Да, вот именно так (а никак по-другому)

ушла, расплевавшись со всеми, моя затяжная весна,

и пришла – наконец-то —

моя долгожданная зрелость.

Только что ж ты так билось вчера, моё сытое

хитрое сердце,

только что ж ты так билось, как будто

свихнулось с ума?

…Я стою на апрельской горе – в крепкосшитом

военном пальто,

у меня есть четыре жизни (в запасе), у меня есть

письмо от тебя:

«Здравствуй, – пишешь мне ты, – я серьёзно больна,

И у меня нет жизни в запасе. Завтра у меня

химиотерапия.

Однако я постараюсь выжить, я буду бороться.

Ты же – постарайся быть счастлив.

Живи, по возможности радостно.

И ничего не бойся». – Ну вот я и стараюсь.

Ну так вот истарайся – вспотевший,

воскресший, больной

записать эту линию жизни на рваной бумаге

(электронной, древесной, зелёной, небесной, любой)

и за это я буду тебе – как и все – благодарен.

Сколько счастья вокруг, сколько сильных людей

и зверей! —

…вот приходит Антон Очиров, вот стрекочет

Кирилл Медведев,

а вот человек (пригревшийся на раскалённом камне), несколько лет нёсший возле меня свою

добровольную гауптвахту,

с переломанной в детстве спиной, сам похожий

на солнечную саламандру,

на моё неизменное: «бедный мой мальчик»,

отвечавший —

«нет, я счастливый»…

Эти люди стоят у меня в голове,

кто по пояс в земле, кто по плечи в рыжей траве,

кто по маковку в смерти, кто в победе своей —

без следа.

Эти люди не скоро оставят меня навсегда.

Ну а тех, кто профукал свою основную

житейскую битву

кто остался в Израиле, в Латвии, в Польше,

в полях под Москвой,

мы их тоже возьмём – как расстрелянную голубику

на ладонях, на солнечных брюках и юбках, – с собой.

…Мы стоим на апрельской горе – в крепкосшитых

дурацких пальто,

Оля, Настя и Рома, и Петя и Саша, и хрен знает кто:

с ноутбуком, с мобильным, в березовой роще,

небесным столбом,

с запрокинутым к небу прозрачным любимым лицом

(потому что все люди – с любимыми лицами —

в небо столбы).

Я вас всех научу – говорить с воробьиной горы.

– Здравствуйте, – скажет один. – Я единственный

в этой стране

защищавший поэзию от унижения,

наконец-то готов подписаться под тем,

в чём меня упрекали:

– Да, это всё не стихи,

это мой живой,столько-то-летний голос,

обещавший женщине, которую я любил, сделать её

бессмертной,

а не сумевший сделать её даже мало-мальски

счастливой…

– Здравствуйте, – скажет второй, —

если когда-нибудь в дымный апрель

выпив полбутылки мартини (или чего вы там пьёте?)

вы вдруг вспомните обо мне, затосковав о своей

несбывшейся жизни, —

НЕ СМЕЙТЕ ОТКРЫВАТЬ МОИ КНИГИ,

НЕ СМЕЙТЕ ВОСКРЕШАТЬ МОЙ

РАССЫПАННЫЙ ГОЛОС,

НЕ НАДО БУДОРАЖИТЬ МОЙ ПРАХ.

– Потому что я любил вас гораздо больше,

чем вы меня, –скажет четвёртый, —

да и нужны вы мне были гораздо больше,

чем я был вам нужен,

и поэтому я не буду вырывать у вас палочку

победителя.

(да и какой из меня теперь победитель?).

…Однако,

так как на роль человека с трудной мужской судьбой

претендую всё-таки я,

то всё, что останется мне, – это выйти вперёд,

наклониться к людям (ближе других) и сказать:

– Дорогие мои, бедные, добрые, полуживые…

Все мы немного мертвы, все мы бессмертны и лживы.

Так что постарайтесь жить – по возможности —

радостно,

будьте, пожалуйста, счастливы и ничего не бойтесь

(кроме унижения, дряхлости и собачьей смерти,

но и этоготоже не бойтесь).

Потому что всех тех, кто не выдержал главную битву,

кто остался в Париже, в больнице, в землянке,

в стихах под Москвой,

всё равно соберут, как рассыпанную землянику,

а потом унесут – на зелёных ладонях – домой.