У меня есть фитюлька —

спрячем её в ярко-солнечную шкатулку.

Там всякая бижутерия, которую люди

оставили у меня:

какие-то кольца,

какие-то серьги —

и всякая ерунда:

любовные письма,

счета,

даже есть найденные над ванной

в высоком подпотолочном шкафу

непонятно чьи старые акварельные краски.

Кто тут писал акварелью,

когда меня не было дома?

Расписывал мою жизнь,

таясь от меня.

Краски застыли давно, но в их трещинах

и ложбинках

спит эта спелая тайна,

утраченная, но моя.

А может быть, это именно у меня

были лазурно-зелёные крылья?

Может, я сам был этой мега-супер-фитюлькой?

И меня раскрашивали, осторожно касаясь,

пока я заснул.

На голове и спине – всё блестящее,

голубовато-зелёное,

мелкие светлые крапинки на лице,

а живот – ржавый, рыжий.

И чёрный, как уголь, клюв.

Бешеный зимородок.

Он питается мелкой рыбой,

личинками стрекозы, растерянными лягушатами.

Высиживает яйца в зимнее солнцестояние

(на самом деле нет),

а птенцы вылупляются под землёй.

– Я помню: я слышал тогда после рождения

гул обступившей земли —

без оперения и слепой:

и в тесноте, в той толкающейся темноте,

шевелящейся и короткой,

первые звуки мне плачущий рот шевелили.

Это плакали под землёй

и приходили тогда ко мне зимородки,

прекрасные зимородки,

уродливые зимородки,

мёртвые и живые бешеные зимородки

и говорили со мной.