Список конченых жизней – не кажется очень длинным,

когда выпускник в июне тянет билет из рук:

химичка Ксенья Степанна, зоолог Ирина Васильна,

завуч Нелли Семеновна и Владимир Георгич, физрук.

А линия собственной жизни – она не в пример

длиннее…

Грозу обещают к полудню, а он, не надев штаны,

бреется хмуро в ванной – и вдруг вглядывается и немеет

от крепкой своей мужской мальчишеской красоты.

…А в тёмном тяжёлом зеркале – тополиное лето дышит,

пух пробирается в комнаты, в коридоре – сквозняк и мрак:

он прячет под белой майкой смуглеющие подмышки,

влезает в тугие джинсы, надевает льняной пиджак.

…Но ничего нельзя удержать – ни зелёного на лиловом,

ни треугольный вырез футболки, ни сломанный край зонта:

мокрые с головы до пят – входят двое в зелёную комнату

(от дождя за окном зелёную, от жасминового куста).

Мокрой псиной, пылью и глиной пахнет в чужих квартирах,

лиловая туча нависла, в четыре вернётся мать.

Они говорят друг другу: Мы две глубоководные рыбины.

И ложатся – как на экзамен – на родительскую кровать.

«Мы с тобой, как две большие глубоководные рыбины, —

повторяет он в непонятной тоске. – А над нами стоит вода».

И вот тут-то через двадцать минут и всплывает

голубоглазая рыба Ирина Васильевна

и говорит: «Поздравляю тебя, Пантюхов. Это два».

____________________

Самая большая глупость, которую способен

ляпнуть поэт, —

это сказать, что он может всё сам написать.

Нет, он может дать только сгустки, где бродит

сиреневый свет,

а всё прочее сделают – голоса.

Не какие-то там безымянные, а обычные: Коли и Миши,

очень даже конкретные, с документами и с паспортами…

Они приходят с войны – и заполняют книжки

слабым мужским мяуканьем, визгливыми голосами.

…Мы лежали с тобой однажды – в долгих сумерках

на кровати,

и я не мог отвести взгляда от долго гаснущего окна,

(на тебе было белое платье, обыкновенное летнее платье):

и ты сказала: «Этот чёртов закат сводит тебя с ума».

Но дело в том, что каждый имеет право – на свою

особую личную рану,

о чём нас предупредили честно – лет пятьдесят назад:

– Я, выживший русский солдат, не лягу с немцем

Иваном.

– Я, мёртвый немецкий солдат, но тоже не лягу

с Иваном. —

Война поросла быльём: все умерли и лежат.

Жизнь проходит. Война проходит. Любовь проходит.

В Нью-Йорке вишни цветут, над Питером бродит гроза.

Но всё, что осталось от нас (в том числе и от нас с тобою)

огромная медленно гаснущая оранжевая полоса.

Ты хотела до нас докричать свою красную кровную рану,

я пытался тебе рассказать о своей деревянной вине,

но никто не скажет нужного слова (как с тем дураком

иваном,

а ведь он совсем надорвался на той войне).

…Так вот – я хочу сказать, когда мы смешаемся

в прахе

(тесней, чем когда-то при жизни), спасибо тебе за всё:

за медленно меркнущий свет, за белое твоё платье,

за летнее твоё платье, за бессмертное платье твоё.