Там, где ты в последний раз стояла на земле

и упала,

высадили тюльпаны

(их, конечно, высадили не в твою честь:

никто не знал, что ты здесь упала,

просто случайность,

но мне она нравится).

Тюльпаны, большие, необычные, китайские,

навороченные,

кивают своими алыми драконьими головами,

говорят: «Хорошо, хорошо,

это май, это труд, это жизнь, это Змей-Горыныч,

это майская культурная революция».

– Субботник-субботник, сколько мне жить?

Воскресник-воскресник, сколько ещё мне маяться?

Субботник цветёт маодзедунскими

фиолетовыми большими цветками,

воскресник цветёт ленинскими ярко-розовыми,

сталинскими тёмно-алыми,

слушают мои мелкобуржуазные речи,

очень этими речами возмущаются.

Но на самом деле речь моя крупная,

персидская, мясистая,

её можно не понимать, её не любить —

но нельзя её избежать:

вот она – во всём воздухе (чуть не сказал: благо)

тут растворённая,

только местами осязаемая – видимо,

предком моим Николаем Альбицким,

священником, жившим когда-то в Юрьеве-Польском,

намоленная, словами о чуде заговорённая,

сиреневая, густомахровая, беловатая, белоснежная —

неизбежная.

Что же ещё я должен сказать?

Все эти люди, которые через меня говорят,

как будто я чревовещатель какой-то

и выступаю в цирке,

принесли сюда ворох своих драгоценных фамилий,

свалили их в кучу:

фамилии перепутались, зацепились,

где «ов» за «ёв»,

где «ин» за «ский»,

ни одна родная не нравится, поэтому я выбрал чужую.

Птичью.

Буду называться – Крыжов —

ников.

Буду Крыжовниковым-Воробьёвским.

Или даже лучше Крыжовниковой Анной —

поэтессой двадцатых годов:

жила себе тихо, писала туманно,

потом её разгромили в общем списке

в РАППовской прессе.

Она совсем приуныла и затаилась.

Пробавлялась заметками, фельетонами,

стихами на всякие важные народные даты.

(Но потом и сам РАПП разгромили,

но это её уже не утешило.)

Вышла замуж. За Н. А. Воробьёвского.

Вот она что писала уже в начале шестидесятых:

«…я бы хотела быть куколкой, прообразом бабочки,

или императорской собачонкой,

какой-нибудь снежно-царской,

сбежавшей в ночь перед их расстрелом,

в июльский рассветный замшевый рай».

Опять приходят Отец и Мать,

говорят: «Просыпайся».

…Там, где в последний раз ты стояла на этой земле

и упала,

высадили тюльпаны,

огромные, замороченные, наглые такие тюльпаны.

Теперь ты сама стоишь

в маленькой картонной урне в углу,

бессрочная вся и просроченная,

не скулишь, не орёшь, не лаешь,

по-китайски не понимаешь,

никому наконец не мешаешь,

вот и мне теперь не мешай.