Острова Вест-Индии, вместе взятые, представляли собой мир соперничающих морских империй в миниатюре. В то или иное время Вест-Индия интересовала большинство европейских государств, имевших морские претензии. Одни имели там владения или заявляли, что имеют, другие вели торговлю на этой территории или имели хищнические планы в отношении чужой торговли. Однако в конце XVII века поле несколько сузилось. Португальцы и генуэзцы перестали снабжать африканскими рабами испанских поселенцев. Курляндская компания и ее поселения потерпели неудачу. Ни датчане, ни шведы еще не появлялись на этой территории. Голландцы сохранили свои поселения в Гвиане, восстановив свои права по Бредскому договору 1667 года, а также свои островные владения. Кюрасао и Синт-Эстатиус были ценны не тем, что производили (в очень малых количествах), а тем, что служили перевалочными пунктами. Однако длительная война с Францией пошатнула военно-морскую и коммерческую мощь Нидерландов. Голландский бизнес на Карибах пострадал также от решительного стремления правительств Англии и Франции избавиться от иностранных перевозчиков товаров из своих колоний. Доля голландцев и в торговых перевозках, и в работорговле попрежнему была существенной, но сравнительно меньшей, чем раньше, и по законам других наций на этой территории в значительной степени нелегальной. Голландцы действовали осторожно и старались избегать открытого противостояния. В результате положение дел в Вест-Индии политически и экономически зависело от взаимоотношений между тремя оставшимися соперничающими группами: испанской, английской и французской.

В конце XVII века роль Испании в карибской торговле и политике невольно стала почти полностью оборонительной. О какой-либо инициативе вопроса быть не могло. Лучшее, на что она могла надеяться, – это сохранить нетронутым пусть находящееся в упадке, но все еще ценное наследство. Присутствие на некоторых островах растущих французских и английских поселений делало это гораздо более трудным, чем в начале века. Иностранные наблюдатели были склонны самодовольно заключать, что виноваты сами испанцы. Прибыв сюда первыми и оставаясь на этой территории единственными в течение нескольких десятилетий, они не придали значения малым Азорским островам – длинной цепочке симпатичных плодородных островков, протянувшихся от Виргинских островов на севере до Тринидада на юге, образуя дугообразный волнорез между Карибским морем и Атлантикой. Эти острова, по крайней мере более северные из них, были не только красивыми и плодородными, но обладали тем преимуществом, что располагались с наветренной стороны, с которой обитатели Больших Антильских островов не могли угрожать ни их обладателям, ни их плантациям, ни их портам, ни их торговле. Испанцы поселились на Больших Антильских островах, но потом их отвлекло что-то более привлекательное в глубине континента, и они их забросили. Испанское население на Кубе, на Эспаньоле и в Пуэрто-Рико оставалось немногочисленным и бедным и производило лишь немного шкур и сахара. Мощные укрепления в Гаване и Сан-Хуане предназначались прежде всего, чтобы обеспечить безопасный проход севильских флотилий мимо этих островов, а не для того, чтобы защищать и развивать сами острова. География испанских поселений оставляла вакуум, который в течение XVII века начали заполнять другие европейцы.

В конце века британские поселения существовали на островах Барбадос, Антигуа, Невис, Монтсеррат, на части Сент-Китс, на всех Малых Антильских островах и на Ямайке, отобранной у испанцев в 1655 году. Французы закрепились на Малых Антильских, Мартинике, Гваделупе, Гренаде и второй половине Сент-Китс. Из более крупных островов они контролировали Сан-Доминго – часть современного Гаити и западную часть острова Эспаньола. Сан-Доминго официально стал французским в 1697 году согласно сецессии от Испании. В течение 40 или 50 лет до этой даты он постепенно колонизировался французами. Сначала первые из них, занимавшиеся охотой на одичавший скот, сменили свой бизнес на морское пиратство, а позднее стали поселенцами и плантаторами. В 1698 году французские плантаторы с Сент-Круа массово перебрались на Сан-Доминго по той причине, что корабли – то ли из страха перед пиратами, то ли из-за незначительного количества грузов на острове – не заходили на Сент-Круа. Процесс вырубки леса и отстрела скота на Сан-Доминго был долгим, и в течение многих лет эта колония с точки зрения своих политических и социальных норм сохраняла черты своего пиратского прошлого. Испания сохранила за собой Кубу, Пуэрто-Рико и оставшуюся часть Эспаньолы – этих бедных родственников Новой Испании, откуда они получали субсидии на содержание своих фортификационных сооружений. В регионе оставалось еще несколько крупных островов, не имевших европейских хозяев. Тринидад по умолчанию официально считался испанским, поскольку попытки англичан создать там поселения в середине XVII века потерпели неудачу, но испанцев там было очень мало, и практически остров попрежнему был необитаемым. Доминика, Сент-Люсия и Сан-Висенти представляли собой гористые, поросшие густым лесом, красивые, но недружелюбные острова и по негласному соглашению оставались в распоряжении их карибских обитателей, чья репутация свирепых дикарей к 1700 году была еще достаточно устойчивой и заставляла европейцев держаться от них подальше. Существовало также много сотен маленьких островков, на которые никто не претендовал, где никто не жил и даже никто не бывал. Но большинство из них не представляли интереса или располагались слишком далеко, чтобы привлекать внимание европейцев, если не считать пиратов, которые использовали их как временное пристанище. В целом территориальное деление Вест-Индии к 1700 году достигло определенного равновесия. Прошло то время, когда остров в течение десяти лет мог несколько раз переходить из рук в руки, как это неоднократно происходило с 1664 по 1674 год с Синт-Эста тиу сом, этой поросшей кустарником скалой, которую коммерческий гений голландцев превратил в богатейший свободный порт Америки.

Территориальная структура, сложившаяся на конец XVII века, выглядела случайной, но была всеобъемлющей, признанной договорами, охранялась военно-морскими силами и в конечном счете оказалась на удивление стабильной. Она оставляла мало пространства для действий буканьеров, или flibustiers[19], как их называли французы. Флибустьеры были ненадежными союзниками. Эти индивидуалисты прекрасно владели мушкетами, что вполне ожидаемо с учетом их предшественников – охотников на одичавший скот, но были не знакомы с современными тяжелыми вооружениями. Обычно они избегали нападать на военные корабли и укрепления, официально принадлежавшие какой-либо из сторон. Более того, ставки французов и англичан к 1700 году были слишком высокими экономически, слишком деликатными дипломатически и слишком неопределенными стратегически, чтобы подвергать их риску инцидентов, которые могли произойти по причине действий непредсказуемых наемников. В английских владениях меры против буканьеров начали давать эффект в 1680-х годах. Давление, которое стали оказывать на них колониальные губернаторы и военно-морские командиры, вынудило их сменить род занятий. Те из них, кто мог себе позволить купить земли и рабов, обосновались на земле, став плантаторами. Другие переместились на реки Гондураса, где на территории, формально считавшейся испанской, зарабатывали себе на жизнь тяжелым, но прибыльным трудом по заготовке и отправке леса. Немногие, такие как Дампир, стали путешественниками или офицерами на военных кораблях. Многие превратились в обычных пиратов, что было проще всего. Флибустьеры с Тортуги продержались дольше, поскольку были более-менее организованным сообществом по сравнению с буканьерами из Порт-Ройала. Дю Касс, с 1691 года командовавший войсками в Сан-Доминго, во время войны Аугсбургской лиги нанимал их и против испанских, и против английских поселений: в 1694 году безуспешно против Ямайки, а в 1697-м успешно против Картахены. Это был последний случай их участия в крупных операциях, после чего их банды распались. Одни перешли к возделыванию плантаций в Сан-Доминго, другие, как их английские коллеги, занялись пиратством. Однако пиратство как таковое становилось рискованным занятием. Резкий рост числа пиратов в 1680-х годах вызвал ответную реакцию со стороны военных флотов. Губернаторы и объединения плантаторов подняли шум, требуя, чтобы военные корабли постоянно находились «на месте», и их требования все чаще удовлетворялись. В первые два десятилетия XVIII века многие пираты были пойманы и повешены или ушли с Карибов в те места, которые реже посещали военные корабли – на Багамы, в Южную Атлантику или в Индийский океан.

Исчезновение буканьеров и постепенное уменьшение числа пиратов в XVIII веке, конечно, не означало конец насилия на Карибах. Насилие было формализовано, ограничено периодами объявленной войны и совершалось регулярными войсками или, по меньшей мере, соответствующим образом аккредитованными приватирами. К 1700 году Вест-Индию привели в соответствие общим для Европы правилам международных отношений. Частью стандартной стратегии Франции, Англии, а часто и Испании при начале любой европейской войны стала отправка на Карибы крупных военно-морских сил. На это имелось множество конкретных причин. Споры, возникавшие в Вест-Индии, почти всегда становились одним из раздражителей, которые вели к объявлению войны, что неизбежно, когда колонии нескольких держав, относившихся друг к другу с подозрением, были разбросаны на одной ограниченной территории и когда ветра, океанические течения и расположение островов вынуждали их пользоваться для коммуникаций и торговли одними и теми же морскими путями. Кроме того, существовала общая финансовая причина. Вест-индские владения вносили непосредственный вклад в доходы влиятельных персон и опосредованно в доходы государств-метрополий. Вклад был весьма существенным и, по всеобщему убеждению, на протяжении XVIII века должен был стать еще более существенным. Таким образом, у каждого из конкурентов был серьезный мотив ударить первым: разорить плантации врага, нарушить его колониальную торговлю и уменьшить его доход и его военные возможности. Как позднее определил Брайен Эдвардс, противоборствующие нации Европы регулярно отправлялись в Вест-Индию «как на арену борьбы».

Доход, ради которого Франция и Англия приложили столько усилий на море, шел в основном от сахара. Они выращивали многие другие товарные культуры, но ни одна из них не могла сравниться с сахаром ни по количеству, ни по прибыльности. К 1700 году табак на французских и британских островах почти выработал свой ресурс. То же самое было и с хлопком, который в это время давал плохой урожай. Три культуры были привлекательны и требовали сравнительно небольших усилий: Лабат восхвалял какао, в частности, как культуру, не требующую больших трудозатрат, но в конце XVII века на Ямайке и Сан-Доминго многие деревья какао уничтожила болезнь, а выращивание кофе достигло коммерческих масштабов только к 1730-м годам. Имбирь всегда оставался где-то на обочине. Индиго считалось ценной культурой на полпути к широкомасштабному производству, но и его выращивание и переработка представляли технические трудности, и ни один остров Вест-Индии не производил индиго, сравнимого с тем, которое росло в Гватемале. Таким образом, ни один товар Вест-Индии не мог соперничать с сахаром. Спрос на него мог расти неограниченно. Кондитерское производство, консервирование фруктов, брожение, дистилляция – везде был нужен сахар. Какао и кофе могли соперничать друг с другом, а позднее в XVIII веке оба соперничали с чаем, но, по мнению большинства людей, все три культуры, чтобы их можно было употреблять, требовали сахар. Каждый крупный вест-индский плантатор рано или поздно переходил на сахар и, сделав это, уже никогда не возвращался к другим культурам.

Сахар, как и табак, снижался в цене по мере увеличения его производства, но из-за расширения спроса его производство не становилось непривлекательным, оно просто все больше концентрировалось на более крупных и экономичных плантациях. К 1700 году маленькие острова, производившие сахар, – Барбадос, Сент-Китс и их соседи – перешагнули наивысшую точку своего процветания. Несколько более крупные – Мартиника и Гваделупа – все еще расширяли производство, но самыми главными сахарными центрами в XVIII веке были Ямайка и Сан-Доминго. На обоих этих островах имелись большие площади девственной земли, и на обоих, как и в Бразилии, земля с самого начала была поделена между крупными собственниками. Производителям сахара не требовалось проходить (как на Барбадосе) неприятную процедуру скупки мелких участков и выселения их владельцев, чтобы получить пространство для своей деятельности. Им не пришлось также брать на себя проблемы и затраты по непрерывному выкапыванию корней тростника, удобрению истощенной земли и посадке новых растений. Они могли в течение нескольких лет получать новые отводки от старых корней своего тростника и собирать урожай, пока эти корни не износятся, а потом начинать выращивать тростник на другом участке, который до этого не использовался. Кроме того, на больших островах, как и в Бразилии, было достаточно воды, чтобы орошать землю и вращать мельницы.

Сахар был тираном и ставил свои условия. В целом процесс производства походил на бразильский. Однако имелись некоторые отличия. Рафинирование сахара проходило поразному. В конце XVII века правительства Франции и Англии были более амбициозны и современны в применении меркантилистской теории, чем португальцы, и оба стремились законодательно запретить рафинирование в колониях и с помощью дискриминационного налогообложения защитить перерабатывающие производства у себя на родине. Обитатели французских и английских колоний реагировали на эти меры неодинаково. В определенной степени закон можно было обойти, используя процесс очистки глиной, который поначалу не попал под запрет. В XVIII веке французские плантаторы производили большое количество сахара, очищенного глиной. Английские плантаторы отправляли в основном мускавадо, и только на Барбадосе очистка глиной считалась обычным делом. Поскольку в XVIII веке Франция была слабее на море, чем Англия, французские производители были очень заинтересованы производить больше сахара, который при перевозке на корабле занимал меньше места, чем мускавадо. Хотя, возможно, они просто оказались более предприимчивыми. Другое отличие Вест-Индии от Бразилии заключалось в том, что вест-индские плантаторы сами выращивали тростник на своей собственной земле. Практики передачи земли арендаторам в лизинг практически не существовало. Португальские крестьяне, которые эмигрировали в Бразилию в таких больших количествах, были готовы селиться в качестве арендаторов на условия системы sesmaria. В Вест-Индии ничего похожего на эти феодальные установления не существовало. Английские и французские эмигранты с самого начала гарантированно имели на островах землю и селились там как свободные землевладельцы, хотя большинство из них получали маленькие участки, которые могли обрабатывать сами или при помощи одного-двух слуг. Однако к 1700 году мелкие землевладельцы стали быстро исчезать со сцены Вест-Индии. После появления там сахара несколько примитивное общество сравнительно равных по своему достатку пионеров уступило место жестко стратифицированному обществу крупных плантаторов, которые в больших количествах использовали труд слуг, нанятых по системе индентуры[20], или рабов. Для колониальных обществ характерна высокая мобильность. На английских островах большинство маленьких людей собрались с силами и уехали, многие направились в материковые колонии. Заметное количество осталось только на Барбадосе. Из французских островов на Сан-Доминго никогда не было много мелких фермеров, только на Мартинике и Гваделупе в XVIII веке оставалось значительное количество petits blancs[21].

Постепенно поставка контрактных слуг тоже прекратилась. Перспектива получить кусок земли являлась главным побуждением к заключению кабального договора, но на более мелких островах свободной земли не осталось. Земля была на Ямайке и Сан-Доминго, но какой толк от 30–40 акров нерасчищенных зарослей в местах, где доминировали сахарные бороны? С другой стороны, какой смысл имело использование на полях и заводах неквалифицированного труда контрактных слуг для плантатора, который мог получить африканских рабов? На первом этапе покупка рабов обходилась дороже, но в перспективе их использование было экономичнее. Они и их дети служили хозяину пожизненно (хотя их жизнь часто бывала короткой), а не короткий период в несколько лет, а их еда и содержание могли быть более низкого уровня, чем по закону и традициям полагались европейцу. С 1672 года «Королевская африканская компания», с 1673 года «Компани ду Сенегал» и бессчетное количество частных торговцев обеспечивали поток гвинейских рабов в Вест-Индию. Специалистов – ремесленников, кучеров, мастеров по рафинированию, тьюторов – по-прежнему нанимали в Европе, а на английские острова также по-прежнему отправляли преступников. «Садитесь на корабль и отправляйтесь в Вест-Индию» – эта мрачная насмешка Макхита над своими женами была еще злободневна. В остальном спрос на европейскую рабочую силу стал низким. Капитаны, агенты по вербовке матросов и контрактных слуг везли эмигрантов в континентальные колонии. Из общей численности населения всех Британских островов в начале XVIII века, составлявшей около 150 000 человек, европейцами были, вероятно, не более 30 000. Эта немногочисленная община плантаторов и надсмотрщиков, торговцев и профессионалов, небольшого количества привилегированных ремесленников и лавочников на большинстве островов превратилась фактически в гарнизон среди моря рабов.

Структура вест-индского общества определяла характер вест-индской торговли. Рабы не могли ничего купить. Обычно они потребляли лишь самый минимум еды и одежды, которыми их снабжал хозяин. На английских островах сахар, отправляемый в Европу, и по объему, и по стоимости намного превосходил товары, привозимые из Англии. После 1700 года британские корабли редко окупали полную стоимость фрахта в Вест-Индию. Этот факт вместе с устойчивой тенденцией снижения стоимости сахара фактически привел к уходу торговцев – и английских, и тех, которые жили на островах, – из трансатлантической торговли сахаром. Конечно, на островах были купцы, а те, кто жил в Бриджтауне и Кингстоне, вели крупный бизнес. Но купцы из Бриджтауна занимались в основном приемом и переправкой прибывающих рабов. А купцов из Кингстона интересовал импорт и дистрибуция грузов из Северной Америки и торговля с Испанской Америкой. Они, как правило, не занимались сахаром. Плантаторы за свой счет отправляли сахар своим контрагентам в Англии, и те за комиссионные занимались его продажей. У них же плантаторы заказывали товары, которые им требовалось получать из Англии. Система имела свои преимущества, она позволяла плантаторам покупать рабов в кредит и платить за них по счетам в Лондоне. С другой стороны, плантаторы принимали на себя все торговые риски. На французских островах (где тоже требовались и рабы, и кредиты) система была другой. Свой сахар плантаторы на островах продавали купцам, которые перевозили его во Францию. Товары, привозимые на острова, приходили как инвестиции купцов из Франции. Сан-Доминго отчасти являлся исключением, поскольку там, как и в Бразилии, существовали обе системы, и у плантаторов имелся выбор. В то же время на Мартинике и соседних островах система была единой. Различие между английской и французской системами можно отчасти объяснить тем, что на Мартинике и Гваделупе жило больше европейцев, и такое же объяснение применимо к Барбадосу. Возможно, какое-то отношение к этому имел абсентеизм, ставший обычным явлением или, по меньшей мере, часто встречавшийся среди английских плантаторов. Однако главной причиной этих различий в конце XVII века, вероятно, являлось то, что французские острова по-прежнему получали весь свой обширный импорт, включая еду и вино, из Франции, тогда как английские острова импортировали из Англии только промышленные товары и предметы роскоши, требовавшиеся в ограниченных количествах. Вино им привозили с Мадейры, а продукты питания они уже в основном получали из Северной Америки. Что бы ни говорила меркантилистская теория, именно Северная Америка, а не Англия становилась экономическим дополнением Британской Вест-Индии.

С точки зрения наиболее ответственных людей Англии – купцов, промышленников, теоретиков-экономистов, политиков и официальных лиц, все английские колонии в Северной Америке, вместе взятые, по-прежнему представляли меньшую ценность и интерес, чем дюжина мелких островков Вест-Индии. В конце XVII века Вест-Индия поставляла 9 процентов (в стоимостном выражении) английского импорта против 8 процентов континентальных колоний. Они потребляли больше английского экспорта, чем континент (4 процента против менее 4 процентов) и составляли 7 процентов от всей английской торговли (включая работорговлю) против 6 процентов континентальной. Большую ценность представляла не только вест-индская торговля. Сама природа вест-индской экономики больше соответствовала теории имперской организации. В целом XVII век был периодом демографической стагнации или, по меньшей мере, медленного роста населения Англии, как и большей части Европы. В последние два-три десятилетия население начало расти быстрее, но быстрее стала расти также промышленная и коммерческая активность. Безработица, существовавшая в первые годы века в сельском хозяйстве, была поглощена, но рабочих рук требовалось все больше. Прежнее желание избавиться от лишних людей сменилось на противоположное – возник страх перед депопуляцией. Согласно меркантилистской теории, идеальной колонией считалась такая, где небольшое количество английских плантаторов надзирало за большим количеством неанглийской рабочей силы, производящей тропические товары для продажи в Англии и перепродажи в континентальной Европе. Еще лучше, если сама эта рабочая сила была бы предметом торговли в руках англичан. Вест-Индия удовлетворяла этим условиям, континентальные колонии в целом – нет. Напротив, они не производили ничего столь же ценного, как сахар. Они настойчиво требовали людей, чтобы заполнить пустые пространства у себя, а система договорного рабства сделала эмиграцию в колонии для недовольных амбициозных крестьян слишком простой.

В 1700 году не связанные друг с другом английские колонии занимали протяженную полосу прибрежной территории от Мэна до Южной Каролины. Полоса была узкой. Большинство поселений располагалось на побережье или в низовьях судоходных рек. Почти везде путешествие длиной в один-два дня от берега или устья реки переносило первопроходца в нетронутую индейскую страну. Население, вероятно, составляло не более 300 000 человек и было занято преимущественно сельским хозяйством. В самом большом городе, Бостоне, проживало всего 7000–8000 человек. Экономическая деятельность, естественно, велась маленькими предприятиями. Однако в Вирджинии и в меньшей степени в Мэриленде и Каролине сельскохозяйственные культуры на экспорт – в Вирджинии и Мэриленде табак, в обеих Каролинах рис – производили на плантациях, где работа была организована в некоторой степени так же, как в Вест-Индии. Нет сомнений, что вирджинские плантаторы, если бы могли, перешли бы на сахар, как на Барбадосе, но климат, особенно зимой, не позволял это сделать. Они выращивали табак, используя в основном труд контрактных работников, и добивались успеха вопреки неуклонно снижавшимся ценам. Табак – известный «убийца земли», и, вероятно, главной причиной, по которой вирджинцы преуспевали там, где барбадосцы терпели неудачу, являлось то, что они имели в своем распоряжении столько земли, сколько хотели, и гораздо больше, чем могли использовать. Поскольку им нужно было мало стационарного оборудования, они переходили на новый участок, как только замечали первые симптомы истощения почвы. Первый Роберт Картер (которого часто приводят в пример) владел примерно 300 000 акрами, но значительную их часть составляли заросли. Освоенная земля состояла из дюжины отдельных плантаций, каждую из которых обрабатывали 10–12 человек под руководством надсмотрщика. Плантации такого размера были характерны для Вирджинии в XVII веке. Однако ближе к концу века обозначилась тенденция к появлению более крупных плантаций и более крупных плантаторов, а также к все большему изменению природы рабочей силы, которую они использовали: контрактные работники-европейцы все чаще сменялись завезенными из Африки рабами. Вирджиния в этом отношении медленно следовала по пути Вест-Индии. В 1700 году во всех континентальных колониях, вместе взятых, было около 18 000 рабов, и большинство из них работало на табачных плантациях. В другом отношении вирджинские плантаторы – по крайней мере, крупные – тоже следовали примеру Вест-Индии. В конце XVII и в начале XVIII века они обычно отправляли свой табак в Лондон или в Глазго своими силами и таким образом получали кредит в Англии, вместо того чтобы продавать его торговцам прямо в колонии. Табак был ценной культурой и важным фактором в имперской торговле. Тем не менее он оставался бедным родственником сахара. Как производящие доход единицы поместья семьи какого-нибудь Картера никогда не могли сравниться с ценностью владений Бекфорда на Ямайке или собственности Карингтона на Барбадосе и на Подветренных островах.

С точки зрения теоретика меркантилизма Вирджиния экономически (но не обязательно политически, поскольку ее ассамблея могла быть такой же вздорной, как и все остальные) была сравнительно удовлетворительной колонией. То же самое нельзя было сказать о северных колониях, которые либо не могли, либо не хотели соответствовать теоретической модели. Пенсильвания и Делавэр, до 1702 года существовавшие как целое, сформировали скромную фермерскую территорию, чьи обитатели, многие из которых были скандинавами или немцами, вели свой собственный бизнес и не создавали проблем, но почти ничего не производили на экспорт. Филадельфия, основанная в 1683 году, оставалась чем-то чуть больше деревни. Нью-Йорк, бывший Новый Амстердам, захваченный у голландцев в 1664 году, в 1700-м был маленьким деловым центром с населением около 5000 человек и важным логистическим центром международной и трансатлантической торговли, излюбленным рынком для приватиров и пиратов, где они сбывали свою добычу, и одной из дыр в системе официальной торговли. Его тыл, которым являлись Новые Нидерланды, по-прежнему был малонаселенным и мало что производил, но долины Гудзона и Могавка служили черным ходом на территорию грозных ирокезов и дальше в огромный регион заготовки пушнины в районе Великих озер. Оттуда через Олбани поступало существенное количество меха для отправки его из нью-йоркской гавани.

Колонии Новой Англии представляли особую проблему для имперской администрации. Они покупали мало рабов не потому, что жившие там люди были против рабства – иногда они превращали в рабов индейцев, – а потому, что, если не считать ограниченную часть Род-Айленда, у них не было настолько больших сельскохозяйственных поместий, которые нуждались бы в рабской рабочей силе. Они производили мало того, на что существовал спрос в Англии, за исключением леса. На британской территории их девственные леса были единственным источником достаточно больших деревьев, пригодных для мачт военных кораблей. Имперское правительство делало неоднократные попытки зарезервировать лучший мачтовый лес для военно-морского флота, и параграф, касающийся этого, был внесен в Массачусетскую хартию 1691 года. Попытки оказались безуспешными, в основном потому, что цены, которые платило Адмиралтейство, были слишком низкими, чтобы конкурировать с высоким местным спросом на пиломатериалы. Новая Англия, как почти все материковые колонии, производила меха и шкуры. Оленьи шкуры в довольно большом количестве экспортировались из Вирджинии и обеих Каролин, но в Новой Англии по мере роста поселений животных с более ценным мехом, в особенности бобров, становилось все меньше, и торговля, хотя и являлась главным фактором взаимоотношений с Америкой, в колониальной экономике была второстепенным фактором. Экспортировать рыбу и сельскохозяйственную продукцию Новой Англии в Старую Англию не представлялось возможным. Самым лучшим рынком для северных колоний стала Вест-Индия. На своих собственных маленьких суденышках торговцы из Новой Англии привозили на острова лошадей, спиртное, сливочное масло, говядину и муку для плантаторов и соленую рыбу для рабов. Возвращались они с сахаром, большую часть которого реэкспортировали в Англию в счет погашения долгов за потребительские товары и ром. Около 1700 года они стали импортировать мелассу, из которой бостонские виноделы начали делать собственный ром. Пользуясь преимуществом более короткого пути и более дешевого корабельного материала, они к 1700 году почти полностью вытеснили английские корабли (хотя пока еще не английский капитал) из торговли между материковыми и островными колониями. Без этой торговли островные колонии не смогли бы существовать, а северные колонии не смогли бы развиваться. Она была выгодной экономически, и против нее не существовало законных возражений. Правда, теоретики меркантилизма смотрели на колониальную империю как на колесо, вращающееся вокруг метрополии, и ожидали, чтобы в нормальном состоянии торговля шла туда и обратно по линии спиц этого колеса, а не по периметру, но никакой английский закон не запрещал торговлю между колониями. Фактически английское законодательство ее защищало. Товары, которые жители Новой Англии продавали на островах, не конкурировали с английскими продуктами (они конкурировали с ирландскими, но Ирландия, согласно английской теории, как и Новая Англия, занимала место в периметре). Однако жители Новой Англии пошли гораздо дальше. Они покупали мелассу и ром не только у английских плантаторов, но и у французских, которые из-за того, что не могли сбыть ром во Франции, продавали его дешевле. Они поставляли французам провизию во время войны. Они покупали французский сахар и продавали его через Бостон и Нью-Йорк в Англию как английский. Они поставляли сахар и табак в континентальную Европу независимо от их происхождения, лишая доходов корону и прибылей частных английских посредников. В этом и во многих других аспектах они не только действовали вразрез с официальной теорией, но и нарушали конкретные законы.

Английские законы о мореплавании хорошо изучены, и о них много написано, поэтому здесь нет смысла подробно их излагать. К 1700 году они сформировали сложную сеть – возможно, слово «система» звучит слишком громко – правил и исключений, многие из которых были разработаны скорее ad hoc, то есть для каких-то частных случаев или чтобы успокоить протесты определенных групп людей, чем в качестве реализации каких-то стройных экономических теорий. Однако, поскольку они касались колоний, в них нашли свое воплощение определенные управленческие принципы. На рынке метрополии они гарантировали колониям монополию на их специфические товары. Вместе с тем они вынуждали колонии – в основном фискальными методами – производить товары, которые не могла производить Англия, и препятствовали производству промышленных товаров, которые колонии могли получить из Англии. Они требовали, чтобы самые ценные экспортные колониальные товары – «перечисленные» товары – отправлялись в Англию, поскольку считалось, что раз колониальным производителям гарантируется рынок сбыта в Англии, то Англия должна настаивать на соответствующей монополии. Не считая некоторых четко обозначенных исключений, они требовали, чтобы товары как английские, так и иностранные, предназначенные для колоний, отправлялись через английские порты. Вся торговля между Англией и ее колониями, а также между самими колониями могла осуществляться с использованием только британских судов, в том числе колониальных. Таким образом, иностранцы в целом не допускались на колониальный рынок. С несколько меньшей последовательностью они ставили колонии вне налоговой системы Англии. Пошлины на колониальные товары обычно были ниже тех, которые брали со схожих иностранных товаров, но колонии всегда платили пошлины за свои товары. Колониальная торговля являлась или должна была являться источником непрерывного потока богатств, текущих в Англию, но эти богатства принадлежали частным лицам, и единственным способом, которым корона могла подключиться к этому потоку, была таможня. С учетом стоимости предоставленной колониям и их торговле защиты со стороны военно-морского флота метрополии никто не имел разумных оснований возражать против этих платежей. Некоторые либерально настроенные экономисты критиковали эту систему, но в целом ее действия соответствовали общепринятой экономической доктрине того времени, и люди в колониях признавали их, по крайней мере, в принципе.

Другое дело – принуждение. Из-за больших расстояний в XVII веке ни одно европейское имперское правительство не могло надеяться установить в колониях правила, противоречившие интересам влиятельных местных сил. Колониальные губернаторы, как правило, не стремились искать проблем на свою голову. В колониях не существовало дисциплинированных оплачиваемых гражданских служб. Если против кого-то выдвигалось обвинение, местные суды не выносили обвинительных приговоров. В результате правонарушения обычно оставались незамеченными, за исключением тех случаев, когда вызывали всеобщее публичное неповиновение. Однако неповиновение, или что-то близкое к этому, случалось. У английских колоний было достаточно механизмов, способных препятствовать действиям центрального правительства. В отличие от французских и испанских колоний они росли в тот период, когда у них на родине набирали силу представительные институты. «Права англичанина», которых колонисты, естественно, то и дело требовали, включали в себя такие инструменты. Большая часть колоний (к 1700 г. все) имела выборные законодательные ассамблеи. Эти учреждения, как парламент в Англии, представляли укорененные интересы свободных собственников. Гражданские войны в Англии и периоды забвения укрепляли их привычку к независимости. Их общение с центральным правительством и его представителями, их поведение были местническими, часто упрямыми, а иногда дерзкими. Они не питали вражды к Англии и не были нелояльны к короне, но не видели причин, почему их обычаи и интересы должны быть изменены в угоду общему имперскому шаблону.

Правительства последних Стюартов в Англии предпринимали отчаянные усилия для обеспечения централизованного контроля. Джеймс II даже попытался учредить в Новой Англии вице-королевство по испанскому образцу. Попытка закончилась восстанием 1688 года, но, вероятно, провалилась бы в любом случае. Однако юристы периода Реставрации настаивали (с определенной долей успеха), чтобы колониальные ассамблеи по требованию короны или парламента приняли специальные акты, чтобы сам парламент мог по умолчанию вводить в колониях принудительные меры и чтобы все акты колоний должен был утверждать Тайный совет. В 1696 году Вильгельм III учредил постоянный Совет по торговле и плантациям, чтобы заменить комитеты Тайного совета, которые до этого занимались делами колоний, хотя исполнительная власть осталась, как прежде, у самого Тайного совета. Была создана общая система таможен, укомплектованная офицерами, назначенными в Англии и поддержанная судами вице-адмиралтейства для принудительного введения законов о торговле. Корона уже назначила губернаторов и некоторых других чиновников почти во всех колониях и на практике успешно стирала формальные законодательные различия между королевскими колониями и частными, как корпоративными, так и собственническими[22]. Однако ассамблеи нельзя было распустить или игнорировать. За ними стояла сила кошелька. В некоторых старых королевских колониях – Вирджинии, Барбадосе и Ямайке – ассамблеи еще давно вынудили посредством непрямых налогов передавать короне постоянный, хотя и совершенно неадекватный доход. Правда, большинство колоний упорно отказывались это делать, подозревая, впрочем безосновательно, что такой доход может содержать излишек, который можно использовать за пределами колонии. Если не считать защиту со стороны военного флота, они из года в год неохотно и скупо утверждали налоги, за счет которых должны были покрываться расходы правительства. Из-за отсутствия гарантированного дохода большинство губернаторов терпели неудачу в попытке наладить нормальное управление. Даже их собственное жалованье зависело от милости ассамблеи, за которую они не несли ответственности и которую могли контролировать с большим трудом. В течение следующих трех четвертей века для английского колониального управления в Америке характерным оставался неустойчивый баланс властей. Управление не было деспотичным, но всегда оставалось слабым, часто некомпетентным и, как правило, в большей или меньшей степени коррумпированным.

Один важный фактор, помимо, конечно, старых связей, удерживал империю единой. Это был страх перед окружением и вторжением. Голландские владения в Северной Америке британцы поглотили быстро, но испанцы по-прежнему правили самой большой и богатой империей Нового Света. Французские колонии, наращивавшие силу и население, выглядели опасным врагом на севере и западе. Индейцы являлись постоянной угрозой на границах. В конце века казалось, что все трое могут объединиться против англичан на атлантическом побережье.

Французская колонизация в XVII веке была менее спонтанной и более плановой и управляемой, чем английская и даже испанская экспансия, поскольку испанцы также расширяли свои владения в Нью-Мехико вплоть до тихоокеанского побережья. Различные компании, под покровительством которых создавались поселения, полностью контролировались и субсидировались короной, и во времена Кольбера корона лишила их административной власти, возложив ответственность непосредственно на правительство колонии. К 1678 году Кольбер уже сделал во Французской империи то, что Джеймс II не сумел сделать в Английской. Каждая колония управлялась военным губернатором, назначенным короной. Эти военные помогали и в то же время присматривали за гражданскими губернаторами и intendants, которые занимались всеми финансовыми и экономическими делами. Вместе губернаторы и intendants получали рекомендации от назначенных советов, игравших также роль апелляционных судов, хотя у них не было независимых полномочий испанских audiencias. Эта система была проще и дешевле изощренной бюрократии Испанской Америки и быстрее и эффективнее, чем скрипучая английская представительная система. Экономическая политика колониальной Франции оставалась меркантилистской и даже более жесткой, чем программа правительства английской Реставрации, и, несмотря на нехватку судов и настойчивость действовавших в Вест-Индии контрабандистов из Новой Англии и Голландии, французское правительство предпринимало энергичные шаги по ее реализации. Кроме того, в отличие от английского правительства, у нее была позитивная политика эмиграции. Кольбер сохранил феодальную систему seigneuries[23], учрежденную в эпоху Ришелье, но сделал их зависимыми от эффективности их деятельности. Система seigneuries прожила долгую жизнь и стала единственным феодальным общественным порядком в Америке, который пережил XVII век. Вызывавшая раздражение, налагавшая множество ограничений и требований, она тем не менее удачно сочетала с ними необходимые условия существования поселений и их защиты. Ей суждено было пережить уход французских чиновников из Канады в 1763 году и протянуть далеко за границу XIX века. В отличие от англичан французы никогда не собирались позволять, чтобы их колонии заселялись нищими, преступниками и религиозными диссидентами. Напротив, делалось все возможное, чтобы привлечь достойных поселенцев, особенно в Канаду. Демобилизованных военных отправляли на пенсию с участком земли в Канаде, чтобы они занимались фермерством, причем участки располагались по берегам реки Ришелье и в других стратегических местах. Инструменты, семена и продукты предоставлялись за счет государства. Правительство даже обеспечивало бесплатный проезд в Канаду для женщин, желавших выйти замуж за поселенцев. Эти меры не остались безрезультатными, и при Кольбере население Французской Канады утроилось. Но даже при этом после его смерти в 1683 году оно составляло всего около 10 000. Дальнейший устойчивый рост происходил больше за счет плодовитости поселенцев, чем роста эмиграционного потока. Уровень военной эффективности этого населения был очень высок, несмотря на его экономическую и политическую примитивность. Поселенцы были одновременно и предприимчивыми, и дисциплинированными и, действительно, обладали склонностью к военной службе, чем резко отличались от английской колониальной милиции, которая была поделена между десятком отдельных местных правительств, собиралась редко и привыкла придираться к приказам и мольбам королевских представителей.

В качестве исследователей как суши, так и водных путей французы в Америке в то время намного превосходили своих английских современников. К 1673 году иезуитские миссионеры побывали в большинстве мест региона Великих озер и пробивались на юг к верховью Миссисипи и ее притокам. В 1682 году Ла Салле совершил свое великое водное путешествие по всей длине Миссисипи до Мексиканского залива и открыл весь горизонт стратегических и экономических возможностей. Ла Салле погиб в 1687 году, будучи еще молодым человеком, при первой попытке основать в устье Миссисипи колонию Луизиана. Его смелое воображение представило его соплеменникам проект соединения Луизианы с Канадой путем создания цепочки французских поселений. Все расстояние полностью можно было покрыть, используя несколько альтернативных водных маршрутов со сравнительно короткими переправами волоком. В местах главных переправ и самых узких водных отрезков безопасность коммуникаций можно было защитить при помощи фортов. В XVII веке из этой мечты Ла Салле ничего не вышло, поскольку за смертью Кольбера в колониальной политике Франции последовал период стагнации и небрежения. Но в XVIII веке этот проект начали очень энергично реализовывать, и, если бы французов в Америке было больше, он мог бы остановить границы медленной экспансии английских поселенцев на запад.

Смелости и инициативы исследователей не достаточно для создания устойчивой империи. Даже Кольберу не удалось сделать тяжелую работу по колонизации привлекательной для деятельных французов земли. Канада в любом случае была суровым местом для жизни, а жесткая феодальная структура канадских поселений постоянно выталкивала наиболее предприимчивых членов сообщества дальше к диким границам. Многие из таких отважных торговцев и охотников освоили индейские тропы, взяли себе индейских жен и через одно-два поколения породили характерный типаж полукровки coureur des bois. В то же время плохо защищенные монополии торговых компаний привлекали незваных гостей, которыми часто оказывались уволенные или недовольные работники тех же компаний. Двое таких злоумышленников были в значительной степени ответственными за самый сильный удар, нанесенный французской монополии в Канаде в XVII веке. Этим ударом стало основание английской «Компании Гудзонова залива» (Hudson’s Bay Company). Наземный маршрут к берегам Гудзонова залива был впервые открыт двумя французскими торговцами мехом – Рэдиссоном и Грозельером. Эти двое попытались убедить власти во Франции развивать торговлю мехом из Гудзонова залива, но потерпели неудачу. Зато в Англии они нашли спонсора в лице неутомимого королевского кузена, авантюриста принца Руперта. Результатом и было появление в 1670 году «Компании Гудзонова залива», торговавшей по морю прямо из залива. Это предприятие стало первой серьезной атакой на французское лидерство в торговле мехом и является единственной зарегистрированной при Стюартах корпорацией, существующей и работающей по сей день.

В течение двенадцати лет со дня основания компании сопутствовала финансовая удача, и за эти годы для защиты торговли на всем южном и юго-западном берегах залива были построены форты. В 1682 году французы начали серьезную контратаку. В войне, последовавшей за английской революцией 1688 года, французы добились масштабного успеха. Способный и мужественный губернатор Канады Фронтенак отвоевал Новую Шотландию, захваченную в 1691 году поселенцами из Новой Англии, заставил племена ирокезов заключить временный мир и держал жителей приграничья Новой Англии и Нью-Йорка в постоянном страхе перед совместными франко-индейскими рейдами. Особую жестокость колониальным войнам придал обычай привлекать в качестве союзников индейцев с их варварскими методами ведения боя и издевательствами над пленными. В то же самое время блестящий морской командир д’Ибервилль разорил английские поселения на Ньюфаундленде и полностью уничтожил владение компании в Гудзоновом заливе. Благоприятным условиям, зафиксированным Францией в Рисвикском договоре, она была во многом обязана успехам этих людей.

К концу XVII века общий рисунок финальной схватки держав за власть и торговлю в Америке был уже очевиден. Голландцы начали уходить, поскольку ослабели в неравной войне в Европе. Власть Португалии сконцентрировалась в Бразилии и едва ли могла расшириться куда-то еще. Испанская империя, по крайней мере по мнению некоторых наблюдателей, пребывала на грани коллапса. На самом деле, несмотря на коммерческую слабость и тяжеловесную бюрократию, она как единое целое пережила другие, но в XVIII веке ее роль в борьбе была в основном оборонительной. У всех сражающихся конкурентов имелись свои слабости. Английская империя, очевидно, страдала от недостатка единства и дисциплины, у Французской был более серьезный дефект – нехватка людей. Однако эти факторы не были решающими. В конце концов, исход конфликта между ними определяла способность строить корабли, набирать команды и отправлять их в плавание.