Некий человек, обучавший старинным письменам, любил поспать на уроке, а ученика заставлял бодрствовать. А если тот начинал клевать носом, учитель хватался за линейку. Рассердился ученик и говорит как-то:
— Я учусь у вас, учитель, не только старинным письменам, но и вашим добродетелям. Сами вы любите поспать на уроке, а мне прикорнуть не даете.
Учитель не растерялся.
— Разве я сплю, — отвечал он. — Я погружаюсь в сновидение, дабы беседовать с совершенномудрым Чжоу-гуном[46] и совершенномудрым Конфуцием[47].
Однажды учитель заснул на уроке, а за ним заснул и ученик. Первым проснулся учитель и тотчас растолкал ученика:
— Как ты посмел отлынивать от учения, предавшись сну?
— О учитель, я не спал. Я погрузился в сновидения и предстал пред Чжоу-гуном и Конфуцием.
Учитель еще пуще рассердился и говорит:
— Если ты видел Чжоу-гуна и Конфуция, то можешь рассказать, конечно, что изрекли они.
— Совершенномудрые изволили сказать мне, что вы, учитель, давненько не бывали у них. Тогда я почтеннейше заметил им, что вы только вчера их посетили. Услышали это совершенномудрые и изрекли: «Вернешься, скажи этому лентяю, своему учителю, чтоб не врал!»
Сын одного важного господина, усердствуя в учении, всю ночь напролет сидел над книгами. Услышал бык, как он зубрит, загоревал и со слезой в голосе говорит курице:
— Беда! Вот пойдет этот юный школяр в стольный град на экзамены — тебе конец придет, а преуспеет он там — мне крышка[48].
Отвечает курица:
— Ты-то с ним не очень знаком, а я-то уж его знаю накоротке. Так вот: в учении он туп, как ты, бык, а пишет он столь же искусно, как я своей лапой. При эдаких талантах вряд ли решится он на экзамены в стольный град пойти. И бояться нам нечего!
Жили четыре школяра, и каждый из них считал себя искусным стихотворцем. Однажды пришли они к храму Будды, увидели там колокол и вздумали сочинить о нем стихи. Первый начал так:
В храме сем колокол есть…
Второй продолжил, вдохновясь:
Ударишь — поет дин-дон!
Третий, крепко подумавши, произнес:
Не котел то, не ступа, не пест…
А четвертый торжествующе закончил четверостишие:
Но все же из меди он!
Сложив такое стихотворение, школяры принялись его напевно декламировать. Читают, перечитывают, языками прищелкивают, себя хвалят. Вдруг один из них вздрогнул, в лице переменился и говорит:
— Близок наш смертный час, братья! Слыхал я, что в старину Ван Бо[49] семнадцати лет от роду написал стихотворение «Во дворце тэнского князя», было оно столь прекрасно потому, что поэт вложил в него все силы души, не осталось у него этих сил и вскоре бедняга умер… Вижу я, что мы с вами создали еще более чудесные стихи про колокол и, может, нам сей же час придется отойти в мир иной.
Второй школяр забеспокоился:
— Время умирать пришло, а мы в такую даль забрались. Как же нам теперь быть?
Третий был сообразительнее и успокоил всех:
— Тихо готовьтесь к кончине, братья. Я видел в храме гробы. Может быть, нам продадут их.
Пошли школяры, спросили у настоятеля, не продаст ли он им гробы. Удивился настоятель:
— А на что они вам?
Школяры тотчас ему все рассказали, как говорится, от головы до хвоста, и тут же напевно прочитали стихи:
В храме сем колокол есть,
Ударишь — поет дин-дон!
Не котел, не ступа, не пест,
Но все же из меди он!
Выслушал настоятель стихи и велел послушнику принести пять гробов.
— Зачем же пять? — изумились школяры. — Нам нужно только четыре.
— Да, да, — кротко произнес настоятель. — Пятый это я для себя прошу. В давние времена у меня с языка сорвалась такая клятва: если я встречу человека, сочиняющего стихи, в которых смысла еще меньше, чем в моих, то я тут же уйду в мир иной. Видно, пришел мой последний час, коль мудрое Небо и всемилостивейший Будда мне вас послали!