1

Английский писатель, поэт, публицист, эссеист Эрик Артур Блэр чрезвычайно известен во всем мире. Правда, больше не под своим именем, а под псевдонимом «Джордж Оруэлл». Но при этом его поклонники, как правило, не подозревают, что Блэр-Оруэлл был чрезвычайно плодовитым автором. Он регулярно публиковал романы, повести, воспоминания, культурологические эссе, не говоря уже о газетной и журнальной публицистике. Его наследие составляет 20 внушительных томов. Однако их содержание начисто забыто даже на его Родине, не говоря уже о других странах. Он так и остался для всех автором всего лишь двух произведений – небольшой повести-сказки «Скотный двор» и развивающего её идеи также не очень объемного романа – «1984».

О литературных достоинствах этого единственного стоящего внимания произведения Оруэлла мне говорить трудно. Вероятно, они есть. Но литературоведы давно уже выяснили, что оно во многом повторяет роман «Мы» Евгения Замятина, который Оруэлл, безусловно, читал. Английский критик Исаак Дейчер утверждал даже, что Оруэлл в «1984» «заимствовал идею, сюжет, главных героев, символику и всю атмосферу» замятинского романа. Но литературные достоинства «1984» – это не то, что превратило скромного английского писателя в кумира миллионов.

«1984» стал политическим памфлетом, который сыграл огромную роль в западной пропаганде в годы «холодной войны». Его с восторгом приняли такие личности, как Черчилль, Бжезинский, Арендт (что Оруэлла, который всю жизнь считал себя социалистом, как минимум должно было насторожить). Этот роман читали по вражеским «радиоголосам», «свободолюбивые» советские интеллигенты привозили его на Родину из заграничных командировок под вторым дном чемодана, его переводили, перепечатывали на машинках и распространяли в самиздате. В определённых кругах им до сих пор принято лишь восхищаться. Всякие попытки подвергнуть его критическому анализу рассматриваются как посягательство на «святыню». Между тем этот роман даже в качестве памфлета вызывает множество вопросов, и один из самых главных касается его адресата.

Сам Джордж Оруэлл был убежден, что его антиутопия направлена против советского социализма. Хотя, между прочим, в тексте романа речь идёт о его Родине – Англии и в неприглядном виде представлен именно английский, а не евразийский социализм. К этому казусу мы ещё вернемся, потому что это – не простая случайность.

Как известно, по своим убеждениям Оруэлл был полутроцкист, полулиберал, искренне ненавидел Сталина, именуя его не иначе как «мерзкий убийца» и даже возмущаясь, как Черчилль мог вступить с ним в союз. При этом Оруэлл был врагом не только Сталина, но и всего советского строя. «Начиная с 1930 года у меня было уже слишком мало аргументов в пользу того, что Советский Союз развивается в направлении того строя, к которому можно было бы применить понятие подлинного социализма…» – писал он.

Намеки на советскую действительность и правда разбросаны по всему роману: Большой (в другом переводе – Старший) Брат изображается как коренастый усатый мужчина, Голдстейн подозрительно похож на Троцкого, Океанией управляет Партия, которая во всяком случае на уровне идео-логии считается рабочей (даже форма партийцев имеет своим прообразом комбинезоны рабочих).

Поэтому идея о том, что «1984» – это роман об СССР, получила широкое распространение, и её бездумно повторяют уже более пятидесяти лет. И никому не приходит в голову задать некоторые резонные, напрашивающиеся вопросы, которые поставили бы под сомнение эту «аксиому».

2

Начнем с того, что сами филологи-специалисты по Оруэллу, к примеру, А. М. Зверев, отмечают: «Оруэлл никогда не был в СССР и должен был полагаться только на чужие свидетельства, чаще всего лишённые необходимой объективности, да на собственный аналитический дар». Да и сам Оруэлл писал: «Я никогда не был в России, и мои знания об этой стране базируются исключительно на чтении книг и газет». Забавно, что при этом Оруэлл заявил однажды: «Вы ничего не узнаете об иностранном государстве, пока сами в нём не поработаете».

Думаю, как раз в этом он совершенно прав. Не может литератор правдиво написать о том, чего не знает, что лично не пережил, не пропустил через себя, не вытерпел, погружаясь в самые мелкие детали, о которых не узнаешь из иностранных газет и журналов. Это непосредственно касается «1984» Оруэлла, и приходится лишь удивляться тому, что до сих пор, кажется, никто не обратил на это внимание.

К примеру, Океанией, изображаемой в романе Оруэлла, правит Старший Брат (в другом переводе – Большой Брат, однако эта несвойственная для русского языка конструкция – явная неудача). Так официально именуется руководитель партии английского социализма, портреты которого висят на каждом доме, слова которого цитируются каждым оратором. Оруэлл наделил Старшего Брата даже чёрными усами, как считают, чтоб придать ему внешнее сходство со Сталиным. В начале романа сказано: «На плакате было изображено громадное, больше метра в ширину, лицо – лицо человека лет сорока пяти, с густыми чёрными усами, грубое, но по-мужски привлекательное». Но, увы, Сталин в СССР именовался «отцом народов», а вовсе не «Старшим Братом». Разница очень существенная, и если Оруэлл её не чувствовал – значит, он не понимал самой экзистенциальной основы русского коммунизма. Старший брат в семье – такой же член семьи, как и другие, лишь наделенный большими полномочиями. Это – первый среди равных, и именно таков западный образ правителя, начиная с феодального средневековья и кончая современными США. Отец же в патриархальной семье – это существо высшее не просто по своим полномочиям, но и по своей природе, отец – породил сыновей, а причина и следствие совпадать не могут. Отца патриархальный дискурс наделяет почти сверхъестественными свойствами. Именно так воспринимал советский человек Сталина. Свидетели эпохи замечают, что в 1953 году, когда сообщили о смерти Сталина, большинство охватила оторопь: подсознательно они не верили, что Сталин может умереть (и нынешние критики Сталина из числа «детей культа личности» сохранили в душе это убеждение и приписывают Сталину ответственность буквально за всё в его правление, то есть тоже наделяют его свойствами сверхъ-естественного, но теперь уже демонического существа). Это Сталину позволительно было называть граждан «Братья и сестры», гражданам в голову бы не пришло ответить ему тем же. В Советском Союзе плакат «Старший брат следит за тобой!» с изображением Сталина обошёлся бы его автору очень дорого. «Отец народов» ни за кем не следил, он, по логике той парадигмы, думал за всех в Кремле…

К тому же Старший Брат у Оруэлла – фактически фикция, он – псевдоним коллективного руководства партии. О‘Брайен – мучитель Смита из Министерства любви говорит ему, что не имеет значения: существует ли Старший Брат на самом деле или нет. Разве можно себе представить, чтобы следователь НКВД в 1937 году заявил, что неважно: существует ли товарищ Сталин или нет? Очевидно, что человек, предполагавший такое, ничего не понимал в сущности модели советского вождизма.

Далее, «пролы» – низшие слои населения в Океании, фабричные и заводские рабочие – изображены в романе как презираемые всеми парии. Оруэлл пишет: «…партия учила, что пролы по своей природе низшие существа, их, как животных, надо держать в повиновении, руководствуясь несколькими простыми правилами…» Пролов у Оруэлла презирает партийная идеология, им не дают образования, даже самого элементарного, начального, они не имеют возможности вступить в Партию и сделать в ней карьеру, им даже не навязывают партийную идеологию. Партия поощряет среди них алкоголизм и азартные игры, разрешает им разводы и разврат, даже выпускает в массовом порядке и распространяет, разумеется, от лица подпольных спекулянтов, порнографическую продукцию. Возлюбленная Уинстона Смита Джулия как раз работала в отделе, который производил порнографическую литературу для пролов.

Всякий, кто хоть понаслышке знает о жизни сталинского СССР, уверенно скажет, что нарисованная картина не имеет ни малейшего отношения к сталинскому социализму. Рабочие в СССР 1930-х – 1950-х не просто имели возможность вступить в партию, они имели преимущества в этом плане. Элита формировалась из бывших пролетариев, и пролетарское происхождение номенклатуры было почти обязательным. И это были не просто лозунги. Даже антисоветски настроенные социологи не отрицают, что сталинская эпоха отличалась необычайно высокой вертикальной социальной мобильностью. Люди из самых низов общества, из рабочих бараков становились партийными, хозяйственными руководителями, приходили в НКВД, делали карьеру в армии.

Именно на 1930-е годы пришлась культурная революция в СССР – кампания по утверждению грамотности среди широких слоев рабочих и крестьян в СССР. Понятно, культурная революция имела помимо прочего своей целью распространение государственной идеологии среди масс (чтоб её воспринимать, нужно было хотя бы научиться читать газеты), но показательно, что советское государство не относилось к пролетариям как к животным, которые не нуждаются в пропаганде, оно стремилось вовлечь их в общественно-политическую жизнь. Наконец, советское государство нещадно боролось с порнографией и развратом, пьянством и кутежом, особенно в среде пролетариев, которые благодаря специфике официальной идеологии должны были выглядеть как образцы людей новой формации. И именно на сталинские 1930-е годы пришлось ужесточение курса партии по этому вопросу: если в 1920-е годы на волне революционного нигилизма ещё провозглашались сексуальные свободы, то 1930-е годы – эпоха стабилизации советского государства прошла под знаком укрепления семейных ценностей, запрета сексуальной распущенности, извращений, борьбы за трезвый образ жизни. Даже самым оголтелым антисоветчикам не пришло бы в голову обвинять режим Сталина в том, что он якобы производил порнографию промышленным способом и распространял среди фабричных рабочих, настолько это диссонирует с самим духом сталинской эпохи – духом романтики строек, покорения Арктики, героизма в борьбе с внешними и внутренними врагами, пропаганды аскетизма и целомудрия в быту. Приходится только удивляться тому, что почитатели Оруэлла не заметили, что он приписывает сталинскому социализму такую нелепость.

3

С другой стороны, такой же нелепостью является оруэлловское описание жизни элиты – членов Партии. Партия эта у Оруэлла представляет род аристократии. Поскольку пролам в неё путь закрыт, то кадровый состав партии, очевидно, пополняется за счёт детей членов партии. Как это диссонирует со сталинской партией большевиков! Родственные связи среди партийного начальства тогда, если и встречались, естественно, никоим образом не приветствовались. Партия боролась с «кумовством» и семейным протекционизмом. Большевистская партия, в отличие от Партии оруэлловской Океании, как уже говорилось, черпала новые кадры снизу, из среды рабочих (при этом представители интеллигенции иногда даже обижались, что им предпочитают простых «работяг»).

Далее, члены внутренней Партии имеют рабов – «слуг в белых пиджаках». Так, у О‘Брайена есть азиатский слуга Мартин. Причём О‘Брайен так и именует его без всякого стеснения – «слуга»; когда он пригласил Смита в свой дом, он сказал, что книгу ему отдаст «его слуга». Многие из членов внутренней Партии имеют личные машины и даже вертолёты. И это выглядит крайне неправдоподобно, если это – пародия на сталинскую Россию. Конечно, представители высшей номенклатуры партии жили комфортнее простонародья. Но и здесь не стоит впадать в преувеличения. До 1932 года существовал партмаксимум: зарплата ответработников не могла быть больше 150 % от уровня средней зарплаты в подконтрольных им учреждениях. Но и после этого она не была супервысокой. По данным историка В. Н. Мамяченкова, зарплата секретаря обкома в 1951 году в Свердловской области составляла 1800–2000 дореформенных рублей, а технолога завода – около 1500, рабочего – около 1000. Правда, были доплаты и премии, которые могли увеличить зарплату секретаря в иной месяц вдвое и выше, но личных вертолётов и самолётов они себе не покупали (да их и не продавали в СССР в частные руки). К тому же партсекретари не были самыми высокооплачиваемыми работниками – завкафедрой истории партии в Высшей партшколе при том же Свердловском обкоме получал 6000 рублей в месяц!

Более того, всё, чем пользовались партначальники: просторные квартиры в центре, дачи, автомобили, на которых их возили на работу, им не принадлежало. Всё это было собственностью государства, и всего этого они лишались, если теряли должности. В СССР всё обстояло не столько по Оруэллу, сколько по Платону, в идеальном государстве которого высшее сословие – стражи сами ничего не имеют и находятся на полном содержании государства.

Наиболее странной является идеология Партии ангсоца у Оруэлла. Она откровенно противоположна ценностям европейского Просвещения (а значит, и ценностям таких феноменов Просвещения, как социализм и коммунизм). Просвещение, начиная с эпохи энциклопедистов, превозносит свободу, разум, научно-технический прогресс, мир и гармонию между людьми. Возможно, не везде и не всегда адептам идеологий Просвещения удавалось воплотить в жизнь эти лозунги, более того, иногда на практике получалось даже нечто иное – в этом диалектика жизни! – но сомневаться в том, что левые революционеры и реформаторы искренне желали того, что провозглашали, не приходится. Во всяком случае, совершенно немыслимо, чтоб в СССР, на официальном уровне, то есть на уровне лозунгов Партии, которые висят в виде растяжек на улицах каждого города, восславлялись незнание, рабство и война. Превознесение иррациональных мотивов в противовес разуму, культ войны, критика эмансипации – всё это прерогатива концептов Контр-Просвещения – фашизма, национал-социализма, гвардизма, фалангизма…

Да и политика советского государства, как я уже говорил, была иной – она была направлена на распространение грамотности, создание всеобщей системы начального и среднего образования, поддержку вузов, науки.

Наконец, в Океании Оруэлла социалистическая Партия… проповедует философию субъективного идеализма. Вот разъяснение этой философии из выдуманной книги Эммануила Голдстейна «Теория и практика олигархического коллективизма»: «Изменчивость прошлого – главный догмат ангсоца. Утверждается, что события прошлого объективно не существуют, а сохраняются только в письменных документах и в человеческих воспоминаниях… А поскольку партия полностью распоряжается документами и умами своих членов, прошлое таково, каким его желает сделать партия…» В том же самом пытается убедить Смита О‘Брайен во время допроса в застенках Министерства любви. Он даже открывает название этой «партийной философии» – коллективный солипсизм.

Перед нами доведённый до пародии субъективный идеализм – философия, заявляющая, что все вещи, весь мир, открывающийся нам через чувства – лишь порождение нашего сознания. Такой философии отчасти придерживался А. А. Богданов, которого нещадно критиковал В. И. Ленин, и эта критика стала мейнстримом официальной советской философии – марксизма-ленинизма.

Итак, так же, как в случае с пролами, изображение Партии и партийцев в романе Оруэлла не просто не похоже на реалии сталинского Советского Союза, оно вопиюще противоречит им.

Советские коммунисты не считали себя представителями высшей расы, противостоящей «полуживотным-пролетариям». Советские коммунисты не имели азиатских рабов, машины и вертолёты. Партия большевиков не прославляла невежество, рабство и войну, а следователя НВКД, который бы заявил, что всё – от фотографии Зиновьева до самого товарища Сталина – существует лишь в коллективном разуме Партии, отправили бы в «психиатричку».

Вместе с тем страна, пародией на которую является оруэлловская Океания – с отношением к простонародью как к животным, с азиатскими слугами у наследственной элиты, с развитыми традициями философии субъективного идеализма, – существовала. Но это – не Советский Союз Сталина. Это – Британская империя второй половины XIX – первой половины ХХ века. Родина писателя Джорджа Оруэлла.

4

Оруэлл, желая гротескно изобразить сталинскую Россию, которую он совсем не знал, наделил это изображение чертами той самой Британии, которую знал очень хорошо. Причём он сделал это бессознательно. Общество агнсоца – это пародия не на Россию, а на Британию 1940-х. Ею правила узкая наследственная элита – аристократия и крупная буржуазия. Выходцы из народа до 1940-х годов не имели возможности подняться на верх общества, были лишены элементарного – нормальной медицинской помощи, отпусков, больничных, страховки. И это – в метрополии, о населении колоний говорить и вовсе не приходилось… Тем из них, кто смог стать слугой у богатого лондонского аристократа, ещё повезло (кстати, азиат Мартин, служащий у высокопоставленного политика О‘Брайена, – это обычное явление именно для английского общества).

Асексуальность Партии – это указание на викторианские ханжеские нравы элиты Британии. Даже философия О‘Брайена – коллективный солипсизм – сугубо британская философия, она имеет множество представителей на Британских островах: Джордж Беркли, Дэвид Юм. Мысль о том, что мир – это порождение создания человека, столь же абсурдна для русского и советского философа, сколько и естественна и привычна для британского интеллектуала.

Даже столь большое внимание, которое Партия Океании уделяла преобразованию языка (по Оруэллу, Партия надеется полностью победить инакомыслие, создав язык полнейшей преданности – новояз), вполне согласуется с традициями британской мысли, как известно, склонной к анализу языка и считающей, что язык не отражает, а порождает мир.

Но критично настроенный читатель может воскликнуть: при чём здесь социализм? Британия – страна классического капитализма, на что указывал ещё Маркс. Индивидуализм, потребность в политических свободах, уважение к частной собственности у англичан «в крови», и собственно, сам Оруэлл изображает в романе именно типичного англичанина (недаром его зовут как Черчилля – Уинстон, а фамилия у него – одна из самых распространенных в Англии – Смит), который чувствует себя крайне неуютно в мире победившего коллективизма. И здесь нас ждет ещё одно открытие.

Мало кто (естественно, кроме историков Англии соответствующего периода) знает, что в Великобритании 1940-х годов действительно происходили радикальные антикапиталистические преобразования. Как раз в то время, когда Оруэлл сочинял свой памфлет, страна и вправду стояла на пороге не гротескного, а самого настоящего, хотя и своеобразного английского социализма.

Началось все, как водится, в годы войны. Война вообще заставляет все, даже самые разбуржуазные государства, на время забыть о либеральных мифах и перейти к планированию в экономике. Прежде всего, перейти к плановым, то есть социалистическим формам распределения. В России, например, тоже продразверстку и твёрдые цены на хлеб придумали не большевики, их ввел в разгар Первой мировой царь Николай Второй. Но вернёмся к Великобритании. В 1940 году она оказалась отрезанной от своих колоний из-за немецкой морской и авиационной блокады. Страну стало лихорадить вследствие нехватки продуктов питания (до войны Британия импортировала 2/3 продовольствия). И в Британии вводят «нормирование потребления». Правительство запрещает свободную торговлю. Все британцы, начиная с членов королевской семьи и кончая бездомными, получают карточки (ration book). По ним можно было купить в государственных магазинах по фиксированной низкой цене небольшие пайки самого необходимого – хлеб, маргарин, мясо, яйца, сахар. В одни руки на неделю выдавали 1 фунт бекона, 2 фунта сахара, 5 фунтов мяса. Граждан разделили на несколько категорий. На усиленное питание могли рассчитывать рабочие оборонных предприятий, шахтеры, докеры (для них открывались специальные столовые класса А), а также больные, беременные женщины и дети (так, право на покупку апельсинов имели только семьи, где были дети). Были созданы специальные дешёвые «Британские рестораны», где кормили бедных, бездомных и всех, кто работал на армию (а бездомных стало очень много после немецких бомбардировок Лондона). Разумеется, сразу возник «чёрный рынок», но государство с ним нещадно боролось: сначала за спекуляцию сажали в тюрьму на 3 месяца, к концу войны срок достиг 3 лет. Богатые боялись показать своё богатство: из-за стихийных возмущений малоимущих горожан в элитных ресторанах ограничили выдачу блюд тремя, причём каждое должно было быть не дороже 5 шиллингов. Даже король получал карточки и по телевизору демонстрировали, как он и его семья едят пайки, но не с простых тарелок, а с золотой посуды Букингемского дворца.

Нормировали и непродовольственную продукцию: на человека полагалась одна смена одежды в год, четыре куска мыла в месяц.

Разумеется, это было немного. Но как ни парадоксально, это было больше, чем имели очень и очень многие неимущие в довоенные мирные годы. О положении беднейших слоев населения в Англии XIX века очень красочно писали многие – от Чарльза Диккенса до Фридриха Энгельса. В начале ХХ века в их жизни мало что изменилось, а великая депрессия 1930-х превратила их и вовсе в нищих. В страшные, полные трагедий и лишений военные годы простой английский рабочий или батрак получил твёрдый кусок хлеба, твёрдое рабочее место (в рамках военной программы правительство национализировало множество предприятий и открыло тысячи вакансий). Английский бедняк, конечно, не отъелся, но мог уже не бояться голодной смерти и полуголодного прозябания. Как пишет Г. Александров в книге «Монархия и социализм», количество самоубийств уменьшилось на 25 % (а ведь именно самоубийства среди безработных были бичом в годы великой депрессии). Детская смертность в военные годы уменьшилась на 10 % (продуктовые карточки обеспечили питание всех детей, включая детей неимущих граждан, которые раньше частенько недоедали).

Кроме того, в определённой мере было удовлетворено чувство социальной справедливости у английского бедняка: он видел, что и богатые волей-неволей разделяют лишения простого народа (кстати, согласно данным социологов, благосостояние богатейших слоев Англии в военные годы упало, а вот беднейших – выросло). На каждом шагу в Лондоне висели плакаты: «Нормирование потребления – это справедливая доля для каждого», и рабочий, который утром шагал на оборонный завод, предвкушая сытный завтрак в столовой категории А, читал эти слова, в душе торжествуя. «Военный социализм» 1940–1945 годов стал временем, о котором простые англичане потом будут вспоминать с тоской.

Это предопределило катастрофический провал консерваторов во главе с Черчиллем на парламентских выборах 1945 года. Консерваторы даже не выдвинули продуманной программы, им казалось, что «премьер Победы» Уинстон Черчилль и так обеспечит им большинство в парламенте. Тот самый тучный богатей и кумир богатеев Черчилль, который презрительно отзывался о социализме: «Врождённое достоинство социализма – равное распределение нищеты». А народ взял и проголосовал за лейбористов с Климентом Эттли во главе. Тем самым Эттли, который заявил, что лейбористы продолжат реформы, ущемляющие интересы богатеев и капиталистов, и если народ их выберет, они создадут из капиталистической Британской империи «Британское Социалистическое Содружество Наций». Причём, придя к власти, они стали выполнять своё обещание. Уже в 1946 году они национализировали Банк Англии, угледобывающую промышленность (которая в те времена играла ту же роль, что сейчас играет нефтедобывающая). Доходы от угледобычи потекли не в карманы угольных олигархов (которые, правда, получили от государства выкуп за свои предприятия), а в бюджет государства. В 1947 году государство выкупило железные дороги и электроэнергетику, ещё через год – газовую промышленность, водный транспорт, значительную часть автомобильных дорог. В том же 1947 году был создан Консультативный совет экономического планирования – «английский Госплан». В бюджете появились деньги на социальные программы. В 1946 году в Великобритании впервые за всю историю существования страны появилось бесплатное, всеобщее, доступное даже беднякам, государственное здравоохранение. Невиданное дело – простой рабочий, малоимущий горожанин, крестьянин, заболев, мог прийти в клинику, и врач лечил его бесплатно, потому что получал за это зарплату от государства! Представители английского простонародья, которые раньше могли рассчитывать лишь на врачей-филантропов, воспринимали это как чудо (вспомним, что в своё время у лондонского малоимущего эмигранта Карла Маркса умер от туберкулёза восьмилетний сын Эдгар, потому что у семьи не было денег на врачей и лекарства). С 1948 года стали выплачиваться пособия по безработице, больничные, появились оплачиваемые отпуска, пособия при рождении ребенка, государственные пенсии по старости. Сократилась безработица. В промышленности появились 2 миллиона новых рабочих мест, которые заняли вернувшиеся из армии мужчины. Были построены более 800 тысяч новых домов для жертв бомбардировок и жителей трущоб.

Популярность Эттли зашкаливала. Зато крупная буржуазия и её политические ставленники – консерваторы скрипели зубами от злости. Черчилль бесновался, выступая с гневными речами. Он назвал Эттли «английским Сталиным», заявлял, что лейбористы начали с того, что вынудили «эффективных собственников» продать их предприятия государству, а закончат тем, что создадут политическую полицию вроде гестапо или НКВД.

5

И вот в это время на книжном рынке Великобритании появляется памфлет Джорджа Оруэлла «1984». В нём в самых чёрных красках изображается английский социализм и даже «английский Сталин», который называется Большим Братом. Кстати, Эттли внешне был похож на Сталина: те же грубоватые мужские черты лица, та же трубка, поэтому англичане, читая роман Оруэлла, обязательно вспоминали и лидера лейбористов.

Оруэлл издевательски изображал нормирование потребления (страна находилась в кризисе и после войны, и лейбористы вынуждены были сохранить карточную систему до начала 1950-х годов). Все эти реалии того времени – плохие сигареты, которые высыпаются, когда их закуриваешь, скверный джин по талонам – были предметом для насмешек у богатеев, которых просто бесил запрет на свободную торговлю. Всё это Оруэлл перетащил в свой пасквиль для изображения «английского социализма».

Оруэлл собрал в своей книге все реальные и мнимые недостатки социализма (сильно преувеличив реальные) и обошел молчанием все его достоинства (а ведь есть диалектика достоинств и недостатков любого общества, и её нужно понимать). К примеру, там нет ни слова о бесплатном образовании и о бесплатном здравоохранении. Наоборот, Оруэлл клевещет на социализм, у него в романе социалистическая партия никак не заботится о пролах, то есть о рабочих, предоставляя им жить как животным. В целом ангсоц показан глазами обеспеченного лондонца, который, получая продукты по карточкам, вздыхает об ушедшем «жирном» капитализме. И это писал человек, который искренне считал себя защитником бедных, социалистом!

Ленин называл небезызвестного теоретика перманентной революции Иудушкой Троцким. У английских социалистов был свой Иудушка – Оруэлл.

Он был Иудушкой и в прямом, и в переносном смысле. Не так давно, когда в Англии готовили материалы для 20-томного собрания сочинений писателя, вдруг обнаружился весьма пикантный факт. Обличитель «тоталитарных режимов, стоящих на доносительстве» сам был… тайным осведомителем в годы антикоммунистической истерии. В конце 1940-х он по просьбе английского «Секретного отдела информационных исследований» добровольно составлял списки тех культурных деятелей, которых подозревал в симпатии к коммунистам и СССР. Он предоставил отделу список из 130 фамилий, куда включил Чарльза Чаплина, Джона Стейнбека, Поля Робсона, Бернарда Шоу. В частности, про Шоу он написал, что тот «занимает явно прорусскую позицию по всем основным вопросам».

Но если бы Оруэлл остался обычным полицейским осведомителем, это было бы полбеды. Ослепленный ненавистью к реальному социализму и советской России, он сумел в своём романе собрать в фокусе все страхи английской буржуазии, усилить их и навязать общественному сознанию Англии, да и всего Запада. Это он сделал так, что простые рабочие и служащие, получившие образование в рамках социалистических реформ, прочитав его книжку, стали связывать социализм не с гарантированным куском хлеба с маслом, не со всеобщей государственной страховкой, не с бесплатной бюджетной, общедоступной медициной, а с нищетой, страхом, преследованиями инакомыслящих и вечной войной. Человек, который гордился тем, что голосует за лейбористов (которые тогда ещё по праву несли имя Партии Труда), помог консерваторам навязать гражданам Великобритании бредовое убеждение в том, что социализм якобы начнет с национализации предприятий, а закончит гестапо и НКВД. Конечно, вина лежит не на одном Оруэлле. Лейбористы сами скоро изменили программе радикального социализма и попытались ввести отчасти платное здравоохранение, приватизировать некоторые производства. Кроме того, потерявшая империю Великобритания вынуждена была подчиняться диктату Америки, а уж американцам очень не нравились социалистические преобразования в бывшей метрополии. Наконец, на руку консерваторам сыграли объективные трудности переходного периода. Как бы то ни было, Джордж Оруэлл сыграл свою роль в том, что к власти после 20-летней борьбы тори и вигов надолго пришли консерваторы во главе с Тэтчер и уничтожили почти все завоевания «социалистической пятилетки». Простые англичане, из среды которых, кстати, вышла и сама Тэтчер, лишились социальных льгот и гарантированной работы (так бывает всегда: правые, выбравшиеся из низов общества в верхи, становятся куда более жестокими к своим бывшим собратьям по несчастью, чем те, кого родили на пуховых перинах роскошных особняков).

Затем книга Оруэлла сыграла свою роль и в разрушении советского социализма. В годы перестройки нас пугали страшилками из «1984» и представляли как образец Запад с его «государством общего благосостояния». Нам, конечно, не говорили, что оно возникло на Западе только после Второй мировой войны в ходе социалистических реформ, которые произвели пришедшие к власти левые (они пришли к власти не только в Англии, но и во Франции, в Италии, а в таких странах, как Норвегия и Швеция, они от власти и не уходили). При этом нас убеждали, что это и есть настоящий капитализм и ради этого мы должны разрушить свой социализм. Наивный советский гражданин поддался этой наглой лжи и получил власть неолиберального Big Brother…

Что ж, пришло время осознать этот обман и отнестись должным образом к Иудушке Оруэллу и его лживому роману, не имеющему прямого отношения к советской цивилизации.