В монастырь, где хранился гуцинь без струн, Янь Гун сначала наведался под видом жертвователя. Внутрь он вошёл не сразу, обошёл окрестности, присматриваясь к горному кряжу, на котором был расположен монастырь. Места были унылые, завывания ветра навевали тоску, взгляд ни на чём не останавливался. Сам монастырь оказался ничем не лучше и давно требовал если не сноса, то хотя бы капитального ремонта, но был хорошо укреплён, а в воротах, которые запирались на тяжёлую балку изнутри, стояли два рослых монаха.

Янь Гун не поскупился, принёс в дар монастырю целый ящик чёрных благовоний и ещё денег отсыпал. Выслушав рассыпающегося от такой неслыханной щедрости в благодарностях настоятеля, Янь Гун лениво сказал, что желает осмотреть монастырь, чтобы знать, что пожертвовать в следующий свой приезд, а не покупать наобум. На деле же он надеялся увидеть легендарный гуцинь.

Настоятель провёл его по всему монастырю, беспрестанно жалуясь то на протекающую крышу, то на покосившиеся стены, то на проваливающиеся полы. Янь Гун сочувственно кивал и охал, но как ни вглядывался в каждый полутёмный угол, а гуциня без струн так нигде и не увидел. Надо полагать, монахи хранили магический инструмент под замком.

Янь Гун уже собирался прямым текстом спросить у настоятеля, где гуцинь, но тот предложил выйти во двор и поглядеть на легендарную могилу, в честь которой названа эта гора. Янь Гун краем уха слышал, что существует какая-то не то легенда, не то сказка о Горе-с-могилой, но особого значения этому не придал: у всего на свете есть история.

Могила Янь Гуна нисколько не впечатлила: просто груда старых камней, некоторые мхом поросли, некоторые растрескались, а дерево, растущее подле них, вообще давно засохло, но он из вежливости спросил:

– И чем же знаменита эта могила?

Когда Янь Гун услышал, кому принадлежит эта могила и почему о ней стало известно, то рухнул возле камней на колени и закрыл лицо ладонями. Старый слуга, сопровождавший его в этой поездке, всплеснул руками, решив, что хозяину стало дурно. Настоятель же подумал, что гость растрогался услышанной истории, потому и заплакал.

– Ты тоже не хотел со мной расставаться, – прошептал Янь Гун едва слышно, – ты тоже хотел быть рядом со мной даже после смерти.

Старый слуга, услышав, что хозяин что-то бормочет, встревожился ещё сильнее: обычно это было предвестником очередного нервного припадка. Настоятель решил, что гость молится. Янь Гун вдруг отвёл руки от лица, провёл по глазам краем рукава, чтобы вытереть слёзы, и встал, резко разворачиваясь к настоятелю.

– Я слышал, – сказал он, и голос его надрывно подрагивал, – у вас хранится старый гуцинь, который будто бы способен призывать души умерших.

– Да, – согласно покивал настоятель, даже не подозревая, к чему гость завёл этот разговор. – Легендарное сокровище хранится у нас, монастырь тем и известен.

– Отдайте мне его, – потребовал Янь Гун.

Настоятель сначала опешил, потом укоризненно покачал головой и сказал, что гуцинь хранится в монастыре тысячелетиями и никогда не покинет монастырских стен. Если гость желает на него посмотреть, то настоятель, разумеется, покажет инструмент и даже разрешит его потрогать.

– Гость желает получить инструмент, – прервал его Янь Гун. – Отдайте мне его или продайте.

Настоятель ещё укоризненнее покачал головой и сказал, что гуцинь не продаётся.

– Всё на свете продаётся и покупается, нужно только предложить правильную цену, – возразил Янь Гун. – Сколько вы за него хотите? Тысячу таэлей золотом? Пять тысяч? Десять тысяч? Пятьдесят?

– Молодой господин! – попытался урезонить хозяина старший слуга. – Успокойтесь. Вам же сказали, что гуцинь не продаётся. Зачем вы торгуетесь?

Настоятель занервничал и поспешил выпроводить странного гостя из монастыря. Старый слуга едва ли не силой увёл Янь Гуна домой, надеясь, что тот успокоится и выкинет из головы эту блажь – купить старинный, да ещё и сломанный гуцинь.

Суеверным старый слуга не был, в волшебство не верил, потому считал магические свойства инструмента выдумкой, а значит, бессмысленной тратой денег: как он объяснит старшему господину, на что была потрачена такая чудовищная сумма? Одно дело – потратиться на благовония, чтобы пожертвовать их монастырю, старший господин это одобрит, потому что это благодеяние, и совсем другое – купить старую бесполезную деревяшку.

Но с того дня младший Чжу повадился ходить в монастырь и выпрашивать у настоятеля гуцинь. Настоятель, уставший от назойливого гостя, велел монахам не пускать Янь Гуна в монастырь. Ворота захлопнулись у него прямо перед самым носом. Янь Гун рассвирепел и принялся колошматить в ворота чем придётся: и кулаками, и пинками, и даже подобранным камнем. Старый слуга суетился позади него и никак не мог оттащить разъярённого хозяина от монастырских ворот.

Терпение монахов иссякло, два рослых монаха-охранника вышли и поначалу вежливо попытались оттеснить Янь Гуна от ворот, но он всё пытался прорваться через оцепление внутрь и такими словами поносил монахов, что те сами рассвирепели, и один из них ударил Янь Гуна палкой по голове, тот, по счастью, успел прикрыться рукой. Янь Гун застывшим взглядом уставился на окровавленные пальцы. Удар хоть и не раздробил их, но ссадил с них кожу до мяса.

– Да как ты смеешь! – взвился Янь Гун. – Я второй человек после царя, а ты меня палкой?!

Старый слуга поспешил заслонить хозяина от очередного удара и запричитал:

– Да как же вам не стыдно? Разве вы не видите, что мой хозяин не в себе? А ещё монахи!

Монахи устыдились и спрятались за воротами, предупредив, что в следующий раз собак на него спустят, если он сюда снова явится, и в магистрат сдадут. Слабоумный или нет, а оскорблять монахов никому не позволено, и на слабоумного управа найдётся. Старый слуга поспешил увести своего хозяина, который всё ещё изрыгал ругательства и называл себя личным евнухом царя, а значит, персоной неприкосновенной.

Горожане, пришедшие в монастырь помолиться и ставшие невольными свидетелями этой недостойной сцены, тут же разнесли по городу, что младший Чжу – полоумный, и стали его так называть и за глаза, и в глаза, а старый слуга следил за хозяином вдвое усерднее, чтобы тот не отрезал себе чего, раз уж его болезнь обострилась настолько, что он возомнил себя евнухом.