Время замедляется,

время, как кофта-цветок, распускается,

так шёпотом, шорохом, опытом начинает считать:

мне тебя этим словом, жалобными словами

ни обнять, ни огладить,

ни опытными руками

словно петельку не поддеть,

снова в складочку не собрать.

Мы лето с тобой провели, обманули его,

и плачет, как бабушка, лето обману-то-е.

Обмануто лето в конце, и в предосеннем пальто

я сам в эпилоге своём начинаю звенеть.

Этот звон, этот звук я запомнил с начальных времён:

вдруг в ушах нарастает тягучий насмешливый звон,

будто в уши залез листоед или просто попала вода.

И уже ничего не исправить

в себе

и уже навсегда, навсегда.

Срок годности имеет даже речь.

Когда устанут руки и спина,

наречье сморщится, глагол устанет жечь

и будет только «не», как складочка, видна,

тогда – раскроется какой-то явный смысл:

зачем стучала музыка, спала,

как оборвался ты, на ниточке повис

и что это за музыка была.