Опыт текста есть доказательство присутствия Божьего, —

говорит во мне человек, видевший в тексте бога.

Жизнь окончательна и продолжению не подлежит, —

говорит во мне атеист, однажды обещавший себе

расшифровывать все слова.

Но сейчас в бумажном тайновике —

непонятные мне (неразборчиво) два варианта слова:

то ли «обжаловавший», то ли вообще «обелявший» —

скорописная пуповина, перепутавшаяся сама.

Тайновик уместился в кривоугольнике белого света,

человек уместился в ладонях заплаканного другого,

а вокруг только тень от тьмы, только яркий намёк

на тьму,

фонетическая недотьма.

Пишите, пишите, а я подпишу, – говорила когда-то

скандальная продавщица,

тоже сгинувшая во тьму,

вместе с сгинувшим магазином.

«Пишите-пишите, а я подпишу».

Так теперь говорю и я.

…На расчерченном светом и тенью

пограничном обстоятельстве места,

неразборчивый для меня,

дышит схлопнувшийся параллелепипед

непонятного райского текста,

не сдвигаемый беловик

бесконечного русского текста

(криворуко блаженство мое, криворука моя голова).

И заплаканно просят прощенья —

у добуквенного меня:

чашка письменного молока,

строчка, собранная из малины,

рифма, спрятанная пока,

полуграмотная рука

и сонорные облака,

не разгаданные пока.

Вся небесная десятина.