Добрый день, добрых лет, добрых дел,

доброго времени суток.

Как готовят себе с перепоя на ночь ведро,

я готовлю себе листок,

нагибаюсь, открываю нижний отдел книжного шкафа

(там бумаги, толстые книги, фотографии,

снятые с стен, —

я давно не хочу видеть ничьих фотографий),

привычным движением складываю его вполовину

и кладу:

вдруг приспичит.

Во мне свершается

какая-то огромная работа.

Она сопровождается злобой, слезами,

приступами нежности,

припадками раскаяния.

(Кажется, я дописываю эту вещь.)

Чарльз Буковски когда-то сказал:

«Надо просто колотить по клавишам,

чтобы всё встало на место,

каждое слово чтоб встало на место,

чтобы все слова прыгали и хохотали».

Никогда не думал, что это моё,

что я так тоже смогу,

но вот, оказывается, смог.

И вдруг я останавливаюсь

посреди комнаты

и говорю – в никуда, в уполовиненную кровать,

в осень за окном

(хотя, конечно, никакой осени я не вижу):

– Всё правильно.

Правильно мы расстались.

И на меня сходит облегчение —

огромное, как бабочка,

жестокое, как жук,

прощающее всё, как бизоны.

Я люблю тебя,

я благословляю тебя,

я ни в чём перед тобой не виноват,

как правильно то, что мы расстались, —

хотя это неправильно: мы вообще не расстались.

Потому что я обычно сворачиваю на «меня нет»,

а я есть, есть.

Меня даже предложения это моё «меня нет»

сказать не пускают.

В итоге, я вообще всегда пишу против того,

что хочу сказать.

Потому что это не я пишу, а оно меня пишет.

И я говорю себе:

«Я никогда больше не буду несчастным.

Я никогда больше не буду несчастным.

Я никогда больше не позволю себе быть несчастным».

И счастье приходит:

огромное, как бизон,

шустрое, как жук,

прикатывается, как надколотая бессмертная

синяя тарелка.

____________________

Потому что однажды когда-то кончается пытка

и попившая крови моей

жизнь моя прорастает стихом,

и лакает небесная кошка

прохладный и гладкий напиток

несравненным, шершавым своим

и опухшим от слёз языком.