Он жил в этом доме в лазурных и терракотовых красках,

у какого-то моря в быстрых сумерках и повторял:

– Какая огромная жизнь оказалась,

будто в неё уместилось несколько жизней.

Вот давно запорошена солью морскою – одна,

вот лежит под руинами авторская, другая,

вот ещё, вот ещё, а вот и эта:

я только её узнаю —

у тебя в ней такая знакомая и смешная походка,

ты идёшь, словно прыгаешь,

чуть подскакивая, как мячик.

А когда лежишь и читаешь, ищешь глазами:

где там, в углу на бумажной странице – время?

Но страница не гаджет.

Время течёт в голове.

И течёт оно странно.

Как я люблю этот долгий, бесконечно меркнущий день

(на гулком пустом перекрёстке

девочка ссорится с мальчиком, будто они навсегда),

в этом доме, как сахар и соль, как соль или сахар,

время течёт и никак не кончается.

Мелкая вечность.

Помню, однажды (я был совершенно одетый)

ко мне прилетел оперившийся уже зимородок

и нагло спросил:

Почему вы сейчас абсолютно голый?

Я рассматривал потом его отдельные перья —

на подоконнике, в яслях, на взрослой кровати —

слизывал с длинных усов его никакое мясо:

мне показалось, он говорил совсем про другое.