Полетели утки-гуси, полетели

низко-низко, часто-часто, как к дождю.

Над Москвою, над Манежем, над метелью,

Надо мной, как над рекою. (Не могу.)

У папаши, у мамаши будет праздник,

холодец, мясное разное, кутья,

торт творожный и блины с припёком. Разве

мы напрасно напекли их? (Без тебя.)

Над Москвою, над Парижем, над Понежьем

(за холмом – всегда – не русская земля)

кличут гуси-утки. Где же, где же

полосатая рубашечка твоя?

Поглупели наши гуси, постарели,

округлили подбородок и живот.

– Больше в подполе, под крышкой, за метелью

наша радость с нами не живёт.

Гусь – смешно, а заяц ненадолго.

Сытый селезень, используй власть свою:

у меня болит, болит твоя иголка,

я сейчас её переломлю.

Чтоб полезли пятна и морщины

в носогубье, в незабудки глаз:

гуси-лебеди уйдут, уйдут мужчины,

только счастье не уйдёт от нас.

Потому что с дальнего Азова

не доступный ни для пушек, ни для стрел,

это я в веночке роз, в венке терновом,

как Кащей бессмертный, прилетел.

И стою, и плачу поминутно,

посреди толпы, как бы во сне,

и твержу: «Отдайте утку, утку,

утку с зайчиком моим – отдайте мне».