Никогда не слышал раньше этого слова. А двенадцатилетний мальчик слышал.

Он сказал, проходя через долгий и пустой застеклённый коридор где-то в шереметьевском аэропорту: «настоящее лиминальное пространство».

Я сам этого мальчика не видел: мне про него рассказали.

Так я и узнал, что такое «лиминальный».

Это межеумочный, пограничный, поворотный.

Это то, что вызывает тревогу.

…Человек оглядывается в последний раз на свою пустую квартиру перед тем, как съехать. Голые стены, вынесенная мебель, где-то валяется на полу листок («…если когда-нибудь, в дымный апрель, вы вдруг вспомните обо мне…» – не волнуйся: никто не вспомнит). В этой квартире даже может появиться эхо. Это больше не твой дом.

Вот это всё и называется «лиминальным».

Пустой коридор школы. Ночной коридор больницы. Игровая площадка без детей. Пустой дворец. Морг.

Нам там неуютно.

Мы дневные существа с большими глазами. Когда-то мы вышли из редеющих тропических лесов в колыхающуюся саванну и сперва испугались её. А потом уже испугались и леса. Так и зависли между ними: между полем и чащей, между лугом и рощей. Любим дачу, но хотим, чтоб лес не наступал. Любим лес – но хотим, чтобы он был посветлее, почище, без буераков, окультуренным, с нежными ландышами, лучше бы – парком.

Не поэтому ли самые умные спрятались потом от бескрайних саванн в пещеры?

«Я очень люблю фотографии коридоров, арок, туннелей», – сказала моя подруга, а я подумал: «Наверное, это в нас тоже от наших ушедших во тьму первобытных предков». Что-то древнее, эволюционное. Застраховаться от тигра, льва, непогоды, набрать корнеплодов и ягод, прижаться спиной к стене, развести у входа огонь.

Не поэтому ли мы так любим Венецию? Во-первых, тонет, во-вторых, узкая. Город-пещера. Однажды я жил там, семь дней, в старинном многоярусном доме. Два этажа, тесные комнаты, высокие окна, а на втором – винтовая лестница с люком на крышу. Терраса. «Мы будем тут часто сидеть», – сказала моя подруга.

Мы сидели там не больше тридцати минут в день.

Всё остальное время мы прятались в доме по комнатам, пили вино в зале с камином, шуршали бумагой сэндвичей, делали пасту с оливками. Нежные ландыши, не перенёсшие лиминальность крыш.

…У Левитана есть картина – «Над вечным покоем». Там явлена нам, как на ладони (причём в абсолютно прямом смысле), вся наша межеумочность, половинчатость, вся наша противоречивая жизнь. С одной стороны, огромное небо, облака-великаны, река, а с другой стороны (и это уже не вводное слово) – замкнутость жизни, церквушка, немного деревьев, жалкий погост.

И свет горит в оконце.

Я хотел написать: «Наверное, батюшка, наговорившись с Богом, пьёт свой одинокий чай», но потом спросил знакомого священника: может ли батюшка пить чай в церкви?

Вряд ли, ответил он. Скорей всего, он провёл службу и ушёл. Вот сторож может. А потом подумал и написал: «Но вообще непросто всё это. Скорей всего, это всё же алтарь. И там батюшка может молиться. Может, у него горе какое».

Меня эта последняя фраза как оцарапала. «Может, у него горе какое».

Может, у нас у всех горе? Обыкновенное такое, ничем не утешаемое, лиминальное горе. В межеумочном, пограничном, (бес)поворотном глухом краю.

Смотри, смотри, небо тебя сейчас проглотит.

Но если не проглотит оно, то Кандинский точно сделает это. Смотри, как он это сделает:

«И лес становится всё гуще, и красные стволы всё толще. А зелёная листва тяжелеет. Идёт человек прямо по грибам (кстати, каким? подосиновикам, подберёзовикам? а может, по сыроежкам?) и повторяет одну и ту же фразу: „Шрамы заживают. Краски оживают“.

Слева и несколько позади от него идёт женщина. Каждый раз, когда человек произносит эту свою фразу, она говорит очень убеждённо и сильно раскатывая „р“: „крррайне прррактично“».

Это пересказ стихотворения художника Василия Кандинского. (Как будто это законно: пересказывать стихотворение, даже если оно верлибр.)

Для меня этот текст стал небольшим откровением.

Я и не знал, что Кандинский писал стихи. (Шрамы заживают, краски оживают, человек, как стёклышко, переливается.)

У Кандинского вообще всё не как у людей.

Прадед его грабил караваны на Великом Шёлковом пути, а когда был отправлен в ссылку, сам стал купцом первой гильдии. Это что за перевёртыш? (Шрамы заживают, краски переливаются.)

Фамилия Кандинского якобы происходит от названия речки Конда, течёт себе она в Ханты-Мансийском автономном округе России, являет собой левый приток Иртыша. Там и жил его прадед-разбойник, ставший потом благочинным купцом первой гильдии. И всё бы хорошо, но почему тогда не Кондинский? Что-то не сходится. (Краски заживают, шрамы переливаются.)

Была такая игра у нас в детстве – «испорченный телефон». Дети садились рядком и каждый шептал соседу – слева направо – короткую фразу. Последний игрок на выходе получал какую-то цветочную белиберду.

Кандинский своё открытие, как надо живописать, сделал случайно и по такому же принципу.

Однажды вечером в сумерки он увидел чьё-то законченное полотно, которое было прислонено к стене общей мастерской, и был поражён, как там переговариваются краски. Только потом он понял, что это его собственная картина, просто она стоит вверх ногами (как будто у картин бывают ноги). И сразу осознал, как ему надо теперь писать. (Краски переливаются, картины переворачиваются.)

А вот ещё одно его стихотворение:

Если бы не весь наш зрительский и читательский опыт двадцатого века и двадцать первого, мы бы сильно удивились: в стихах Кандинского слова и образы, как и в его живописи, не имеют никакого сюжетного обоснования, это беспредметная поэзия. Но мы и не такое уже читали и видели. (Краски переворачиваются, иногда в них добавляется песок, да-да, Кандинский иногда добавлял в краски песок, шрамы обнуляются.)

Но вот это стихотворение мне нравится больше всего:

Взор

…Играя в «испорченный телефон», мы загадали слово «слон», а получили «ночь».