Послеангела, послеангела, послеангела —

это такое название лекарственной таёжной травы,

или название теперь враждебного нам курорта —

типа Паланги:

«Ты прополоскал горло послеа нгелой?»

«Ты сделала компресс с послеа нгелой?»

«Мама! Как правильно делать ударение:

послеа нгела или послеанге ла?»

(Вдруг той маме даже показалось, что есть такая страна

в Южной Африке – Послеанге ла.)

«Вы поедете в августе в Послеанге лу?» Нет, не поеду.

После ангела начались настоящие чудеса:

во-первых, у меня прошла спина,

во-вторых, у меня наладилась личная жизнь,

ну как наладилась – голоса в голове стали громче;

я научился делать из олова золото,

из подкисающего молока жизни – настоящие сливки,

из смерти – жизнь, и обратно.

Но самое главное – я вдруг написал роман.

Роман коротенький, липовый, многоэтажный.

Надо только ещё дописать эпилог.

А вот и он, эпилог:

позвонил фейковый сотрудник безопасности

Вечно Расширяющегося Вселенского банка,

сказал мне: «Только что с вашего счёта

пытались снять деньги —

Михайло Потапыч, мышка-норушка, лисичка-сестричка

и какая-то Чаплина Вера из Ташкента.

Чтобы спасти свои деньги, вам надо все средства

перевести на наш безопасный счёт».

Ну а я, что я? – я послушный, я перевёл:

с русского на предсмертный,

с примерного на дословный

призрачные слова, серебряные слова, золотые мои слова,

криптовалюту моих каменных снов,

всех своих бывших друзей и бывших любимых,

многих теперь послеангела мной подзабытых,

и даже бандита Михайло Потапыча, лисичку-подлизу

и мышку-иуду – всех перевёл.

Более того —

взял срочный кредит

на будущую вечную жизнь.

Потому что, мои зверята, от всей нашей жизни

у нас должен остаться кругленький счёт,

в каком-нибудь супернадёжном Небесстройтеремокбанке.

А ещё от нас должны остаться круглые скобки,

даже не даты жизни и смерти, я сейчас не о них,

а скобки, в которые мы, как в чемодан,

сложим всё, что хотим унести.

(Пока думал, что хочу унести, —

стиралось в машинке бельё:

пододеяльник, две наволочки, простыня,

и как уж они умудрились, не знаю,

но когда вынимал – все забились друг в друга:

наволочки в простыню,

простыня в пододеяльник – еле их, влажных,

потом друг из друга вынул,

как будто они думали, что умирают, – и съели друг друга,

слиплись друг с другом, склеились,

обнялись на прощанье,

как тиктаалик с землёй, как с глиняной смертью

звуком питающийся тетрапод,

как ангел со мной. Тоже своего рода круглые смятые

скобки.)

В общем, всё лучшее, что происходит с тобой,

происходит здесь, в голове,

когда вдруг возникнет картинка из прошлого,

перемешается с настоящим,

с особым струением воздуха, с солнечным

ярким пятном —

какая-то железная нежность. (Ты это поймёшь потом.)

Ангел песочных часов тебя поднесёт на свет,

спросит брезгливо: «Как это всё понимать?»

Близорукая жизнь наденет очки, чтоб получше

тебя рассмотреть,

дальнозоркая жизнь снимет очки, чтоб поближе

тебя прочитать.

Но сперва ты лежишь, как иероглиф, голенький весь,

сдавленный скобками, толкаясь в свет головой,

врёшь: «Ни один кровавый стакан не опрокину здесь,

ни одну из маленьких букв не унесу с собой».

Гоп, скажет ангел нескучного превращенья,

кисломолочного преображенья,

внутриутробного стихосложенья.

Наклонился над матерью моей, как над колодцем,

а сам то ли морщится, то ли смеётся:

«Я не знаю, чем это кончится, как прервётся,

зато я знаю, что нам остаётся».

О, я тоже знаю, что нам остаётся.