Поэтому дай мне постареть в недосказанном доме,

где единственная досказанная история будет моя,

а всё остальное будет полно недоказанной тайны

(любили-не любили, помнят-забыли,

и откуда этот свет по углам?),

где я буду жить в никем не узнаваемом теле,

как я там оказался, даже мне непонятно,

и много невиданных слов, ступающих по следам

других непонятных слов,

придут к прохладным чуть горьковатым словам

пить огромную влагу, которую мы не хотели.

Дай мне умереть в потерянном стихотворенье,

которое вдруг нашлось,

где первым напал эпитет,

а сравнение закричало

и стало на разъезжающихся ногах

пятиться, пятиться, силясь вырвать из пасти эпитета

свою сильную шею.

Дай мне прилечь головой

на душистую твою цветную подушку,

набитую поролоном, перьями, страхом,

самодельными молитвами, потусторонними голосами —

а не этим вот всем:

«Люби меня, не люби,

дай мне, дай,

забери».

Больше всего меня раздражает

собственная же фраза,

которую я говорил много лет,

почти всю свою жизнь,

когда видел красивый дом или красивые окна:

«В этом доме можно быть реально счастливым».

Нигде нельзя быть счастливым,

если ты не знаешь, что такое счастье.

Вот я и не знаю.

Когда-то были у меня голова,

сердце, язык,

обыкновенные

(я даже не помню какого цвета) глаза.

Теперь только русский язык во мне шевелится,

он знает один, что он хочет мною сказать.

Дай мне умереть в моём нечитаемом доме,

стерев все ненужные воспоминанья,

которые не греют уже, а только меня раздражают:

дай мне вывернуться из собственной жизни и старой кожи,

дай мне стать законченной,

себя же за хвост кусающей рифмой,

или сгорающей птицей,

не желающей больше гореть.

И да: еще обязательно вышеуказанный свет на обоях.

В общем, дай мне исчезнуть так,

как мне бы хотелось,

а не так, как тебе.