= Фэрроу =

Остаток недели протекал, будто поток теплой реки, окутывающий кожу.

В понедельник Зак попросил составить ему компанию во время обедов. Во множественном числе. Его намерения были ясны. Проводить больше времени вместе, чтобы он привык к мысли о жизни с женщиной. Иными словами, я превратилась в его питомца. Послушного компаньона, который всюду следовал за ним и ждал указаний.

Я убеждала себя, что согласилась на это из-за крутых адвокатов, которых он для меня нанял, но на самом деле мне нравилось проводить с ним время. Сомнительный комплимент, учитывая, кто составлял ему конкуренцию. Общество Веры даже монашку довело бы до похода в кабак. Тэбби и Реджи больше подходили для пыток в тайных тюрьмах, чем для дружеского общения. А в представлении Андраша приятное времяпрепровождение – это тренировки и синяки в форме бананов от его сабли. А моя милая прекрасная Ари жила на другом конце света.

Сейчас мы с Заком сидели в его кабинете, ели сырую рыбу и обсуждали абстрактное искусство. Я не могла это выносить. Ни еду, ни обстановку, ни мужчину, с которым проводила время.

– Почему ты ешь рядом с мониторами? – Я поерзала в кресле и закинула ноги на бархатный подлокотник, глядя в свою тарелку. Сашими. Какой-то огуречный салат и зеленый сок.

– Потому что работа никогда не прекращается. – Зак отправил в рот кусочек торо[56], но даже не смотрел на мониторы. Он не сводил глаз с меня.

Я взяла пальцами кусочек унаги сашими и сердито на него посмотрела, будто он оскорбил меня лично. Глядя на него, я видела одного только осьминога. Закари Сан собственноручно загубил для меня суши.

– Если ты не берешь паузу, чтобы насладиться результатами упорного труда, тогда в чем же его ценность?

– Ты же не животное. – Зак вздохнул. – Ешь палочками.

– Я не умею. – Я наколола сырую рыбу на палочку, как на шпажку, и отправила лосося в рот. – А я еще думала, что я осьминог?

У него глаза чуть не вылезли из орбит.

– Ты жила в Корее, но так и не научилась пользоваться палочками?

Не знаю почему, но меня возбуждало все, что делал этот мужчина, – даже когда он хмурился, сердился, раздражался или ругал меня. Может, у меня стокгольмский синдром. Но это подразумевало бы, что Зак меня похитил, а вовсе не то, что я просто сошла с ума и добровольно согласилась здесь находиться.

– Нет. – Я раздраженно выдохнула и отодвинула тарелку. – Я всегда ем ложкой и вилкой. Ари вечно меня за это отчитывает. – Справедливости ради, с корейскими широкими металлическими ложками вся еда была вкуснее.

Зак нахмурился.

– И я должен знать, что это за Ари?

– Лучшее пополнение в копилку дружбы из Сеула.

Он вскинул бровь.

– А секс?

«Ревнуешь?» – так и подмывало меня спросить.

– Нет, спасибо, – вместо этого ответила я.

– Не испытывай меня, Фэрроу. Я задал тебе вопрос.

– И что? Ты мне не начальник, Закари Сан.

– Как раз начальник. – Он говорил, почти не шевеля губами. Я видела, что довожу его до грани безумия.

Я пожала плечами.

– Личная информация оплачивается дополнительно.

Он сжал челюсти. Выдвинул ящик, достал бумажник и бросил между нами стодолларовую банкноту.

– Ари – девушка или парень?

– Девушка. – Я пожала плечами. – Но это ничего не говорит о ее сексуальной ориентации. – Он закатил глаза и бросил еще одну банкноту. Я свернула деньги и сунула их за пояс. – Гетеросексуальна. – Я улыбнулась. – И счастливо обручена.

– Неужели она не могла научить тебя есть палочками?

– О, она пыталась. Но когда я поняла, что с ними не могу быстро запихивать еду в рот, то утратила всякий интерес.

– Еду полагается не запихивать, а поглощать неспешно и размеренно.

– Говоришь, как тот, кому не приходится пахать на двух работах.

Зак покачал головой.

– Констанс бы от тебя отреклась.

– Тогда рада, что я не ее дочь. Лучше уж не иметь вообще никакой матери, чем такую, что подгоняет тебя под тот единственный образ, в котором способна тебя любить. – Я встала, жестом указав на оставленную мной тарелку и гадая, задели ли его мои слова так глубоко, как я хотела. Его сердце покрывало множество слоев омертвевшей кожи. – Прости, но это несъедобно.

Я ни за что не наемся шестью крошечными полосками рыбы. Мне хотелось чего-нибудь вредного. Того, что не могла себе позволить. Например, Закари Сана. «Нет, Фэй, – одернула рациональная сторона моего мозга. – Например, чачжанмен[57] или пупусы»[58]. И чем скорее, тем лучше.

– Очень питательно. – Зак продолжил жевать с закрытым ртом. Каждый кусочек по тридцать два раза. Неизменно. – Идеальное топливо для твоего тела.

– Может, и так, будь я машиной. – Я всерьез подозревала, что ею он и был. – Я знаю свое тело. И знаю, что оно хочет чего-то такого, что закупорит артерии до такой степени, что придется прочищать их ацетоном.

Андраш меня убьет.

А еще Андраша здесь нет.

Он открыл рот – несомненно, собравшись меня отчитать, – затем захлопнул его и открыл снова.

– Например?

Хороший вопрос. Все лучше того, что я обычно таскала из холодильника: отвратительной диетической еды Веры, Тэбби и Реджи – без глютена, соли, углеводов и вкуса. Поскольку я сомневалась, что переживу последствия, если закажу его самого на блюдечке, пупусы нужно еще пятнадцать минут разогревать в духовке, а мой любимый чачжанмен подавали аж в Роквилле, я выбрала самую жирную еду, какая только пришла на ум.

– Пиццу. – Я широко улыбнулась, вспоминая, как жадно уплетала куски пиццы перед тем, как пойти с папой на бродвейское шоу. – Хочу нью-йоркскую пиццу. Огромную, с тонкой корочкой и таким количеством сыра, что из него можно слепить пятилетнего ребенка. – От этой мысли потекли слюнки. – А вообще, лучше даже одиннадцатилетнего.

Похоже, Зак пришел в ужас. Будто я сказала ему, что в самом деле хочу съесть ребенка. И я решила, почему бы не зайти еще дальше? Зака так сильно возмущали радости жизни, что мне хотелось заставить его испытать их. Узнать, из-за чего вся эта шумиха.

Я сложила руки на груди и отпрянула.

– Когда ты в последний раз ел пиццу?

Он нахмурил брови, перебирая тщательно упорядоченные файлы своей памяти.

– Кажется, в третьем… нет, в четвертом классе. На дне рождения Тревора Макки. Ее доставили прямиком из Сицилии, хотя она оказалась весьма посредственной.

Я покачала головой, пытаясь пролистать его пустой настольный календарь палочкой.

– Ох, Зак.

– И не говори. Почему нельзя было доставить из Италии поваров и нужные ингредиенты?

– Мы сейчас же закажем пиццу. И пусть она будет такой жирной, что нам придется подложить под коробку четыре полотенца, чтобы впитались пятна масла. И… – Я всплеснула руками, просияв, как рождественская елка в Рокфеллер-центре. – Пиво. Паршивое, водянистое пиво, как в колледже.

– Бельгийское, – возразил он.

Я помотала головой.

– Прости, но сегодня ты будешь терпеть лишения вместе со мной.

– Прелестно. – Он плотно поджал губы. – Что дальше? Поездка в супермаркет Aldi и передоз?

– Aldi – просто чума.

– Полагаю, в негативном смысле?

Я рассмеялась, хотя его строгий образ жизни повергал меня в ужас.

– О, кстати, платишь ты.

Казалось, его сейчас стошнит, высокие точеные скулы побледнели. Мое сердце подскочило к горлу. Я была уверена, что он откажет. Спустя несколько минут молчания Зак отодвинул сашими.

– Ладно. Закажем пиццу.

– Рада, что ты прозрел.

Он выставил палец.

– С одним условием.

Сердце заколотилось в груди.

– С каким?

Прошу, скажи какую-нибудь пошлость, которую я и так хочу сделать.

– Без мерзких топпингов.

– Только ананасы.

– Только не ананасы.

– Ты всегда такой жесткий переговорщик?

– Нет. – Зак опустил ладони в большую чашу для мытья рук. – Обычно я вообще не веду переговоры. Просто беру желаемое.

– А что не так с ананасами?

– Ничего. – Он вытер руки полотенцем. – Просто им не место на пицце.

– Тогда где же?

– В помойке.

Как грубо.

– А я люблю ананасы, так что тебе придется приспособиться.

Похоже, сама мысль повергала его в ужас.

– Почему?

– Потому что хочешь, чтобы я приспособилась к твоим тридцати сантиметрам.

– В нем нет тридцати сантиметров.

– Да почти.

– Ты анатомически приспособлена для того, чтобы вытолкнуть из себя человека весом в пять с половиной килограммов, – заметил он.

– А ты анатомически приспособлен для того, чтобы съесть цветок бромелии.

Он покачал головой.

– Это ужасно.

– Добро пожаловать в мир ухаживаний, Закари.

– Склоняюсь повернуть назад. – Зак нажал на кнопку на информационной панели. – Натали. Закажи нам большую пиццу с ананасами.

– С дополнительным сыром, – прошептала я, пододвигаясь ближе к краю кресла и напрочь позабыв о дистанции.

На его челюсти дрогнул мускул. Зак выставил ногу и отодвинул мое кресло на полфута. Я надулась. Он вздохнул, но добавил:

– С дополнительным сыром.

– Мистер Сан? – ахнула Натали. – Вам… нужна помощь?

– Само собой, – протянул он. – За это я тебе и плачу.

– Я имею в виду, вы… с вами все нормально?

Ага. Настолько это невероятно.

– Отнюдь. – Он окинул меня бесстрастным взглядом и тяжело вздохнул. – Я, Натали, под каблуком.

На следующий день я потащила Зака обедать в оранжерею. Мне всегда хотелось там поесть, но я решила, что ему лучше не ходить туда какое-то время после попытки выжечь с себя прикосновения Эйлин. Мы ели поке боулы. Он – с салатом вместо риса и добавлением огурцов. Прогресс. На следующий день мы уплетали сибаса на балконе. На этот раз Зак позволил мне накормить его жареной картошкой. Он без конца хмурился и возмущался из-за жира. И все же, пока мы обедали, я заметила, что он слупил еще одну.

А на следующий день я приготовила нам бань ми тхит ныонг[59], дополнительно полив сэндвичи домашним соусом айоли. Даже засунула в них паштет, пока Зак не видел.

Я бросила салфетку на пустую тарелку и откинулась на спинку стула.

– Какое твое любимое произведение искусства?

– У меня его нет.

– Серьезно? – Я подскочила. – Ты коллекционируешь так много предметов искусства, и среди них нет любимого?

– Нет. Не все нужно сравнивать и сопоставлять.

– Но… – Я нахмурилась. – У всех есть любимое произведение искусства.

– Даже у тебя?

– Да. «Телефон-омар»[60].

Папе принадлежала копия, которую я выпросила. Вера продала ее с молотка через несколько недель после его смерти.

Зак замер, откусив кусок.

– Дали? – Меня сводило с ума, какими крошечными и выверенными кусочками он поглощал еду. Каждый пережевывал по тридцать два раза. Когда я кивнула, он вскинул бровь. – Конечно, именно оно твое любимое.

– И как это понимать?

Он не ответил, отправив в рот сэндвич. Когда обеденный перерыв закончился, я снова взглянула на его тарелку. Ни крошки не оставил.

Каждое утро я по полчаса бродила по территории и открывала все окна особняка, чтобы впустить солнечный свет. Чтобы сам мистер Сан впервые в жизни ощутил тепло.

Я отказывалась есть в тишине и всегда рассказывала ему о своей жизни. О матери, которой никогда не было. Об отце, который был, но его мне всегда не хватало. Об одиночестве. О Сеуле. О фехтовании. Мечтах об Олимпиаде. О том, как скучала по прежней жизни. Той, которую вела в Азии вдали от злобных сводных сестер и мачехи.

Зак сидел и внимал. Будто ему приходилось терпеть человеческое общение. Иногда, когда я смеялась от собственных слов, он даже отшатывался.

Закари Сан едва походил на человека.

И чтобы исцелить его, я должна сделать его настоящим.