Первый сигнал о том, что мне нужно остановить катастрофу, в которую превратились мои временные отношения с Фэрроу Баллантайн, пришел, как ни странно, от Натали.
Она подловила меня в оранжерее, где я сидел за шестью ноутбуками, тщетно пытаясь следить за несколькими рынками на крошечных экранах в двенадцать дюймов.
– С вашим кабинетом что-то не так?
Да. Там Фэрроу.
Я не избегал ее. Напротив, это она все три дня, прошедшие после инцидента в сауне, обходила меня стороной каждый раз, когда я показывался из-за угла. Время от времени она заглядывала в мой кабинет, возвращалась к нашей партии в го и ставила камень то тут, то там, но только в мое отсутствие. А это, как ни печально, вынудило меня расположиться в противоположном крыле особняка.
Я не отрывал взгляд от экранов.
– Зачем пришла?
– Просто беспокоюсь.
Я тоже.
С каких пор я подстраивался под нужды другого человека, который не приходился мне кровным родственником? Вопрос получше: с каких пор Фэрроу Баллантайн стала той, с чьими мыслями, поступками и чувствами я считался?
Я вскочил с кресла, отпихнув его через всю комнату, чем напугал Натали. У нее чуть не отпала челюсть, когда я принялся расхаживать перед панорамными окнами. Туда-сюда. Туда-сюда. Я вот-вот взорвусь.
Три дня. Три чертовых дня.
Прошло три дня с тех пор, как Фэрроу вызвала меня на откровенный разговор в сауне, заставив сомневаться в собственном здравомыслии. Три дня с тех пор, как я чувствовал, как она кончает под моими пальцами, и мял ее задницу – ее тело, и при этом не испытал ни желания свернуться в клубок, ни тошноты. Три дня с тех пор, как тугие стенки ее мокрой киски обхватывали головку моего члена, сжимая ее изо всех сил.
Каково было бы трахнуть ее без защиты? Этот вопрос не давал мне покоя ни днем, ни ночью. Я стал одержим и не мог сосредоточиться ни на чем, а только наслаждаться ее прикосновениями. Я вдруг не смог вспомнить, когда и почему счел человеческую кожу отвратительной. Я хотел ощущать прикосновение ее кожи сутки напролет.
А это подвело меня к следующей проблеме. Фэрроу не выражала ни малейших намеков на то, что безразличие, с которым она относилась ко мне с того дня, прошло. Я жаждал хоть каких-то признаков жизни с ее стороны. Любого доказательства тому, что она хотела моих прикосновений так же сильно, как я хотел ее. А потому я вдруг взялся за долгие прогулки по саду орхидей, стал медитировать по четыре раза в день вместо трех и бродить по коридорам особняка, будто призрак, выискивающий ее следы.
Она была повсюду, но вместе с тем нигде. Ее присутствие отражалось в неожиданной закуске, попавшейся на подносе с моим обедом, который не менялся уже семнадцать лет. В дополнительной простыне под моим одеялом, когда температура упала со сменой времен года. И в записях с камер наблюдения в моем кабинете, которые я проверял, лишь бы убедиться, что она правда приходила, чтобы сделать ход в го.
Удивительно, но меня полностью удовлетворяло, как она справлялась со своей работой. Я перебрал всех горничных в столичном округе, и мне даже пришлось вложить абсурдную сумму в роботизированное оборудование для уборки в надежде, что больше не придется сталкиваться с человеческой некомпетентностью. Но под присмотром Фэрроу особняк стал выглядеть даже лучше.
В чем же проблема? Она опять все переставляла, навязывая мне перемены. Ставила цветы в вазы. Передвигала мебель с места на место. Раздвинула все шторы, чтобы впустить естественный свет. Я должен был счесть глупостью, как она гордилась тем, что превращала мой особняк в домашний очаг. Что улыбалась самой себе, когда поправляла вазу с фруктами на одном из кухонных островков или выравнивала картину под идеальным углом.
Казалось, она рада меня избегать, пока я был готов лезть из кожи вон. Почему мы не разговаривали? Не дразнили друг друга? Не прикасались друг к другу? Я был как ребенок, который только что научился ходить. Теперь я постоянно хотел это делать. Трогать ее волосы. Касаться щек. Груди. Киски.
На четвертый день молчанки я наконец-то сумел ее подловить. Она была не абы где, а в моем саду, где распотрошила куст белых роз, чтобы поставить их в мои декоративные вазы за шестизначную сумму. Я решил, что она плохо воспримет, если скажу, что эти розы не стоит ставить в урны, которые представляли историческую ценность, а некоторым из них было больше шестисот лет. Само воздействие влаги снизит их стоимость.
Простое черно-белое платье горничной облегало ее формы, подчеркивая каждый изгиб. Волосы обрамляли лицо и плечи, словно расплавленное золото. Фэрроу вставила в уши наушники и, покачивая головой, проходилась ножницами по моим ухоженным цветам. Она не слышала, как я подошел, даже когда остановился всего в полуметре от нее. До меня донесся ее аромат. От нее пахло летом и грехом, солнечным светом, коснувшимся распустившегося цветка.
Поскольку она была одета, я, не раздумывая, похлопал ее по плечу, чтобы привлечь внимание.
Она подскочила, вылезла из кустов и вынула из ушей наушники.
– Господи, Зак. Ты меня напугал.
Взаимно. Я ужасно тебя боюсь, Осьминожка.
Но я не стал говорить этого вслух, а сцепил руки за спиной и смерил ее недовольным взглядом.
– Можно я задам вопрос?
– Нет.
– Все равно спрошу. Почему ты играешь со мной в молчанку?
– В какую еще молчанку? – Фэрроу бросила охапку роз в ведро и вытерла руки о фартук. – Ты при любой возможности говорил мне, что я прислуга. Так зачем мне искать с тобой встречи и заводить разговор?
Она принижала значимость наших отношений, и меня это разозлило. Пришлось сделать глубокий вдох и сосчитать от десяти до одного. Я никогда не злился. Да что, черт побери, происходит?
– Мы с тобой заключили сделку, – манерно протянул я, возвышаясь над ней и изо всех сил стараясь не сорваться. Я всегда жалел своих коллег и друзей, которые поддавались эмоциям при малейших неудобствах. – И сейчас ты не выполняешь свою часть.
– А ты свою выполняешь? – Фэрроу снова повернулась к кустам, подняла с земли садовые ножницы и безжалостно набросилась на розы. Это не обрезка. А обезглавливание. – Я начала выполнять свою, но вот прошло три недели, а у меня ни адвоката, ни частного детектива, ни единой зацепки, чтобы начать борьбу с Верой.
Так вот почему она злится и игнорирует меня? Потому что решила, будто я забыл о своем обещании?
Я напряг челюсти. Пришлось размять их, чтобы сдержаться и не рявкнуть на нее.
– Я уже принял меры.
На самом деле не принял. Собирался как можно дольше оттягивать неизбежное.
– Ага. Конечно. Суперсекретные меры, о которых никто даже не слышал. – Фэрроу опять подрезала розы. Она была беспощадна. Такими темпами оставит мой сад совершенно голым. Она понятия не имела, что делает. – Как удобно, что ты сохранил все в тайне.
– Я занимаюсь этим вопросом, – я говорил, едва шевеля губами.
Позади нас распахнулись двери балкона. Мама и Селеста Айи, само собой. Мы каждую пятницу обедали вместе. Вот только в эту пятницу я забыл, что открыл для себя женские прелести, и хотел добавки.
– Я не верю…
Я схватил Фэрроу за руки, наплевав, что подумают мама и Айи, и развернул ее к себе лицом.
– Боюсь, тебе придется поверить. У тебя нет выбора. Мы заключили деловое соглашение. Теперь мы партнеры. Я не шутил, когда сказал, что принял меры. Сегодня в четыре состоится встреча с моей командой юристов и частным детективом. Я ждал закрытия фондовой биржи, прежде чем назначить встречу.
Фэрроу захлопала глазами, на ее лице сменялись мириады эмоций, начиная смятением и заканчивая надеждой. А потом она сделала нечто совершенно ужасное.
Она улыбнулась.
Улыбнулась, и я прочувствовал ее улыбку во всем теле.
– Ты правда это сделал?
– Да, – проворчал я. – Я же обещал. Тебе, наверное, стоит переодеться в нормальную одежду ко встрече. – Я быстро окинул ее взглядом, злясь, что она вынудила меня объясняться. Я еще никогда не оказывался в таком положении.
Она кивнула, касаясь пальцами бархатистых лепестков розы в ведре.
– Переоденусь.
Пауза. Я гадал, знала ли она, что моя мама за нами наблюдает. Наверное, нет. Похоже, погрузилась в размышления. Фэрроу подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.
– Мне нужно за что-то платить? Аванс? Или…
– Я со всем разберусь, – я покачал головой. – Тебе нужно просто прийти и вкратце нам обо всем рассказать.
Она кивнула. Меня охватило отчаянное желание. Я сам не знал, чего именно. Сжал руки в кулаки.
Разворачивайся, Зак. И уходи.
Но я не сводил с нее глаз, волнами источая враждебность. Ждал… Чего? Благодарности? Я не хотел, чтобы она меня благодарила. В китайской культуре благодарность – это формальность. Она обозначала дистанцию между людьми, а я хотел, чтобы Фэрроу была рядом.
– Ну и? – Она облизнула губы, всматриваясь в мое лицо, будто чувствовала себя неуверенно. – Тебе еще что-то нужно?
Твое внимание. Твои невыносимые замечания. Твоя сладкая киска. Особенно твоя сладкая киска.
– Чтобы ты перестала губить мои розы, – вместо этого выпалил я, вырывая ножницы у нее из рук. – Ты сама не знаешь, что делаешь.
Она тихо посмеялась.
– Я убрала весь особняк, и мне стало скучно. Сделай мне одолжение.
Я промолчал. Я и делал ей одолжение, позволяя то, что не позволил бы никому другому.
– Зак… – Фэрроу нахмурилась. – Хочешь, я к тебе прикоснусь?
Да. Нет. Господи. Понятия не имею.
Я чувствовал, будто двигаюсь в обратном направлении – как Бенджамин Баттон, возвращаюсь в школу, где не знал, как думать, чувствовать или вести себя с девочками.
Я бросил ножницы в ведро с розами, которые она накромсала.
– Можешь прикоснуться, наверное. – Хотя сейчас у меня на уме были прикосновения, свидетелями которых моей семье лучше не становиться.
Ее губы дрогнули, но она не улыбнулась.
– Давай еще раз.
Я сердито раздул ноздри.
– Прикоснись ко мне, пожалуйста.
Фэрроу вскинула бровь, явно забавляясь.
– Где?
Где угодно. Везде. Но я должен все скрывать, потому что Селеста Айи, наверное, уже готова достать видеокамеру и дать пару советов.
– К моему лицу, – процедил я, разрываясь между восторгом и унижением. Содрогнулся всем телом от этого признания. – Я хочу почувствовать прикосновение твоей кожи к моему лицу.
Это случится впервые после несчастного случая. С тех пор как его кровь капала мне на глаза и текла по щекам, будто слезы.
Мы не сводили друг с друга глаз, и на мгновение мир перестал существовать. Птицы не щебетали. Облака не плыли по небу. Мама не наблюдала за нами осуждающим взглядом.
Фэрроу сделала прерывистый вдох. Поставила ведерко с цветами на землю и поднесла руки к моему лицу.
– Расскажи мне что-нибудь, чтобы отвлечься, – велела она мягко и с нежной улыбкой. – Что-нибудь про осьминогов.
Я закрыл глаза.
– У осьминога три сердца.
– Видать, любит сильно.
Фэрроу почти дотронулась до моего лица. Я чувствовал, как ее ладони парят возле него. Затаил дыхание и приготовился.
– Это печальное создание, – возразил я, приоткрыв один глаз. – Оно не способно любить. Запрограммировано достичь репродуктивной цели, дать потомство и погибнуть. У него нет даже шанса на жизнь.
– Неужели ты в таком случае не мог назвать меня котенком? – Фэрроу наморщила нос с досадно очаровательным видом. – Согласна даже на зайчика.
– Котята – типичный выбор. А зайчикам место в особняке Хью Хефнера. – Я открыл второй глаз, решительно помотав головой. – Ты осьминог. Умная. Искушенная. Печальная.
А потом это произошло. Ее ладони коснулись моего лица с обеих сторон, обхватив щеки. Я сделал резкий вдох и закрыл глаза. Теплая влажная кожа прижалась к моей. Я заставил себя открыть глаза. Посмотреть на нее. Фэрроу задела кожу ногтями. У меня по спине пробежала дрожь.
– Посмотри на меня, Зак. – Она улыбнулась. Улыбнулась. – Ты сможешь. Прикасаться. Чувствовать.
Мы стояли в саду, словно два дерева, крепкие, но хрупкие, слегка покачиваясь на ветру, и я больше не мог этого выносить. Как все вдруг разом обрушилось на меня.
Воспоминания. Отвращение. И чувство вины за то, что все равно хочу ощущать ее кожу, хотя мой отец мертв, а я не мог вспомнить его последние слова.
– Что с тобой произошло? – прохрипела Фэрроу.
Я помотал головой. Не мог рассказать. Не мог повторить это даже для себя, что уж говорить о ней.
– Как ощущения?
Я задумался.
– Я… чувствую. – Хорошо. Плохо. Запутанно. – О большем и просить не могу.
– Закари, – рявкнула мама с балкона, остудив мгновение потоком льда. – Ты опаздываешь, а мы проголодались.
Фэрроу убрала руки от моего лица и отступила на шаг назад. Ее шея раскраснелась.
– Увидимся в четыре. – Она отвернулась, взяла ведро с розами и поспешила к парадной двери.
– Не уходи, – внезапно прохрипел я.
Она остановилась, но не стала поворачиваться ко мне лицом.
– Не ходи, – прошептала она, и не знаю почему, но все происходящее вдруг стало казаться трагичным. Как маленький осьминог, который создает новую жизнь, чтобы положить конец своей.
Я развернулся, чувствуя жжение от ее ладоней на лице и зная, что не попытаюсь оттереть его, чтобы избавиться от ее прикосновений, и пошел к балкону. Мама и Айи сидели на мраморных перилах, глядя на меня так, будто я только что приземлился в кукурузном поле на космическом корабле в шляпе Губки Боба с пропеллером. Сказать, что они были растеряны, это не сказать ничего. Казалось, будто они пережили астральное путешествие.
– Надо быть осторожнее с персоналом. – Мама говорила так громко, чтобы Фэрроу услышала. – Ты же не хочешь судебного иска за сексуальные домогательства.
Я не ответил.
Пока рос, мне всегда говорили: «Как хорошо, что ты выжил». Но выжил ли я в той автокатастрофе? Сомневаюсь.
В тот день я утратил много частей самого себя. И все же жил, не живя. В конце концов, выжившие – профи в том, чтобы действовать на автопилоте, неся на плечах бремя всех, кто остался в прошлом. И на протяжении двадцати одного года такова была моя участь.
До сих пор.
Я делал успехи. Постепенно оживал.
Свет казался слишком ярким. Еда перенасыщена вкусом.
Но я больше не был мертв внутри.
И меня это пугало.