Помню, однажды мы ждали в составе

так называемых «экспертов искусств»

на небольшой остановке в Крыму

наш двухэтажный поезд.

А там целый состав добровольцев, одноэтажный:

они вышли на долгой стоянке, бегали покупали пиво,

топлес, как говорится, курили.

Мы жались друг к другу, одетые, яркие,

сильно-цветные и какие-то бесполезные.

А они нас не замечали.

Не то чтоб смотрели сквозь нас или мимо нас,

но именно не замечали.

Там была среди нас молодая женщина,

прекрасная девочка Аня,

она подошла к одному взрослому дядьке

(он стоял отдельно от всех,

видимо, они ему сильно все уже надоели —

своей молодостью, своим гоготаньем,

своим преизбытком голодных мужских сил),

стала расспрашивать – откуда, куда,

на прощанье подарила платок (военный такой, но из шёлка).

Доброволец этот платок взял, но спросил:

А он точно не женский?

Гоп с тобой, как сказал бы герой

одного предыдущего сочиненья,

только это тогда не вошло в сочиненье,

а теперь вот вошло в сочиненье.

…Ты мне скажешь: какая прекрасная жизнь была,

ты всё пела, землёй не касалась крыла,

не смотрела смерти в глаза,

не хотела. А чего ты тогда хотела,

муравьиная стрекоза?

Над водою летала, над круглой покатой землёй,

видела в августе: едет Ляксандр Сергеич домой,

смотрит: «А кто это передо мной?

То ли заяц, то ли столбец верстовой».

Не коснувшись тогда земли плавником,

тёмная рыба плыла косяком,

одинокая рыба плыла косяком,

рядом не было никого.

А над нею летала бессмертная стрекоза,

не смотрела смерти в глаза,

и все пела, о, как же пела она:

«Будет лето бездонным и небо без дна,

а потом будет осени ад.

А потом и зима накати т колесом,

чтоб и рыпнуться мы не смогли.

А потом мухи снежные налетят,

а потом музы смертные налетят».

Жизнеловля Сергевна, ехай назад, ехай назад, ехай назад,

не касаясь крылом земли.