Несколько лет назад на российские телеэкраны вышел сериал «Зулейха открывает глаза». Он заставил российских любителей кино и литературы снова заговорить о романе Гузели Яхиной, который был опубликован в 2015 году и лёг в основу сюжета телесериала. Разговор получился, как и следовало ожидать, эмоциональный и большей частью бесплодный. Однако тема настолько важна, что к ней обязательно нужно вернуться. Понимать своё прошлое необходимо, чтобы разобраться в настоящем.
Отзывы были противоположные – от выражений восторга до проклятий и даже оскорблений. Это понятно, роман не рядовой, написан на непростую тему – 1930-е годы, раскулачивание, да ещё на фоне отношений русских и татар, можно было ожидать такую разноголосицу. Удивляет другое – насколько трафаретно восприняло роман (и сериал) политизированное большинство, причём независимо от партийной принадлежности. Одни кричали, что это блестящий памфлет, обличающий «людоедскую политику Сталина». Другие отвечали – это возмутительный пасквиль на прекрасную эпоху первых пятилеток, создания социалистической деревни, культурной революции… Отчасти в этом виноваты и создатели сериала, которые превратили в антисталинский лубок экзистенциальное произведение Яхиной, которое вообще-то называется «Зулейха открывает глаза», а не «Сталин убивает крестьян»… Сама автор, кстати, вежливо предупреждала своих не очень понятливых доброхотов: «Я хотела донести мысль о том, что даже в очень большом горе может быть спрятано зерно будущего счастья. <…> По большому счёту это книга о преодолении мифологического сознания»[7]. Но похоже такие персонажи, как Чулпан Хаматова (исполнитель главной роли в сериале), сказавшая, что ненавидит праздник Победы, потому что это трагедия русского и немецкого народов[8], неспособны понять это. Они лишены того органа, который позволяет чувствовать диалектическую сложность правды жизни. Ненавидя «ежовских костоломов», они превратились в их точные подобия и на всё смотрят лишь с точки зрения политики… Тот следователь, который бил Заболоцкого, вероятно, тоже искренне думал, что причудливые персонажи поэта-обериута – всего лишь намеки на тех или иных политиков.
Не будем им уподобляться. Зададим себе простой вопрос: почему роман называется «Зулейха открывает глаза»? (эта фраза повторяется в тексте как рефрен несколько раз – сперва в самом начале, когда речь идёт о деревенской жизни Зулейхи, а потом – в конце, когда в Сибири она уже стала совсем другим человеком). Очевидно, перед нами иносказание. Для того, чтобы открыть глаза, Зулейха должна была жить с закрытыми глазами, а потом, в результате тех событий, что описаны в романе, она стала видеть мир… Кем же была Зулейха в начале романа?
Забитой, покорной женой своего супруга Муртазы – жёсткого деревенского кулака, который её бил и насиловал. Уже отсюда, кстати, видно, как далека Яхина от наших антисоветских обличителей коллективизации, рисующих кулаков «справными добрыми хозяевами» и прекрасными людьми. Кулак Муртаза мало что бьёт жену и держит её в «черном теле», заставляя её спать на сундуке и превратив в золотаря при своей полусумасшедшей матери! Он ещё и прячет зерно от властей на кладбище… в могилах своих умерших дочерей, прикопав туда гроб с зерном! Не боится Муртаза ни Бога, ни кладбищенских духов, а всё потому что он сам – живой мертвец, упырь, как и полагается любимому сынку своей матери Упырихи, которая во время голода конца XIX века, когда Муртаза был грудным младенцем[9], уморила своих девятерых маленьких детишек ради любимого упырёнка Муртазы (на деревне сплетничали, что она, чтоб выжить и иметь молоко, ещё и съела их тела – старуха так фальшиво этим возмущается, что видно: слухи правдивые).
Жестоковыйный злодей, выросший на крови своих невинных братьев – вот образ кулака, который предлагает Гузель Яхина! Как тут не вспомнить, что русские крестьяне тоже называли своих кулаков «кровопийцами», то есть вампирами-упырями.
Муртаза перед угрозой потерять обожаемую собственность («Моё!» – нутряно вопит он) жестоко убивает беззащитное животное, их единственную корову, кроша её ещё живую, только оглушённую – топором (корову, кстати, зовут Кубелек – бабочка. Забрызганный кровью Упырь, зарубающий топором бабочку – да это ведь губитель души – душегуб!). Он пытается отравить коня – причём руками жены, которой подсовывает отравленный сахар (жену схватят – не жалко, они с матерью уже сговорились, что он заведёт другую семью после смерти Зулейхи). Да и погибает Муртаза не «безвинной овечкой», а потому что бросается с топором на представителей власти – такого пристрелили бы на месте в любой самой демократической стране мира!
Но вернемся к Зулейхе. Над ней издевался Муртаза, издевалась его мать Упыриха, убийца своих детей. Чего стоит эпизод, где она просит невестку сильнее попарить её в бане, а потом обвиняет в избиении и провоцирует сына на жестокое наказание, которое закончилось изнасилованием. Тот факт, что Зулейха из-за своей забитости ещё и хвалит мужа (мол, не сильно бьёт, а мог бы и вовсе убить или бросить в лесу!), только подчёркивает бесчеловечность происходящего.
И дальнейшая её судьба в этой семейке была столь же легко предсказуема, сколь и печальна. Независимо от того, что бы с ней ни произошло – то ли умерла бы от побоев, то ли дожила бы до старости и, возможно, превратилась в такую же Упыриху при своём сыне Юзуфе – Зулейха так бы и «не открыла глаза», так бы и не осознала себя личностью, достойной любви и свободы (не в либеральном, политическом, а в экзистенциальном смысле). Любая попытка открыть глаза, почувствовать себя человеком разом погубила бы её.
Между прочим, в классической русской литературе есть точное соответствие этому сюжету Яхиной – это драма Катерины в «Грозе» Островского. У бедной Катерины была своя Упыриха – свекровь Кабаниха и свой Муртаза, хоть и, скорее, малахольный, чем грозный, но от этого не менее, а даже более, как-то иезуитски жестокий – Тихон. Катерина попыталась найти отдушину в любви – и погибла.
Островский тоже рисует разложившееся традиционное общество, которое уже утеряло все свои светлые стороны – искреннюю религиозность, уют родственной близости, тепло круговой взаимопомощи. При этом его тёмные стороны выросли до чудовищных размеров. Нарождающаяся индивидуальность, личность, задыхается в этом затхлом умирающем мирке, она обречена на гибель, даже бунт её бессмыслен.
Таким мирком была русская провинция XIX века и татарская (да и русская!) деревня начала ХХ века. И, как я уже говорил, печальная доля ждала Зулейху – либо смерть физическая, от побоев, либо смерть духовная, превращение в Упыриху. Упыриха ведь тоже не всегда была такой, в конце романа выясняется, что в молодости свекровь Зулейхи (по характеру больше похожая не на свою невесту, а на Катерину Островского – по-своему сильная, задиравшая своего слабовольного мужа и терпевшая от него побои) тоже бунтовала. У неё была несчастная любовь и она сбегала в священный лес-урман – «смерти искать».
Но в судьбу Зулейхи властно ворвалась Советская власть, которая искореняла старый быт и строила новую жизнь, которая производила модернизацию. Спору нет, она делала это жестоко, так что жизни отдельных людей гнулись и ломались, как щепки под железным колесом (а где модернизация происходила безболезненно? – наши вздыхатели по всему западному пусть почитают романы Диккенса, описывающие эпоху модернизации в Англии!). Но эта жестокость несла с собой зёрна добра – иногда бессознательно, а иногда и сознательно, как это всегда бывает в нашем подлунном мире, где добро перемешано со злом.
Советская власть разрушила традиции крестьянской общины, она боролась с религией. В этом большая трагедия, потому что речь идёт о сломе вековых устоев, в которые люди вросли мясом и плотью. Вместе с тем община уже разлагалась, а что касается религии, то роман о Зулейхе показывает, что в качестве живой веры к этому времени сохранились в основном языческие суеверия. Формально Зулейха – мусульманка, но ни разу в ходе повествования не читает намаз, в мечети бывает лишь дважды в году, зато постоянно приносит жертвы духам околицы, дома и бани. Бог для неё – не милосердный Творец, а аналог античного рока, который не знает добра и зла и безжалостно убивает одного за другим её маленьких дочек (да и сына бы добил, но нет ему права заглянуть в сибирский Семрук, где живут посланные на страдания и на рабство, но всё равно по сути – весёлые и свободные люди!). Даже красноармейцы, зайдя в дом Зулейхи в Юлбаше, плюются: «язычники!» О таком же фольклорном характере православия большинства русских крестьян начала ХХ века хорошо свидетельствуют революционные поэмы Есенина, где герой молится… корове.
Но она же – Советская власть, уничтожив общину и религию, принесла в деревню электрический свет, грамоту, детсады и школы, больницы и элементарную гигиену. Она же оторвала людей от идола рода и открыла для них возможность стать личностями. Причём это касается даже тех, кто от неё пострадал, как Зулейха и её сотоварищи по «сибирскому аду». У Зулейхи убили мужа, её арестовали, услали в Сибирь. Но итогом страданий Зулейхи в Сибири стало её раскрытие как женщины, как личности в любви к Игнатову, превращение её «из забитой женщины в человека», как сказала сама Яхина в интервью, которое я уже цитировал. Итогом стала возможность для её сына Юзуфа поехать в училище в Ленинграде и стать известным художником (без советской модернизации, кстати, это было бы невозможным ещё и потому, что в рамках дореволюционной, татарско-мусульманской культуры человек с талантом художника не мог бы раскрыть своё дарование).
То же самое и с другими персонажами романа, только у них эта диалектика исторического добра и зла, преломившаяся в их судьбах, к сожалению, лишь намечена. Так, профессор Вольф Карлович Лейбе, попав в Сибирь, избавляется от удобного кокона «добровольного безумия», в котором он прожил 10 лет и жил бы до самой смерти, если бы в его судьбу не вторглась подлость домработницы Груни, решившей расширить свою жилплощадь при помощи ложного доноса в ОГПУ. В Сибири доктор стряхнул с себя «яйцо безумия» (как он сам это называл) и снова начинает служить людям, спасая их жизни. Так, без Лейбе, очевидно, умерла бы при родах и сама Зулейха, и это понимают все в поселке (да, собственно, и нет в поселке человека, который не прошёл бы через лазарет Вольфа Карловича).
Это же касается ленинградского художника Иконникова, у которого был талант, но он жил как приспособленец, лепил бюсты Сталина и других партийных вождей, топил свою жизнь в пьяном разгуле. И так бы и дальше «лепил усатые бюсты» (как говорят ему товарищи по страданиям), если бы не несправедливое, безвинное наказание, которое не просто делает его настоящим художником (у него даже была «настоящая выставка» – с пейзажами Парижа и Петербурга и с самыми интеллигентными посетителями!), но и превращает в учителя другого настоящего художника – Юзуфа.
Это не значит, конечно, что преследования безвинных, беспорядочный террор, подлость доносчиков хороши. Это значит лишь, что, как верно заметил Михаил Лифшиц, в истории всегда есть два пути развития событий: светлый и тёмный, и тёмный, при всех издержках, тоже по-своему ведёт к искомой цели и несёт в себе искажённую правду (не лишне вспомнить, что Лифшиц потому критиковал и сталинистов, и антисталинистов, что видел в сталинизме именно такой тёмный, но диалектически сложный путь развития советского общества).
Автор тоже говорит об этом, но, похоже, сама до конца не понимая того, что ею сказано как художником, а не как человеком. Здесь творческий дух писательницы оказался выше её личных либеральных и антисоветских стереотипов, что выказывает её явную талантливость, ведь только талант дышит где хочет, даже в уме мелко философствующего либерала… Тут вспоминается противостояние Толстого-художника и Толстого-публициста и философа при всей несопоставимости дарований русского классика и Яхиной.
Я говорил о том, что сама Яхина увидела в своём романе преодоление мифологического сознания. На первый взгляд это действительно так. В начале романа Зулейха живёт в мире мифологическом – рядом с Убылы карчык (Упырихой), Иясе (домовым), Басу капка иясе (духом околицы) Шурале (лешим)[10]. Она подаёт жертвы и домовому, и баннику, и духу околицы, боится Упырихи (которая, кстати, видит вещие сны), постоянно молится Всевышнему (не столько Богу монотеизма, сколько, как я уже говорил – слепому року). В этом мире по замыслу автора всё перевёрнуто, даже лошадь зовут Соловей (Сандугач), а корову – Бабочка (Кюбелек) (как не вспомнить Маркса с его «камерой обскурой» и «ложным сознанием»!). Живя в этом мире, Зулейха не верит, что «есть в этом мире места, куда не проникает взор Аллаха» (этот недоумённый вопрос она задает мужу в лесу в начале).
В течение трагичных, тяжелых, роковых в античном смысле, и поэтому по-своему необходимых событий романа происходит веберовское расколдовывание мира. Она оказывается в мире ХХ века, где вроде бы ничего и никого выше этого мира нет. В нём есть дом на колесах, вагон, но у этого дома нет своего домового, есть лес, в котором охотится Зулейха, но у этого леса тоже нет своего духа, которому нужно подносить жертвы. Скорее, сама Зулейха – здесь госпожа леса, она превратилась в Сибири в искусного охотника, понимающего каж-дое движение зверя (хотя в деревне даже боялась взглянуть в сторону урмана!). И в этом расколдованном мире Зулейха, как замечает автор, если и не обретает счастье, то впервые чувствует, что ей хорошо, спокойно. Её оторвали от родного дома, её окружают чужие люди, но ей впервые хорошо. Ей не так больно дышать – как сообщает нам последняя фраза романа.
Но, может быть, это только автору-человеку – либералу и западнику по убеждениям (в число которых входит, как известно, агностицизм), кажется, что радость Зулейхи – от Богооставленности этого мира? А автор, живущий в тексте как его демиург, считает иначе. В конце романа есть место, где к Зулейхе, которая от голода потеряла молоко и не знает, как спасти младенца Юзуфа, является в бреду её свекровь Упыриха и с укоризной говорит: «А я своего ребенка накормила». Она намекает на то, что во время такого же голода она уморила других своих детей ради любимого сына Муртазы и даже ела их плоть и пила кровь, чтоб появилось молоко. Упыриха искушает Зулейху: напои ребенка кровью (правда, тогда ясно: Юзуф станет вторым Муртазой). И Зулейха действительно спасает ребенка, поя его кровью, но своей. То есть ради спасения безвинной души она приносит в жертву не своих детей, а саму себя. Перед нами противоположность языческого сознания и христианского…
А. Ф. Лосев писал, что немифологического общества не существует, потому что личность не может не воспринимать мир через призму мифа. Но мифологии бывают относительные и абсолютная, и если разрушить относительные мифологии, то перед нами встанет Абсолютный Миф. Поэтому и из зла может родиться добро, ведь в этом мире нет чистого зла, в нём на дне проглядывает искаженный образ добра, и даже безбожное стремление к справедливости и общему благу ведёт, пусть и извилистыми путями, к Богу.
Но вернёмся к советской теме. Теперь понятно, что приклеить к этому роману ярлык антисоветского мог только тот, кто ничего в нём не понял (а может, даже не читал, как известный блогер Варламов, который в своём ЖЖ заявил, что роман не читал и фильм не смотрел, но раз они антисталинские – приветствует). Ведь Советская власть во всей её противоречивости и сложности для Зулейхи воплотилась в образе красноармейца Игнатова – смелого, безжалостного к врагам, в чём-то наивного, в чём-то запутавшегося, но доброго человека, с большим сердцем, с верой в справедливость, увы, не оправдавшейся в его жизни. Игнатов – это человек, который убил мужа Зулейхи, отца её умерших дочек и выжившего сына. Зулейха страдает от того, что полюбила убийцу мужа, что тает как мёд, когда его видит. И муж, даже после смерти, винит и не отпускает её – медведь, который помешал любви Зулейхи и Игнатова и который чуть не сгубил Юзуфа – это ведь явление в зверином образе упыря Муртазы. Показательно, что, когда Зулейха и Юзуф бегут из Семрука, близ околицы валяется расколовшийся череп того медведя, в котором птичье гнездо с двумя птенцами.
Но Игнатов – это и человек, который освободил её от упыря Муртазы и свекрови Упырихи. Недаром же отряд Игнатова, едущий навстречу Муртазе и несущий ему гибель, поёт: «…добьемся мы освобожденья своею собственной рукой», и Зулейха, понимая смысл незнакомой ей песни, думает: «Слова-то какие хорошие – про свободу!» Недаром красноармейцы, ещё не заподозрившие в Зулейхе жену кулака, весело окликают её: «Зеленоглазая!» и у неё ёкает сердце: никто никогда, кроме отца в детстве, её так не называл…
Игнатов – человек, который угнал Зулейху в Сибирь, но он и человек, который спас ей жизнь, вырвав её из лап следователя-костолома, вытащив тонущую Зулейху за косы из реки, приставив её в поселке к кухне, что позволило выжить ей самой и сыну.
Наконец, он – человек, с которым она впервые и единственный раз в жизни познала короткое женское счастье, который усыновил и обеспечил счастье её любимого сына Юзуфа, дав ему своё отцовство и свою фамилию и открыв ему путь в большую жизнь, где есть Ленинград и Париж, Рембрандт и Шекспир… (согласно первому варианту романа, Юзуф-Иосиф[11] становится всемирно известным художником, эмигрирует из СССР во Францию, и повествование ведется от лица его дочери – тоже Зулейхи, которая живёт в Париже).
Легко догадаться, что отношение Зулейхи к Игнатову по замыслу писательницы символизирует весь спектр отношений народа тридцатых годов к Советской власти – как к губительнице и как к спасительнице, как к ненавидимой и как любимой (то, что Зулейха – символ народа, ясно по указанию автора, что она была похожа на женщину с плаката «Родина-мать»)…
Собственно, судьба Игнатова – это и судьба Советской власти, ведь он остаётся никому не нужный, всеми брошенный и преданный, но с памятью о любви, о надеждах, о мечтах, которые были в его жизни… (а выбросивший его с должности и из органов мародер и подлец Кузнец, если хотите, воплощает уже «постсоветскую власть»…)
В своё время Михаил Лифшиц так обрадовался первой повести Солженицына, потому что был в душе уверен, что по античному страшная, но величественная трагедия сталинизма должна найти своё выражение и разрешение в литературе. Иначе все эти миллионы переломанных судеб и сгубленных жизней, которыми сопровождался переход от мира Муртазы к миру Игнатова и Юзуфа, останутся не то что напрасными – немыми памятниками им стали заводы и фабрики, индустрия социализма, выстроенная за счёт этих страданий, но непреодолёнными (что и произошло – Сталин остаётся ментально нашим современником, оттого мы так горячо и интимно спорим о нём и его наследии). Сталин и его эпоха смогут уйти в прошлое окончательно, только если в советской и русской культуре осуществится художественный катарсис. Без мудрёных рассуждений о мировом зле и великом инквизиторе, а просто и естественно – через рассказ о простом, рядовом русском, советском человеке, таком как Иван Денисович (Лифшиц и Твардовский особо радовались, что герой повести Солженицына – не интеллигент). Увы, Солженицын не оправдал этих ожиданий, превратился в обличителя и политического ритора, так и не успев укрепиться в позиции настоящего реалиста, просто держащего в руках бесстрастное зеркало, отражающее мир и являющее добро и красоту, лежащие в его основании.
Но появление в современной литературе таких фигур, как Яхина, возможно, снова обнадежило бы Михаила Александровича. По-моему, в этой густо напоенной мифологией и жизненной трагедией эпопее есть зерно такого катарсиса и зерно, гораздо более увесистое, чем то, что усмотрел в «Одном дне Ивана Денисовича» Лифшиц. В конце романа Зулейха рассказывает своему сыну Юзуфу – пока что мальчишке, но в будущем – гениальному и всемирно известному художнику – легенду о птице Семруг (и не случайно её имя перекликается с названием поселка ссыльнопоселенцев), и после этого из добытой ею дичи вылетает изумрудное перо и парит в воздухе. И мы понимаем, что это перо из легенды – то самое перо Семруг, которое некогда «упало на Китай, покрыв страну сиянием и сделав всех китайцев искусными художниками». И вот-вот это перо исторгнет сияние и из земли нашей многострадальной Родины…