УПРАВЛЕНИЕ ОСТРОВОМ КОВЕНТРИ. «Корабль его величества „Йеллоуджек“ под началом коммандера Джондерса привез письма и бумаги с острова Ковентри. Его превосходительство сэр Томас Лайвсидж пал жертвой охватившей Суомптон лихорадки. Его смерть стала тяжелой утратой для этой процветающей колонии. Мы слышим, что пост губернатора был предложен полковнику Роудону Кроули, офицеру, отличившемуся при Ватерлоо. Для управления делами наших колоний нужны люди, не только известные своей храбростью, но обладающие административным талантом, и мы сомневаемся, что джентльмен, выбранный министерством по делам колоний для замещения прискорбной вакансии, открывшейся на острове Ковентри, наилучшим образом соответствует посту, который ему предстоит занять». Возможно, Теккерей преувеличивал непривлекательность тропического аванпоста («3000 в год, приятный климат, прекрасный дом губернатора, все в колонии посвоему и определенное продвижение»), которую он вложил в уста антигероя «Ярмарки тщеславия», но его отношение к таким местам было весьма показательным. В десятилетия восстановления после Ватерлоо британское общественное мнение на удивление не проявляло большого имперского энтузиазма, это с учетом-то множества территориальных приобретений, которые были сделаны в результате войны с Францией и продолжали множиться после окончания войны, в особенности в Индии. Это, конечно, не было отвращением к империи как таковой или всеобщим настроением отказаться от выгод, полученных в ходе войны и подкрепленных соответствующими договорами. Мелкие претензии проигравших можно было удовлетворить, например, за счет французских станций на Мадагаскаре, этих охваченных лихорадкой дыр, которые бездумно решили считать приложением к Маврикию, пока французское правительство не заявило протест. Но никто не предлагал отдать места, имевшие реальную коммерческую ценность, и еще меньше – стратегически важные территории. Владение мысом Доброй Надежды не предполагало получения дохода, напротив, оно требовало затрат, и из-за него постоянно возникали проблемы, но осмотрительность требовала удерживать его и по возможности укрепить. То же самое относилось к Цейлону, хотя его огромная гавань в Тринкомали с ее звучными морскими названиями – Серебряный остров, Остров трезвости, Ярдовая бухта и Китайский залив – долгие годы оставалась пустой. Главные заботы империи никуда не делись. Никуда не делся колониальный меркантилизм, хотя его амбиции подвергались сомнению, и министерство по делам колоний постоянно настаивало на защите британских меркантильных интересов на заморских территориях, на обеспечении поставок жизненно важных товаров и на том, что налоговые правила в колониях не должны препятствовать британскому экспорту. Количество гражданских служащих министерства по делам колоний и Индийского дома и их влияние росло, но они продолжали поиск хороших стабильных инструментов управления заморскими территориями. Там по-прежнему во множестве присутствовали различные вольноопределяющиеся авантюристы, но в устоявшихся колониях продолжали закручивать гайки в отношении держателей синекур и политических подстрекателей, и предпочтительной формой управления оставалась королевская колония. Министерство по делам колоний и Индийский дом усердно искали людей «не только известных своей храбростью, но и обладающих административным талантом» для управления территориями, находящимися под их контролем, главным образом среди гражданских служащих и военно-морских или армейских офицеров. Но «интересы» никуда не делись, и они нередко снисходили до назначения таких людей, как Роудон Кроули. Чувство дидактической и гуманитарной ответственности по-прежнему оставалось достаточно сильным: в 1820-х годах «лобби» противников рабства, добившись запрета британской работорговли, настаивало на освобождении рабов. Им пришлось противостоять не только тем, кто имел свои интересы в Вест-Индии, богатства которых таяли и которых можно было перекупить, выплатив компенсацию, но и насмешкам радикалов, полагавших, что сочувствие лучше направить жертвам реорганизации сельского хозяйства и промышленной революции у себя дома. В 1833 году лобби противников рабства добилось своего, рабы получили свободу во всех британских владениях. В 1848 году этому примеру последовали французы. После этого в обеих империях потребовалось чем-то заменить труд рабов, и один из способов все же был найден. Он заключался в том, чтобы импортировать рабочие руки из густонаселенных стран, прежде всего из Индии и Китая, используя систему индентуры, которая, хотя и была законной, порождала свои проблемы и страдания, несмотря на попытки ее регулирования. Что же касается жертв экономической революции на Британских островах, то для них выход в конце концов тоже был найден, но благодаря не столько Закону о бедных и Фабричным актам, сколько возможности эмигрировать как в Соединенные Штаты, так и на временно пустующие территории империи.

Экономические преимущества владения заморскими территориями, в отличие от обеспечения только доступа к ним, стали в начале XIX века менее очевидны, чем были в XVIII веке. Коммерческий успех американцев в Китае и Южном море без наличия колоний и военно-морских баз стал красноречивым уроком. Таким же уроком стало расширение экспорта текстиля. Английские производители и торговцы так же активно проталкивали свой хлопок на независимые или почти независимые американские рынки, как на рынок завоеванной Индии. То же самое происходило и в гуманитарной области. Многие цели, которые вынашивали британцы, стали скорее международными, чем имперскими. Они хотели не только освобождения рабов в британских колониях, но и запрета работорговли во всем мире. Это был вопрос внешней политики. Министерство иностранных дел могло и оказывало давление на некоторые правительства, например Португальское, подданные которого занимались работорговлей, но другие, и прежде всего Соединенные Штаты, не поддались запугиванию, и министерство иностранных дел в отсутствие соответствующих договоров не горело желанием поддерживать вмешательство в американское судоходство. Американский флаг прикрывал действия не только американских работорговцев, чье правительство не имело возможностей препятствовать им, но и любых других, которым при встрече с английским крейсером удавалось сойти за американцев. Работорговлю можно было уничтожить, и в конце концов она была уничтожена, но только благодаря международному сотрудничеству, сопровождавшемуся в некоторых случаях вопиющими отклонениями от договоренностей о нормах поведения в международных делах, и, по иронии судьбы, британской аннексией различных ненужных территорий, примыкающих к побережьям Африки. Внутренняя часть Африки, откуда поставлялось много рабов, по-прежнему оставалась практически неизведанной. Она начинала привлекать внимание исследователей, миссионеров, ученых и торговцев-авантюристов, но их экспедиции были частными и не поддерживались на общенациональном уровне. В течение первых десятилетий после Ватерлоо во всех странах Европы и правительство, и общество в целом проявляли к ним лишь пассивный интеллектуальный интерес. В то время ни у кого даже в мыслях не возникало лихорадочного желания захватить территории, по которым они путешествовали.

В общем, это поколение не было «империалистическим». Такую индифферентность можно приписать отчасти усталости от войны, отчасти беспокойству из-за страданий и недовольства в своей стране, но, вероятно, еще больше ощущению уверенности и безопасности на море и за морем, которое стало следствием успешной, пусть и разорительной войны. После Ватерлоо Британская империя уже не была одной из нескольких схожих конкурирующих империй. Ее превосходство в колониальной сфере и на море казалось очевидным и вскоре стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Отсутствие имперского энтузиазма следовало за отсутствием имперской конкуренции. Французская колониальная империя практически исчезла. От нее остались только два острова в Вест-Индии, Сенегал и Бурбон в Индийском океане, сохранившийся потому, что у него не было порта, да три маленьких торговых пункта в Индии. И это практически все. Сама Франция была богатой и мощной страной с прекрасными возможностями для восстановления. Но на ней лежало бремя огромных военных репараций. Ее флот, как военный, так и торговый, был практически уничтожен, и для его восстановления требовались десятилетия. Французские авантюры в Средиземном море – например, алжирская экспедиция при Карле X – по-прежнему могли автоматически вызвать тревожную реакцию у английских государственных деятелей, беспокоившихся о маршруте в Индию. Французские дипломаты, торговцы и авантюристы активно продвигали французские интересы в Леванте, и, пока был жив Наполеон, всегда существовала кошмарная возможность его повторного бегства. Но в целом для поколения после Ватерлоо Франция не являлась опасным соперником в мире за пределами Европы.

В 1815 году Испанские Индии, или по крайней мере значительная их часть, были полунезависимыми. В большинстве провинций возвращение к королевскому правлению провоцировало мятеж или гражданскую войну. Испания не могла добиться их подчинения без посторонней помощи, и в течение десяти лет империя развалилась. Остались только Куба, Пуэрто-Рико и Филиппины. Однако надо сказать, что это были не просто фрагменты. В 1825 году Моро де Жоннес мог по-прежнему сравнивать Испанскую империю с колониальными владениями Франции, Англии и Нидерландов, вместе с тем указывая, что Манила и Гавана имели намного больше дел с Великобританией и Соединенными Штатами, чем с Испанией. Но в Пуэрто-Рико экономическая активность была низкой, и ценность острова заключалась в основном в том, что он являлся защитой Мексики с моря. Даже сравнительно процветающая Куба для развития своих потенциальных богатств требовала инициативы и капитала, а испанцы, собственная экономика которых сильно пошатнулась в результате войны, не могли и даже не хотели предоставить это. Фердинанд VII с момента реставрации до самой смерти упрямо цеплялся за свои имперские прерогативы, но среди его подданных лишь очень немногие разделяли его озабоченность. Во время конституционной интерлюдии 1820–1823 годов Америка почти не упоминалась во время дебатов в Кортесах. После 1825 года унижение, вызванное утратой большей части Индий, быстро сменилось разочарованием в империи как таковой и тенденцией преуменьшать ценность того, что осталось. Офицеры, вернувшиеся после поражения при Аякучо, из которых некоторые были храбрыми, способными и преданными солдатами, встретили холодный равнодушный прием. Планы по отвоеванию Мексики не вызывали ни интереса, ни поддержки. Разочарование усиливало модное увлечение либеральной экономической теорией. Самый выдающийся испанский экономист своего времени Канга Аргуэльес, занимавший пост министра с 1820 по 1823 год, утверждал, что испанцы более трех столетий направляли в Америку людей, товары, идеи и опыт, способствуя развитию королевств в Индиях и обнищанию Испании. Меры по развитию Кубы и ПуэртоРико пошли на пользу этим островам больше, чем самой Испании. Колониальные инвестиции оказались деньгами, выброшенными на ветер. Индии были потеряны безвозвратно.

Голландцы на удивление быстро восстановили большую часть своей колониальной империи и почти все ее самые продуктивные территории. Цейлон и мыс Доброй Надежды были скорее статьями расходов, чем источниками прибыли, но дальновидные голландцы не слишком жалели об этом. В Ост-Индиях им пришлось смириться с нежелательным быстрым ростом активности Сингапура (который, по закону считаясь индийским портом, был открыт для частной торговли). Британское правительство после некоторых первоначальных колебаний твердо настаивало на этом. В остальном власть голландцев над центральной и восточной частью архипелага была восстановлена, и голландцы упорно стремились восстановить жесткую национальную монополию торговли в этом месте. Ситуация вызвала серьезные трения, но у британского правительства имелись и серьезные причины избегать ссор с голландцами, а голландцам не хватало военно-морских сил, чтобы вернуться к агрессивной политике за пределами своих признанных заказников. В то же время Ост-Индскую компанию больше интересовал китайский чай, чем индонезийские специи. В результате на этих островах британцы оставили голландцев в покое, понимая, что они не станут мешать им на Малайском полуострове и препятствовать британскому судоходству в Молуккском проливе или на пути в Китай.

Португальская империя выжила, но в обветшалом и ослабленном виде. Бразилия, на тот момент самое большое и эффективное из ее владений, откололась от Португалии в 1822 году после сравнительно небольших военных действий. В 1825 году португальское правительство из-за дипломатического давления Британии, переживаний королевской семьи и убежденности в невозможности отвоевания Бразилии признала ее независимость. Теперь у него остались Тимор, Макао и поселения в Индии, ни одно из которых не имело особой ценности, а также Ангола и Мозамбик, где единственным существенным видом деятельности была работорговля. По договору с Великобританией от 1815 года Португалия соглашалась ограничить работорговлю экспортом рабов с этих территорий на португальских судах в португальские владения. Великобритания обязалась не препятствовать этим bona fide[107] португальским работорговцам, действующим в соответствии с правилами к югу от экватора. Дополнительная договоренность от 1817 года гарантировала взаимное право посещения и досмотра. Как и следовало ожидать в данных обстоятельствах, португальское правительство не смогло заставить своих колониальных губернаторов ввести эти правила в силу. При наличии права на посещение и досмотр португальский флаг был не таким удобным прикрытием, как американский, но торговля шла. Рабов продавали любому приехавшему покупателю, но тайком. Несмотря на военно-морские патрули, преимущественно британские, но иногда и французские или американские, невольничьи суда шли в любую страну – в Бразилию, на Кубу, во Французскую Вест-Индию, в Соединенные Штаты, – где имелся рынок сбыта. Несмотря на постоянно увеличивающееся давление Британии, Португалия до 1842 года не соглашалась даже на формальный запрет работорговли. На практике трансатлантическая работорговля просуществовала намного дольше середины века. Только тогда португальской администрации пришлось посмотреть в лицо проблеме поиска других способов, которые позволили бы их африканским колониям окупать свое существование.

На тот момент ни Франция, ни Испания, ни Португалия, ни Нидерланды не представляли серьезной угрозы британской власти, торговле и влиянию за пределами Европы. Американцы были грозными коммерческими конкурентами в некоторых областях, но не соперниками империи. Правда, Индия была уязвима со стороны сухопутной границы, но там возможная угроза исходила не от одного из старых морских соперников Британии, а от русских, медленно расширявших свою власть и влияние на просторах Центральной Азии. Правительству Индии потребовалось несколько лет, чтобы разглядеть в России потенциально опасного врага, но когда оно это сделало, то отнеслось к угрозе так серьезно, что позволило себе втянуться в поспешные и в конечном счете катастрофические интервенции в Афганистан. Но Индия не подвергалась опасности. Вероятно, угроза была преувеличена. В первой половине XIX века британская власть в Азии распространялась быстрее и более эффективно, чем русская.

Часто британское превосходство в эти десятилетия объясняют в военно-морских терминах. Британский военный флот командовал на море. В каком-то негативном плане так оно и было. Нельзя сказать, что британские военные корабли были повсюду, но никаких других военных кораблей в значительной концентрации нигде не было. Ни одна другая держава не располагала таким количеством военно-морских баз повсюду от мыса Сент-Винсент до Сидней-Хедс или где-нибудь в Америке за пределами Соединенных Штатов. Гибралтар, на который ушло столько пороха, был самым важным и как символ, и как база. А во внутренних водах Средиземного моря великая скальная цитадель Мальты, перекрывшая альтернативный путь в Индию, могла приютить британский флот в своей огромной гавани, защищенной известняковыми скалами. Правда, после окончания войны эти широко разбросанные базы содержались весьма экономно и сравнительно мало использовались. Большинство кораблей, постоянно базировавшихся за морем, представляли собой маленькие шлюпы, вооруженные бриги и в целом редко что-то более крупное, чем фрегат. Линейные корабли, как случалось после каждой войны XVIII века, в большинстве своем стояли в резерве и тихо гнили на своих причалах. Им почти нечего было делать. В течение ста с лишним лет между Трафальгаром и Ютландской бухтой не произошло ни одного масштабного морского сражения между крупными боевыми флотами. Самым близким к этому стал бой на стоянке в заливе Наварино в 1827 году, возникший из-за недопонимания. Но он был не более чем демонстрацией. Военно-морские офицеры, как и корабли, не знали, чем себя занять. Морская служба и продвижение по службе определялись влиянием и выслугой лет, и в этом отношении военный флот отставал от гражданской службы. Пожилые и старые адмиралы, переполнявшие верхнюю часть командного списка военного флота, не выходили в море и ничего не делали, но блокировали продвижение всех остальных. Заморские станции являлись, как правило, вотчинами капитанов, в лучшем случае – контр-адмиралов. Офицеры, нацеленные на карьеру, толкались локтями и интриговали, чтобы служить на таких станциях ради наградных денег и морского опыта, однако большинство офицеров проводили на этих постах всю жизнь, так и не дождавшись ни единого выстрела.

Небольшие корабли, стоявшие на заморских базах, использовались прежде всего вдоль берегов Африки и в Индийском океане. Индия заменила Вест-Индию в качестве главного фокуса имперского внимания, а Вест-Индией – если не считать ожесточенных споров по специфическим вопросам улучшения, освобождения и преференций в отношении пошлин – все больше пренебрегали. То же самое можно сказать и о Британской Северной Америке, за исключением 1830-х годов, когда она создала серьезные проблемы. На севере Атлантики военным кораблям почти нечего было делать, на юге Атлантики – немногим больше, и еще больше по-прежнему в Индийском океане. Особое внимание уделялось Мозамбикскому каналу, не только потому, что в его узкие, поросшие мангровыми зарослями бухты часто заходили работорговцы, но и из опасений, как бы французы, демонстрировавшие заметную активность на Мадагаскаре, не обосновались на африканском побережье. Для французов английская смесь справедливого негодования, коммерческой предприимчивости и военно-морского запугивания была источником раздражения и вместе с тем сардонического удовольствия. Корабли занимались в основном тем, что гонялись за нелегальными невольничьими судами и пытались покончить с пиратством. Но их было совершенно недостаточно, чтобы хотя бы приблизиться к окончательному решению этих задач, поскольку правительство из экономии ограничивало их число. Однако с 1810 по 1864 год они смогли перехватить и освободить около 150 000 рабов вдобавок к 10 000 освобожденных французскими и американскими крейсерами, и моря стали, пожалуй, более безопасными, чем когда-либо раньше. Работа была трудной и могла быть опасной, поскольку к 1830-м годам не только европейские работорговцы, но и многие их арабские коллеги установили на свои суда карронады, и заходить на шлюпках в тропические эстуарии стало по вкусу далеко не всем. Были и неизбежные периоды скуки и бездействия. В такие времена корабли «демонстрировали силу» прибрежным эмиратам или занимались трудозатратной, но успокаивающей процедурой обследования – работой, имеющей огромную непреходящую ценность, но не предполагающей возможности снискать славу или получить награду. Еще им приходилось обеспечивать транспортировку «кочующих племен», как Малколм называл многочисленных исследователей, ученых-натуралистов и археологов, которые путешествовали в отдаленных местах в поисках приключений, знаний или трофеев из древних гробниц. На этот вид деятельности британцы, конечно, не имели монополии, научное любопытство было интернациональным. Многие из наиболее именитых исследователей были французами, и проведение научных экспедиций являлось основным занятием ослабленного французского военного флота. Но у британцев имелось намного больше кораблей, и они отличались большим разнообразием. Для них не представляло особого труда организовать доставку 65 китайских пушек в Индию «с целью отлить из них колонну» или перевезти многотонные камни со стен Галикарнаса в Британский музей.

Британское владычество на море было командованием в вакууме, в значительной степени оно поддерживалось при помощи блефа. И если бы другие крупные государства – скажем, Франция или Россия – были заинтересованы бросить ему вызов, начав гонку военно-морских вооружений, распределение власти в заморских территориях и путь имперского развития мог бы стать совсем другим. Но они этого не сделали, блеф оказался эффективным. Достаточно было, например, удержать европейские государства от желания помочь Фердинанду VII вернуть себе власть в Индиях. В течение ближайших десятилетий после Ватерлоо Великобритания обладала большей свободой действий в морской и колониальной сферах, чем любая другая европейская держава со времен Испании XVI века.

Это была не «империалистическая» эпоха, но по меньшей мере для Великобритании она стала эпохой расширения империи. В течение этого времени происходили аннексии, заключались договоры о протекторате, имели место вооруженные интервенции, мелкие войны, затеянные по многим разным причинам: для обеспечения безопасности границ, для прекращения работорговли, для защиты исследователей и миссионеров, но более всего – чтобы поддержать торговцев и расширить торговлю. Англичане были склонны считать, что имеют «право» торговать где угодно и про давать свои товары всем, кто хочет их купить, независимо от желания правительств «потребителей». Британское пра вительство было готово поддерживать это требование дипломатическими средствами и при случае применить силу для расширения области торговли своих подданных, а там, где сочтет необходимым или целесообразным, расширить свое господство. С другой стороны, тема империи, будь она территориальной или коммерческой, формальной или неформальной, не слишком широко обсуждалась в обществе. Сравнительное отсутствие противодействия, конкуренции и опасности делало процесс не слишком захватывающим для тех, кто не принимал в нем непосредственного участия. Он был достоянием достаточно узкого слоя общества, преимущественно верхней части среднего класса.

Гранды от политики, за редким исключением, благожелательно держались в стороне. Парламент был плохо информирован и обычно индифферентен до тех пор, пока это не касалось расходов, на ограничении которых он неизменно настаивал. В этом он отражал взгляды сравнительно узкой части общества, которая участвовала в выборах палаты общин. Огромную массу тех, кто не имел там своего представительства, все это волновало еще меньше. Толпы не требовали побед, как это часто бывало в XVIII веке, они требовали – и вполне здраво – хлеба, работы и права голоса. Они не требовали мира, поскольку практически не замечали войн. Не существовало ни необходимости «продавать» идею империи широким массам электората, ни повода для проявлений демонстративной вульгарности и массовых эмоций, которые у следующего поколения ассоциировались с «империализмом». Сейчас никто не считает, что Британская империя была создана бездумно, но существенная ее часть была приобретена в этот период при отсутствии парламентского и общественного контроля.

Таким образом, у людей, заправлявших в министерстве по делам колоний, в Индийском доме, в министерстве иностранных дел и в Адмиралтействе (которое в то время больше чем когда-либо являлось орудием министерства иностранных дел), были на удивление развязаны руки. Но в целом они использовали это сдержанно. Они не были фанатиками империи. Обычно они поддерживали своих заморских агентов, но были способны обуздать поспешность или излишнее рвение, особенно когда это могло породить серьезные проблемы в отношениях с другими европейскими державами или привести к приобретению нежелательного и затратного владения. С течением времени они демонстрировали растущее искусство в подборе своих высших служащих, особенно в Индии. Они, как правило (не всегда, бывали и катастрофические исключения), были сторонниками разумного просчитанного риска. Самой замечательной особенностью «дипломатии канонерок», связанной с именем Пальмерстона, являлось не то, что для достижения своих дипломатических целей она использовала силу или угрозу применения силы – в этом не было ничего нового, – а то, что она так часто достигала цели при помощи такого экономного использования силы. При поддержании господства там, где оно уже существовало, обычно наблюдалась та же умеренность, продиктованная отчасти бережливостью и желанием избежать проблем, но в то же время чувством ответственности и напряженной работы мысли узкого круга информированных людей. Эти ответственные люди тоже не были фанатиками (хотя некоторые из них были доктринерами), они не питали восторженных чувств к империи, но относились к ней серьезно и вели ее дела честно и с осторожностью, насколько позволяли их знания и ресурсы.

Во Франции раздраженное разочарование смягчилось реалистичной оценкой изменившихся обстоятельств. Испания погрузилась в печальную, лишенную иллюзий индифферентность, подорвавшую решимость короля вернуть власть над Индиями. Португалия с упорством слабого капризного ребенка цеплялась за реликты империи и с запоздалым ворчанием соглашалась со взглядами других народов на работорговлю, которая являлась одним из ее главных источников дохода. Голландия упрямо сосредоточилась на своих ограниченных, но потенциально очень продуктивных колониальных владениях. Таково было наследие военных лет в сфере колониальной деятельности. Англия в первые десятилетия после Ватерлоо наслаждалась сознанием своей морской силы, непобедимости своего военного флота, своей исключительности, пусть и временной, лидерством в промышленном развитии в сочетании с плодами стремительного расширения заморской торговли при более осторожном, более сдержанном расширении господства. Конечно, эта ситуация была преходящей. Другие страны прошли этап промышленной революции и приступили к поискам рынков сбыта и источников сырья. Они восстановили свои военно-морские силы. Конкуренция за территориальные приобретения за пределами Европы началась снова, и в игру вступили новые игроки. Слово «империализм» вошло в обиход и как средоточие энтузиазма, и как мишень для возмущения и неприязни. «Империалисты» конца XIX века, как можно предположить по некоторым из их заявлений и по ряду брошенных в них позднее оскорблений, ничему не научились и ничего не забыли. Тем не менее изменение курса, изменение в отношении, произошедшие в конце XVIII и начале XIX века, оставили свой отпечаток на европейском империализме. Мораль, пусть несовершенная, пусть часто нарушаемая, стала присутствовать в поведении империи – или, может, следует сказать, вспоминая Испанию XVI века, вернулась в него – и больше уже не исчезала. Более того, европейцам был дан урок о случайной, преходящей природе империи, который они уже никогда до конца не забывали. Возможно, отчасти по этим причинам, когда европейцы в XX веке обнаружили, что их имперское бытие становится нерентабельным, или неприемлемым, или – по мнению многих, как правителей, так и управляемых – несправедливым, они смогли (большинство из них) отказаться от него трезво и с долей изящества.