Щука моя, – читаем мы в каком-нибудь следующем,

невозможном на этом свете письме, —

как же я ненавижу всех.

Всем улыбаешься, всем надо что-то сказать

или просто блеснуть хвостом,

но как же я всех ненавижу.

Точнее не так: как я от всех устал.

Только успел подойти, сказать: «О, здравствуйте!

Так я давно вас не видел», —

как сразу же и устал.

Хочется лечь прямо там в зале, где-нибудь под стол угловой,

укрыться листвой

и спать до прихода осени,

с укутанной головой.

Чтобы дождь иногда лил,

глупеть, стареть

(лучше, конечно, умнеть-молодеть,

но так, боюсь, уже не получится).

А потом уже начнётся распутица,

а потом уже снег пойдёт,

и всем уже не до того.

А потом и стол унесут.

…Приползёт ёж, спросит: «Ну как же ты тут живёшь?

Ради чего?

Надо было бы норку найти, жир нагулять,

впасть в октябрьский анабиоз».

Прискачет белочка, спросит: «Ну, всё лежишь?»

– Всё лежу, – отвечаю. – А что мне ещё остаётся?

Потом прибежит из верхнего стихотворения белый пёс,

понюхает тебя, помашет хвостом,

но не станет вопросами мучиться.

И убежит.

А ты уже былью, щука моя, как будто быльём порос,

и всё равно в тебе что-то земноводно блестит и щучится.

А весной ты молоденькой травкой взошёл,

а потом и грибок на тебе вверх пошёл,

а потом и цветочек аленький на горбу твоём словно огонь возрос,

и свет из макушки ночью столбом расцвёл,

как язык иностранный во рту у тебя пророс.

Только есть у меня ответ на не твой вопрос.

Ничего у нас с тобой не получится.