…

…

…

…

…

…

…

…

…

Есть такое понятие «открытые блоги», электронные дневники.

Раньше были дневники Шелли, Байрона,

потом Марины Цветаевой, потом Анны Франк

(девочки спасавшейся от фашистов в нидерландском

подполье),

а вот теперь наши —

открытые всем ветрам: простые, загадочные, тупые,

как лопухи у дороги…

Вот девушка пишет:о как я хочу уехать отсюда! —

а потом узнаёшь, что это была её последняя запись

(её вроде изнасиловали и убили),

а вот уже взрослая женщина пишет,

вспоминая своё детство в советской больнице

(ей нет ещё 40):

«…я подошла к ней ночью и положила ей на лицо подушку,

потому что это был мой единственный выход,

так как я не могла больше терпеть их унижения и побои,

но я и теперь ни о чём не жалею» —

но всё не так страшно (как же не страшно?),

чаще смешно, вызывающе, неинтересно…

Едва осознана мужская красота,

но тут же схвачена и заперта в подвале.

– Скажи, что там осталось от тебя,

нецарский сын, князёныш и царевич,

в 1492 году, 20 сентября,

четырнадцатилетний Иван, семилетний

Дмитрий Андреич?

– Ничего я вам не скажу, гуси-лебеди вы, дураки, —

отвечает князёныш (наверное, кареглазый),

во влажной рубахе, истлевший, из самой земли…

…А я пишу тебе второе письмо:«Здравствуй,

видно, чего-то сильно мне не хватило в этой жизни

(или хватило выше крыши),

если я – к человеку, который к тому же

и младше меня, —

обращаюсь с приказом, нет, с требованием —

понимания и пощады».

В этом смысле – открытая жизнь, подорожники, лопухи

становятся невиданным опытом

(всем предшественникам непонятным):

– Всё тайное когда-то становится явным, —

говорят нам они.

– Нет, всё тайное становится явнымсегодня, —

им отвечаем мы

из лопухов подзаборных, из-под лютиков неопрятных.

– Сам подумай, чтоименно ты много-много столетий

спустя

перепутаешь леску, морковку от птиц охраняя,

оглянёшься, увидишь: стоит у калитки твоя молодая

жена,

а ты даже не вспомнишь, как звать её – Наденька? Рая?

Ты мне пишешь:«…Я тебе не нужна как женщина,

как живое тело, как живая душа.

Я тебе нужна как стихотворенье.

И ты, не осознавая в полной мере силу своего могущества, сделал этим своим стихотворением так, что я в сознании других стала „умирать на глазах“, или – что я уже вообще кладбищенская „статуя“.

Удивляются, увидев живой.

Чего уж тут спорить, мраморное надгробие может быть

настоящим шедевром.

Твоя роль „пигмалиона-наоборот“ меня не обижает, нет.

Ты на самом деле не виноват. Я не хочу, чтобы ты

за прошлое винил себя.

Просто имей в виду – мне вполне хватит одного надгробья.

И больше не надо, договорились?»

Я тебе пишу:«…Мне очень понятна тоска Тютчева, когда он идёт вдоль большой дороги. Потому что он взывает к костям и праху. Или к ангелу, что в сущности неважно. Он хочет не потереться причинным местом через фланельку брюк об этот призрак, если бы тот явился на мгновение. Он просто хочет его обнять. НО НЕ МОЖЕТ.

А я мог. Как я мог обнять Олю, когда она уходила по улице после вечера 22 декабря в ОГИ, когда мы увиделись первый раз после разрыва. Мы стояли замерев какие-то 10 секунд на тёмной улице, чувствуя, как бьётся у нас человечье сердце, но мы знали, что ближе нас уже никого не будет. И что изменить ничего невозможно.

И СЕРДЦЕ НА КЛОЧКИ НЕ РАЗОРВАЛОСЬ, —

как сказал тот же Тютчев.

Ну что ж, зато теперь оно разрывается постоянно».

Ты – мне пишешь:«…и вот, в куче старых штрафов за неуставную парковку вдруг вижу твое раритетное письмо. От 15 Июля 2003 года. Распечатка на принтере. Письмо, понятное дело, было прощальным. Зачем оно было распечатано – не знаю. Наверное, чтоб порыдать над ним в лопухах, но по живости натуры тогда это не было сделано.

Кто знает – уже не вспомнить. И что мне пришло на ум?

Что это твое старинное со мной прощание номер три тыщи сорок семь так же соотносится к нашему настоящему прощанию, как тот черновик к готовому продукту».

Вот и мы точно так же строчим эти письма – к тебе, ни к кому,

к никуда, в ни зачем – как китайские Gucci и prada.

– Жизнь прожить, не запачкав подошвы, нельзя никому,

у меня на подошвах – две бабушки, мама и Прага.

Но покуда – в 12 раз, поимённо (имейте ввиду)

огрубевший, медовый, июльский, тупой и медвежий —

в 21-м столетье цветёт, распускаясь у всех на виду,

мой единственный письменныйты,

мой бессмысленный стихотворешник,

и покуда над этим над всем – над проплешинами земли,

над Древней Русью, над петровской Россией,

над Советским Союзом,

над новой Россией плывёт,

неважно кому адресованное (да я и не помню):

маме ли, Лене, отцу ли,

сестре или Оле,

(потому что всё это сейчас мне важнее —

всех наших любовных историй), —

мое золотое письмо,

я сажусь и пишу:

…И вот только тогда через сутки, уже в Москве, за минуту,

как пришла твоя смс-ка,

я вдруг понял, ЗАЧЕМ Я ЕХАЛ ТУДА.

Через все месяцы, все километры, через эти три дня.

Я ехал, чтоб посмотреть на тебя в упор.

И чтобы обнять.

Очень может быть, что в последний раз.

Как тогда на улице, в поднебесном аэропорту.

Просто так: не по-братски, не по-дружески, не как любовник,

и не как бывший любовник.

А так просто – на десять секунд, как будто бы навсегда.

Вот интересно, стоит вся эта груда времени, все эти

безумные километры одного десятисекундного объятья.