли было просто убить его?

– Вот этого и я не могу понять, – ответил я Дэвиду. – Именно это, а еще таинственная манера, в которой он завершил нашу беседу, заставили меня усомниться в том, что он вполне в здравом уме. – И тут я пересказал ему слово в слово то, что перед уходом произнес с горящими глазами Шмидт.

– «Конусы Раннела», – пробормотал Дэвид и шумно пососал трубку. – Очень странные слова для шифра. Может быть, они скрывают какой-нибудь особый смысл?

Он встал с кровати и подошел ко мне.

– Вся эта история чертовски странная. Я не поверил бы ни единому слову, если бы не знал, что прошлой ночью у меня совершена кража и что книгу подменили, а негативы уничтожили. Если бы не все это, я определенно посчитал бы его тронутым. Послушай, можно мне взглянуть на ту страницу, которую ты расшифровал?

Я сунул руку в карман своего пиджака. Мне кажется, что я заранее знал, чего следует ожидать, еще за долю секунды до того, как мои пальцы ощутили гладкую кожу бумажника. В кармане больше ничего не было! Я поднял глаза на Дэвида.

– Нас обоих обокрали! – воскликнул я.

– Ты уверен, что положил страницу именно в этот карман? Может, она где-то в другом месте? В твоей комнате?

Я покачал головой. Бесполезно. Я хорошо помнил, как опустил ее в карман пиджака накануне ночью и не заглядывал в него с тех пор.

– Ну так что мы теперь будем делать? Позовем полицию? – спросил Дэвид. В голосе его звучала нотка сарказма, и я представил себе, как буду рассказывать всю историю Кришэму.

– Боюсь, что мы не можем сделать этого, по крайней мере сейчас. – И я коротко изложил ему содержание расшифрованной мною страницы.

Закончив, я сказал:

– Шмидт был прав. Уходя, он сказал: «Надеюсь, вы понимаете, что это не дело полиции».

Дэвид набил свою трубку и закурил ее.

– Интересно, что представляет собой эта девушка – Фрейя? – сказал он, нахмурившись.

Он задал этот вопрос как-то отвлеченно. Я видел, что в это время он думал о чем-то другом.

– Не знаю. А почему тебя это интересует? – спросил я.

Он повернулся ко мне:

– Как думаешь, не в ней ли разгадка всей этой истории? Где она может сейчас находиться?

Эта мысль уже возникала у меня.

– Мне думается, что «конусы Раннела» не только ключ к шифру, но и указывают место, где спрятан дизельный двигатель. Кто-то должен отыскать Фрейю Шмидт до того, как эти люди, кто бы они ни были, сумеют разгадать смысл этих ключевых слов.

Высказав подобное предположение, Дэвид подошел к телефону, стоявшему на столе возле его кровати:

– Центральная, соедините с номером 0012! – Он повернулся ко мне: – Если мы потерпим здесь неудачу, придется обратиться к этому профессоришке, которого ты упоминал.

– Гринбауму? – переспросил я.

Он утвердительно кивнул.

Телефон зазвонил, и Дэвид поднял трубку:

– Это ты, Мики? Говорит Дэвид Шил. Ты можешь достать мне фотографию Фрейи Шмидт? Да, правильно, его дочери. О! Ее не нашли? Ты так думаешь? Ну, может быть, ты прав, – согласился Дэвид. – Да нет, мой приятель из «Рекорда» только что позвонил и попросил достать ему фотографию этой девушки. Привет, приятель! – Он положил трубку. – Не повезло, – сказал он. – Агентства не смогли получить ни одной ее фотографии, а полиция, похоже, не может ее отыскать. Они думают, что Шмидт мог убить ее. Ничего себе мозги у этих ребят! Мне кажется, что Шмидт действительно уже мертв. Я хочу сказать, – подчеркнул мой приятель, – что если, допустим, ты захотел бы обратить внимание полиции на ночное вторжение к тебе, то вряд ли это было бы целесообразно.

– А что с Ллуэллином? Все это очень плохо, Дэвид. Я обдумал ситуацию от начала и до конца и пришел к единственному выводу. А именно – к тому, на что намекал Шмидт. Он или жив, или мертв. В данный момент этот факт не имеет значения. Мы должны каким-то образом найти девушку.

– Вероятно, это правильно, – одобрил Дэвид. – Но мне все же непонятна цель этого убийства. Оно кажется мне бессмысленным. А ты что думаешь?

– Моя задача как раз в том и состоит, чтобы прийти к какому-то выводу.

– К четкому выводу! – Он выразительно посмотрел на меня и рассмеялся. – «Мой способ – чистая дедукция!» Твоя задача – заставить двенадцать сограждан-заседателей поверить в то, во что ты хочешь, чтобы они поверили.

– Может быть, и так, но это дело серьезное. И рассматривать его можно исходя всегда из двух положений: Шмидт либо жив, либо мертв. Он или ненормален, или говорил правду. Однако после сегодняшнего ночного происшествия я совершенно уверен, что этот человек не сумасшедший. Ты умеешь печатать?

Дэвид кивнул.

– Хорошо. Тогда нам понадобится пишущая машинка. Первое, что нужно сделать, – это подготовить заявление, которое можно было бы оставить в моем банке.

– Ты собираешься сделать это сам? – Дэвид поколебался, затем добавил: – Если сказанное Шмидтом правда, то спрятанный предмет должен быть довольно большого размера.

– Вот именно. Поэтому первое, что мы должны сделать, – это подготовить заявление с изложением всего, что нам известно.

– А может быть, все же вызвать полицию? – предложил Дэвид.

Я покачал головой:

– Не сейчас. Полицейское расследование ничего не даст, ведь речь пойдет о такой фирме, как «Кэлбойд дизель». Если нам удастся узнать, что написал Шмидт на остальных четырех страницах, у нас будет достаточно свидетельств, чтобы доказать хотя бы что-то. Пока мне придется рассчитывать только на себя.

– Боже мой! Ты станешь выдающимся деятелем команды «Вперед!».

– Возможно. Но не забывай, если я исчезну, полиция должна будет обратить внимание на оставленное мной заявление!

Дэвид кивнул и принес из студии пишущую машинку.

– Мы напечатаем заявление в двух экземплярах через копирку, – сказал я, когда он приготовился печатать.

Нам потребовался час времени, чтобы составить нужное заявление. Когда оно было готово, я подписал копию, заложил ее в почтовый конверт и адресовал его инспектору Кришэму. К первому экземпляру заявления я приложил письмо на имя управляющего моим банком. В нем я написал, что оно также должно быть передано лично в руки инспектору полиции Кришэму, если в течение недели от меня не будет никаких известий. Я подчеркнул, что Кришэм должен прочесть его в офисе управляющего. Последнему я детально описал и дал точные приметы инспектора из Скотленд-Ярда.

Я подписал письмо и запечатал его вместе с заявлением в большой конверт. Затем я спросил у Дэвида, имеется ли в его доме черный ход.

– Насколько мне известно, – ответил он, – черного хода у нас нет.

– А пожарная лестница? – подсказал я.

– Нет. Считается, что достаточно выхода на крышу, – пояснил Дэвид.

– Ну да, конечно, крыша! – воскликнул я. – Ты знаешь людей за соседней дверью, тех, которых обокрали? Их дверь на крышу не заперта?

– Думаю, что нет, – немного подумав, ответил Дэвид. – Но они живут на верхнем этаже. Если я постучу в их застекленную дверь, думаю, что они в любом случае поднимутся и, если дверь заперта, откроют ее.

– Ты достаточно хорошо знаешь этих людей, чтобы можно было попросить их отнести письмо в мой банк и никому ничего не говорить?

– Ну, я их знаю не так уж хорошо, – проговорил мой приятель. – Но Гаррисон кажется вполне порядочным человеком. Я думаю, он выполнит просьбу. Ты считаешь, что за нами следят? – добавил он.

– Да, я допускаю такую возможность, – кивнул я. – Пока ты будешь вести переговоры с соседями, я хочу подстраховаться и одновременно позвонить Кришэму. – Я передал Дэвиду конверт. – И не пользуйся больше своим телефоном, – добавил я, когда он направился к двери. – Возможно, он прослушивается.

Дэвид рассмеялся:

– Боже мой! Ты о них слишком высокого мнения.

– Нет, просто я играл в такие игры и раньше. Воры – это одно, а агенты – совсем другое. В особенности немецкие. Не забывай, что в последней войне я служил в разведке.

– Да, ты опытен, папа Вильям[2]! Но ты уже не молод.

Я кивнул. Я понимал, что уже не тот и могу не поспеть за теннисным мячом. Но все же я был еще в достаточно хорошей форме, чтобы сыграть в гольф против двоих с гандикапом.

– Может быть, все так, – заметил я, – но возраст компенсируется жизненным опытом. Держись подальше от этого телефона!

– Слушаюсь, сэр! – Дэвид ухмыльнулся и вышел.

Я взял напечатанный текст заявления и заложил его в другой конверт, адресованный Кришэму. Этот конверт я спрятал в карман. Затем, взяв шляпу и пальто, направился к лифту. За нами, несомненно, следили. Когда я вышел на Шафтсбери-авеню, то заметил, как человек с тележкой ускорил шаги. Он продавал сэндвичи.

Я немного задержался из-за транспорта на Пикадилли-Серкус и отметил, что человек с сэндвичами следует за мной. Однако после того, как я пересек площадь, я потерял его из виду.

Продолжая движение по Лоуэр-Риджент-стрит, я вновь чувствовал, что за мной идут. Сократив путь и пройдя по Джерми-стрит, я остановился перед витриной магазина «Симпсон». Только сейчас я смог установить, кто следил за мной. Это была какая-то обтрепанная личность. Человек брел вдоль решеток в поисках окурков. Я бы не обратил на него внимания, но, когда он поравнялся со мной, наши взгляды встретились. Между нами промелькнуло какое-то чувство настороженности. Это было поразительно. Он, кажется, тоже что-то почувствовал, потому что пробормотал:

– Дайте монетку, сэр!

Я порылся в кармане и протянул ему два пенса. Я сознательно неловко сунул монетку в его руку, так, что она выскользнула и упала на тротуар. Он остановился и нагнулся, чтобы поднять ее. И тут я заметил, что, хотя лицо его было темным от грязи, шея сзади под воротником оставалась совершенно чистой и белой. Я также обратил внимание на узкий шрам на тыльной стороне его правой руки. Шрам был небольшой, просто след от пореза кожи поперек косточек суставов. В моей памяти всплыла рука, потянувшаяся за книгой в свете фонарика…

Я перешел дорогу и, желая сократить путь, избрал Дюк-оф-Йорк-стрит и вышел на Пэлл-Мэлл. Оказавшись наконец в убежище – в моем клубе, я отправился в секретариат и вручил секретарю конверт, попросив его спрятать письмо в сейф.

– Я буду звонить вам или телеграфировать каждые несколько дней, – пообещал я. – Если от меня не будет известий целую неделю, свяжитесь с инспектором Кришэмом из Ярда и попросите его приехать. Вручите ему конверт, и пусть он прочтет его в вашем кабинете.

Секретарь не выразил явного удивления, только чуть приподнял бровь, и я оставил его размышлять о том, какие странные встречаются члены клуба.

Затем, на улице, я нашел телефон-автомат и позвонил Кришэму. Дозвонился не сразу, а когда он взял трубку, я рассказал ему о том, что предпринял. Однако не дал ему возможности задавать вопросы.

– Еще одно, – сказал я. – Вы продолжаете разыскивать Шмидта, верно? Ну, полиция, возможно, нападет на какой-то след, если побывает на Грик-стрит в доме номер 209. Это маленькая дыра, но Фрэнк Смит жил там до середины прошлой недели. Владелец дома, некто Исаак Лейнстер, может привлечь внимание. – Мне снова пришлось пресечь его любопытство. – И не пытайтесь связаться со мной, пока не найдете Шмидта, – предостерег я и повесил трубку.

Затем я позвонил управляющему моим банком. Он уже получил мое послание и положил его под замок.

Следующий звонок был в издательство, расположенное в Сити. Бернард Мэллард был моим старым приятелем.

– Тебе известно что-нибудь о фирме «Кэлбойд дизель»? – прямо спросил я.

– Кое-что, – уклончиво ответил он.

– Мне хотелось бы узнать, кто контролирует эту компанию.

– Насколько мне известно, конкретно никто, – осторожно проговорил Бернард.

– Боюсь, что ты ошибаешься, – заметил я.

– Дело в том, что мы очень внимательно знакомились с состоянием дел этой компании около трех лет тому назад, – пояснил издатель. – Мы тогда надеялись, что сможем уладить их большое дело. Там участвовали несколько подставных лиц, располагавших небольшими пакетами акций. Самые крупные средства находились в руках у крупных пайщиков. Но ни один из них в одиночку не располагает контрольным пакетом акций.

– А ты можешь сообщить мне их имена? – поинтересовался я.

– Ну, вот тут ты меня, старик, поймал, – ухмыльнулся Бернард. – Конечно, один из них Кэлбойд. Но остальных я не могу вспомнить и не думаю, чтобы у нас что-нибудь сохранилось. Если ты действительно заинтересован, то лучше отправляйся в «Баш-Хаус».

– Хорошо. Кто ведал последними выпусками акций?

– Рональд Дормен. Причем делал он это чертовски плохо. Он установил сразу слишком высокую цену и застрял на семидесяти процентах, потеряв практически все привилегированные.

– Он сам подписывал выпуски? – уточнил я.

– Да. Там может быть еще несколько подписей, но его подпись главная – большая часть акций принадлежит фирме.

– Откуда Дормен взял капитал?

– Опять ты поймал меня, – снова ухмыльнулся Мэллард. – Не забывай, что его дела шли очень успешно в тридцать пятом или тридцать шестом годах. В то время он сумел отложить довольно приличные деньги. Считается, что Дормен довольно обеспеченный человек. – Бернард на мгновение умолк. – Впрочем, те, у кого есть деньги, обычно могут их достать, – заключил он.

– Ты хочешь сказать, что у него есть поддержка? – переспросил я.

– Ну, во всяком случае, этот человек расплатился по всем чекам. Ему для этого требовалось около четырех миллионов. Поэтому мне кажется, что без помощи он не справился бы.

– Ну и где же, по-твоему, он смог достать финансы?

– Послушай, Эндрю. Есть предел вопросам, на которые я могу дать ответ. В чем, собственно, дело? Если ты подозреваешь Дормена в рэкете, то я могу предупредить тебя, что все издательское дело опирается на рэкет. И весь Сити, если на то пошло, – откровенно заявил Бернард. – Или, может, он замешал в каком-либо деле с убийством?

– На подобный вопрос он, пожалуй, может ответить лучше, чем я. Мне просто любопытно, вот и все, – заключил я.

– Ладно, старик. Я могу дать тебе совет – возьми железнодорожные акции. Попробуй просмотреть второй выпуск привилегированных акций «Бэрвик» и давай как-нибудь сыграем с тобой в гольф!

– Обязательно, но сейчас я, право, занят. Большое спасибо за то, что ты сказал мне. – Я быстро положил трубку, думая о том, знает ли Бернард Мэллард, кто спонсирует Дормена.

Выйдя из клуба, я увидел обтрепанного приятеля, который искал окурки около решетки Уэльской королевской академии. Я прошел не торопясь по Пэлл-Мэлл и прыгнул в автобус, который притормозил на пути к Хеймаркет. Я направился в «Баш-Хаус», где просмотрел список владельцев акций компании «Кэлбойд дизель». Из общего числа акций, выпущенных на сумму в шесть с половиной миллионов фунтов стерлингов, не менее четырех миллионов находилось в руках трех частных лиц, Рональда Дормена и компании. Я записал их имена и суммы акций, которыми они владели. Самый большой пакет находился у Рональда Дормена и компании.

Затем следовал мистер Джон Барстон из Вудленда, владелец стрельбища в Альфристоне. Потом мистер Альфред Кэппок, «Вендовер-отель», Пикадилли, Лондон. И наконец, сэр Джеймс Кэлбойд, «Кэлбойд-Хаус», Стокпорт, Ланкастер. Сэр Джеймс Кэлбойд был единственным из крупных владельцев акций, который одновременно являлся членом правления компании. Возможно, Дормен назначил директора. Это следовало выяснить.

Я положил лист с записями в карман и, взяв такси, отправился назад в студию Дэвида.

– Где ты, черт тебя возьми, был? – воскликнул он, когда я вошел в комнату. – Я хотел было уже направлять за тобой разыскную группу!

– Извини, – ответил я и рассказал ему, чем занимался.

– Ты уверен, что за тобой был хвост? – переспросил Дэвид.

Я кивнул.

– Очень хорошо! Теперь мы, по крайней мере, знаем, на каком мы свете, – заметил мой друг. – Но в чем смысл твоих действий? Зачем нужно относить первый экземпляр твоего заявления в клуб, отправляя копию в банк?

– За мной следовали вплоть до клуба, – объяснил я. – Думаю, первой их мыслью должно быть, что я либо свяжусь оттуда с полицией, либо оставлю там заявление для полиции. На случай, если, к примеру, со мной произойдет несчастный случай. Поэтому я совершенно уверен, что они совершат налет на клуб. А когда найдут там напечатанное заявление, то успокоятся. Им и в голову не придет, что где-нибудь есть его копия.

Фотограф кивнул:

– Мое уважение старшему коллеге! Оно возрастает с каждым часом. Но я тоже не терял зря времени, пока ждал возвращения Гаррисона из банка. Я воспользовался его телефоном и попытался выяснить что-нибудь об этих конусах. Я обратился сначала в топографическую ассоциацию. Безуспешно. Затем в Государственное картографическое управление. Эти отказались даже пытаться навести справки о том, что это такое. Тогда я напрямую связался с картографами. Я был уверен, что Раннел – это название какого-то места либо имя человека.

– Ну и удалось тебе что-нибудь узнать? – поинтересовался я.

– Удалось, но не с их помощью, – ответил Дэвид. – В качестве последней попытки я позвонил в Лоцманскую ассоциацию. Я подумал, что это может быть где-то на побережье. Ну и выяснилось, что существует так называемый камень Раннела. Он находится примерно в миле от пункта, именуемого Полосток-Цаун, недалеко от края суши. Это подводная скала, и Лоцманская ассоциация держит на ней буй, который издает мычащие звуки.

– Но нас интересуют конусы Раннела, а не корова Раннела.

– Подожди минуту, – в его глазах сверкнуло возбуждение, – в этом месте находится какое-то заведение, имеющее отношение к министерству торговли. И рядом с этим небольшим зданием установлены два бакена конической формы. Если провести между ними прямую линию, они указывают направление к камню Раннела.

Я подскочил от волнения. Конусы Раннела! Это звучало именно так. Или, может быть, Шмидт выбрал эти два слова просто наугад? Такому нельзя было поверить. Он должен был дать какой-то ключ к разгадке тайны места, где укрылась его дочь вместе с разработанным им новым двигателем.

– Я думаю, Дэвид, что твоя догадка верна. Где точно находится этот камень Раннела?

Вместо ответа, фотограф подвел меня к письменному столу в углу комнаты, где лежал путеводитель «Уорд Лок» по Западному Корнуоллу. Он был раскрыт на карте южной оконечности полуострова.

– Вот, – сказал он, – Полосток-Цаун, к западу от Портгварры. – Дэвид наклонился над страницами. – Послушай, что написано в путеводителе: «Продолжая прогулку, мы замечаем на возвышенности слева от нас два металлических конуса, один красный, а другой белый с черным. Это буи, которые, если смотреть на них в створ, указывают направление к подводной скале, известной под названием камень Раннела. Много судов находили здесь свою гибель. На ней установлен буй, издающий странный звук, напоминающий мычание коровы».

– Где ближайшая станция? – поинтересовался я.

– Я думаю, что ближе Пензанса ничего нет.

Я кивнул:

– Большое спасибо тебе за помощь, Дэвид. Мне кажется, тебя не надо просить о том, чтобы ты хранил молчание.

– Подожди. Послушай одну минуту, – сказал он. – Ты собираешься отправиться в Пензанс?

Я утвердительно кивнул.

– Насколько я понимаю, ты не бедствуешь, – продолжал Дэвид. – Конечно, я не думаю, что сегодня бизнес может приносить большие доходы. Но, полагаю, ты все же вполне обеспечен, ведь верно?

– Да, пожалуй что так, – подтвердил я.

– Тогда ты в состоянии устроить мне небольшой отдых? – заключил он.

– Послушай, Дэвид, – откликнулся я, – это ведь не будет отдыхом. Не забывай, что идет война. Пока еще трудно это осознать. Но мы участвуем в войне, и шансы выбраться из этой истории живыми очень невелики!

Некоторое время приятель задумчиво смотрел на меня, затем рассмеялся:

– Ты ведь говоришь все это не серьезно? За кого ты меня принимаешь? Я хочу знать, чем кончится вся история, не меньше, чем ты!

Мои желания раздвоились. С одной стороны, мне хотелось, чтобы он разделил мое общество. И в то же самое время я не хотел подвергать опасности еще чью-то жизнь. Возбуждение, с которым я включился в процесс распутывания дела, уступило сейчас место некоторой нерешительности и подавленному настроению. Насколько я понимал, мы имели дело не просто со шпионом-одиночкой или каким-то преступником. Это был организованный, хорошо спланированный шпионаж. Стоящие за этим силы действовали эффективно и беспощадно. Именно так думал я, стоя в комнате Дэвида Шила. И все это мне казалось просто ночным кошмаром.

– Что тебя привлекает в этом деле? – прервал я свои размышления. – Просто опасное приключение или, может быть, Фрейя Шмидт?

– В равной степени и то и другое, – ответил Дэвид с улыбкой. – Я никогда не мог противостоять соблазну прийти на помощь красавице, попавшей в беду.

– Ладно. Теперь послушай меня, – резко оборвал я его. – Приключений больше не существует. Разве только в прошлом. Мы читаем и слушаем разные рассказы о приключениях. Они нас будоражат и волнуют. На самом же деле ничего волнующего в них нет. Физическая боль, испытания для ума и нервов и жалкая смерть – вот чем все заканчивается для большинства искателей приключений. Очень немногие возвращаются, чтобы рассказать свою историю восторженной аудитории. Ты действительно хочешь подвергнуть вместе со мной свое тело и ум неведомым испытаниям в борьбе против того, что в реальности может оказаться слишком опасным для нас обоих? Что касается Фрейи Шмидт, – продолжал я, – то тут, честно говоря, я считал, что ты вышел из юношеского возраста. Твои мысли в отношении женщины, которую ты никогда не видел, не лишены некоторой романтики только потому, что она в трудном положении!

Мой удар попал в цель, и я увидел, как Дэвид покраснел.

– Когда ты ее увидишь, у тебя может быть просто шок. Женщины с мужским складом ума, как правило, одеваются тоже по-мужски и вообще бывают сущими страшилами.

– Рассуждай как хочешь, старик, но, если ты оплатишь мне дорогу, я еду с тобой! – решительно заявил фотограф.

Я понял, что Дэвид уже принял решение, и, честно говоря, был этому рад. Я сел и выписал ему чек на пятьдесят фунтов.

– Вот, – сказал я, вручая ему чек. – Это ссуда, чтобы поддержать тебя. Я хочу, чтобы ты отложил дело с получением денег от «Кэлбойд» до нашего возвращения. У нас будет хороший предлог посетить эту компанию. Я предлагаю встретиться в зале ожидания на вокзале Виктория в два часа. Корнуэльский экспресс отправляется с вокзала Ватерлоо в три. Постарайся отделаться от слежки, но не слишком откровенно. Если все же за одним из нас увяжется хвост до вокзала Виктория, в нашем распоряжении будет еще целый час, чтобы перебраться на Ватерлоо и отделаться от преследования.

– Хорошо! Я буду там в два часа, и никаких хвостов!