А вообще не надо никакой ласточки.

Хочу дом из трёх комнат.

Первая – спальня, в которой можно будет

не заправлять кровать.

Вторая – кабинет, где я буду читать

специально приглашённым сумасшедшим

свои потайные книги.

Третья – столовая, где кухарка (она безымянна)

будет подавать обед из трёх блюд,

как в советской столовой,

предварительно выгнав из кабинета всех сумасшедших:

«Кыш, кыш отсюда, проклятые».

Поговорим об обеде:

на первое будет борщ,

на второе – восторг,

а на третье – смерть.

Смерть будет особенно вкусной:

нежные взбитые сливки, белый зефир,

императорский из мандаринов ликёр,

сами, собственно, мандарины,

апельсиновое дерево, жидкий крем

и миндальные хлопья.

(Кухарка-без-имени ставит перед тобой обычный компот,

говорит: «Ешь, что дают».

Вот я и ем.)

Не надо никакой ласточки.

Нужен только огромный смысл.

Знак. Тайный сигнал.

И вот они полетели – сигналы и тайные смыслы:

так влетела однажды ко мне на кухню

в открытую створку безумная птица,

стала метаться, все бокалы на полке побила,

ударилась утробным телом в стекло,

упала на подоконник, опять заметалась,

как будто думала: обо что ей ещё зацепиться,

обо что ей ещё ударяться.

Еле выгнал.

…Кухарка-без-имени приходит к тебе в кабинет,

почему-то в твоём пальто,

тяжело садится и говорит:

Я хочу рассчитаться.

Я не нанималась служить у нормального человека.

Я нанималась служить у взбесившегося старого пня,

который, конечно, расцветает в середине летнего дня

мхом и опятами

(кстати, я и есть эта самая ласточка),

но знает, что такое отчаяние:

смерть будет особенно грязной —

во-первых, она будет долгой, непохожей на птицу,

во-вторых, она будет мучительной, с вскакиваниями и хрипом,

в-третьих, она будет бессмысленной и безлицей.

Я не хочу больше здесь оставаться.

Я, опешив от такой наглости, спрашиваю:

«Алё. Ты, вообще, кто?»

А она отвечает: «Птица в твоём пальто».