Стоял однажды в кафе быстрой готовой еды, когда идёшь с подносом и берёшь себе суп, второе (я по советской плебейской детской привычке называю это «вторым», продвинутые молодые люди морщатся: оказывается, это «горячее»), подошёл уже к кассе, передо мной – мужик. А надо сказать, что раньше в этом сетевом кафе конфету давали – как комплимент. (Больше уже не дают.) «Коровку». Она коричневая, если её развернуть и надкусить, тягучая.

Вдруг мужик, которого уже рассчитали, возвращается с подносом и говорит с басовитой обидой: – А конфету?!

Кассирша испуганно: – Я думала, вы не едите!

Мужик с неподдельной горечью: – А я ЕМ!

Так разрывается пространство. Во взрослом дядьке – большими буквами вдруг проталкивается малыш. Малыш тоже не очень приятный, и дядька так себе, и я, наблюдающий, тоже не золотой, но пространству нет до нас никакого дела, ему просто надо на несколько секунд разорваться.

Когда-то был в Кемерово, смотрел спектакль по своим стихам. Потом в ресторане с организаторами обсуждали, как надо сделать, снять, отмонтировать (сложные кадры, с разных ракурсов, с тем же сценическим экраном, где художница параллельно рисовала на песке: чтоб иногда это был экран у актеров за спиной, а иногда, как кино, на всё пространство кадра), а потом к сложно смонтированному фильму просто приклеить моё живое выступление: больше никаких изысков, чуть ли не одним планом.

– Надо, чтоб пространство разорвалось. Чтоб художественное перешло в документальное.

Я не помню, у какого режиссёра (говорил я тогда за столом), но очень известного, просто сейчас имя вылетело, когда я вспомню, вы сразу скажете «а, ну да», был фильм про Януша Корчака, как он еврейских детей опекал, а их увезли потом в Треблинку. Весь фильм снят как спектакль (потом выяснится, что нет: это не так), в павильонах, причём как чёрно-белый спектакль, а самый конец – когда их, детей, вместе с Корчаком, уже везут на поезде в концлагерь, чтобы там убить, – снят уже как фильм, на природе. Но по-прежнему на чёрно-белой пленке. И вот сознательным усилием режиссёрской воли, постановщик с потерявшейся на время фамилией отменяет страшный реальный конец. Вагон, лязгнув, вдруг отцепляется, состав смерти идёт дальше, а последний вагон тормозит и останавливается. Двери товарняка разъезжаются, и дети, подростки и сам Корчак выпрыгивают из него – и бегут-бегут по изумрудному огромному полю, потому что именно в этот момент в фильм приходит почти нереальный цвет.

Удивительная аберрация памяти. Я потом вспомнил утром фамилию режиссёра. Это Анджей Вайда («а, ну да»). Фильм так и называется «Корчак». Я нашёл этот фильм перед тем, как писать текст. Да, вагон отцепляется, да, двери в вагоне разъезжаются, да, дети выпрыгивают на свободу, помогая младшим выбраться, да, они бегут вместе с Корчаком в поля, под флагом со звездой Давида. Но никакого цвета там нет. Фильм так и остаётся чёрно-белым, даже ещё более туманным. То есть это я дорисовал, допридумал вдруг появившийся почти мультипликационный изумрудный цвет, этот разрыв в оптике, этот цветной шов.

И мне жаль, что сам Вайда этого не сделал.

Существует свидетельство очевидца об отправлении Корчака и его детского дома из гетто в Треблинку: «Я был на Умшлагплаце, когда появился Корчак с Домом сирот. Люди замерли, точно перед ними предстал ангел смерти… Так, строем, по четыре человека в ряд, со знаменем, с руководством впереди, сюда ещё никто не приходил. „Что это?!“ – крикнул комендант. „Корчак с детьми“, сказали ему, и тот задумался, стал вспоминать, но вспомнил лишь тогда, когда дети были уже в вагонах. Комендант спросил Доктора, не он ли написал „Банкротство маленького Джека“. „Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?“ „Нет, просто я читал вашу книжку в детстве, хорошая книжка, вы можете остаться, Доктор…“ „А дети?“ – „Невозможно, дети поедут“. „Вы ошибаетесь, – крикнул Доктор, – вы ошибаетесь, дети прежде всего!“ – и захлопнул за собой дверь вагона».

Как же на самом деле хотелось, чтобы либо в этот момент, либо потом страшное пространство разорвалось, чтобы образовалась изумрудная щель, через которую детям бы дали выбраться из взрослой смерти – и побежать.

– А мы-то думали: вы не хотите.

– Нет, мы хотим.