Когда я пришел проведать Чарли, в привычной палате его не оказалось. Его перевели в другое отделение, отчего найти его оказалось той еще задачкой. Складывалось впечатление, что существовало какое-то негласное правило, согласно которому в больницах невозможно ориентироваться. А как только я его нашел, то тут же пожалел об этом. Он спал на своей койке и выглядел так, будто за ночь постарел на три десятилетия. Его подключили к капельнице и, наверное, влили в него кучу обезболивающих. Он не выглядел живым. Ни цветом кожи, ни худобой. Казалось, что его душа – или из-за чего еще люди выглядят живыми – уже его покинула.

Я сделал глубокий вдох, испытывая ненависть к нему, к себе и к Даффи за то, что оказался в этой ситуации. Я заставил себя войти в палату.

И стал ждать, поскольку не хотел его будить. Я не сомневался, что Дафна придет, но все равно не мог понять, почему хотел ее присутствия. Даже если она еще не вернулась к Би Джею, то обстоятельство, что последнюю пару недель я напивался до беспамятства и обходил стороной ее квартиру, будто она заражена радиацией, наверняка показало ей, что партнер из меня никудышный. Но все же я не мог от нее уйти. Она была не только в моей голове, но и в моих венах. Стала неотъемлемой частью моей ДНК. Элементом, от которого мне никогда не избавиться. Она поглотила меня, как змея свою добычу, проглотила целиком.

Через двадцать минут Чарли начал возвращаться к жизни. Вернее, со стоном приходить в себя. На слух казалось, что он не мог дышать, и, пускай я хотел порадоваться, видя, как он мучается от боли, все же не смог опуститься до такой мелочности.

Он открыл глаза, а когда увидел меня, все его лицо засияло. На миг он снова стал похож на моего дружелюбного соседа.

– Риггс, – прокряхтел он. Дернул рукой. Он хотел, чтобы я к нему прикоснулся? Что ж, к этому я не готов. – Ты пришел.

– Даффи сказала… – начал я, но замолчал. Невозможно вежливо сказать: «Ты скоро помрешь».

Чарли выдохнул.

– Надеюсь, меня накачают таким количеством лекарств, что я ничего не почувствую.

– Стоило мне сказать. Я бы тебе кое-что принес.

Он приподнял бровь.

– Для этого еще не поздно.

Я выдавил смешок, не зная наверняка, шутит он или нет.

В палате повисло неловкое молчание. Никто не обращал внимания на очевидный вопрос, а именно, на то, что я пришел, хотя ясно дал понять, что больше никогда не уделю ему внимания.

Наконец Чарли заговорил.

– Так… что в сумках? – Он указал подбородком на бумажные пакеты у моих ног.

– Ах да. – Я наклонился и достал австралийский мясной пирог, крафтовое шотландское пиво и бенгальские конфеты Maharaja из Индии.

– У нас не было возможности узнать друг друга получше, – с сожалением сказал я, наклонившись к его постели с айпадом, в котором был плейлист из моих любимых песен, фильмы и фотографии со всего света. – Я решил, что дам тебе перечень всего моего самого любимого. Так что, когда застрянешь в лифте между адом и раем, сможешь проложить себе путь враньем о том, что у тебя был сын и что ты правда хорошо его знал.

Чарли опустил голову на плоскую подушку на своей койке и закрыл глаза. Его горло судорожно сжалось, когда он попытался сдержать рыдания. Подбородок задрожал. Я перестал разгружать пакеты и внимательно на него посмотрел. Я никогда не видел, чтобы взрослый мужчина так плакал, но начал понимать, что жизнь может сломить любого.

– Ты – мое величайшее сожаление. – Он так и съежился у меня на глазах во что-то маленькое и хрупкое. – Хочу, чтобы ты это знал. Если бы я мог повернуть время вспять и изменить что-то одно, то я бы стал тебе настоящим отцом. Знаю, что теперь это ни черта не значит. Уже слишком поздно. Но как бы там ни было, это правда.

Простил ли я его? Нет, не думаю. А если и простил, то лишь потому, что он умирал, а это отнюдь не веская причина.

Вместо того чтобы избавить его от чувства вины, я прокашлялся.

– Откуда ты знаешь, что время пришло?

– Кахексия.

– А по-английски?

– Я угасаю, Риггс. Мой организм отказывает. Мышцы уже не работают. На самом деле мне и говорить с тобой больно. Черт, даже моргать больно.

Ох черт. Я больше не мог это выносить. Эмоциональную перегрузку, которой Чарли и Даффи подвергли меня в последнюю пару месяцев. Я уже собрался сказать ему, что в моем понимании он прощен, как вдруг в плату ворвалась Даффи.

– Черт подери, можно подумать, что в солидной больнице знают, как найти пациента в своей базе, если его перевели в другое отделение… – Она замерла на полпути, осознав, что застала напряженный момент, и перестала хмуриться.

– Мне зайти позже? – Даффи указала пальцем себе за плечо.

– Нет, – сказал я в тот же момент, когда Чарли ответил: – Да.

Он бросил на меня взгляд, видимо, поняв, что Даффи мне сейчас нужна.

– Да я шучу. – Чарли выдавил улыбку. – Заходи, ангел.

Она с опаской вошла и, взяв его за руки, крепко их сжала. Мой взгляд устремился туда, где они соприкоснулись кожей, и я задумался, как меня характеризует, что я ревную к умирающему мужчине, потому что Дафна к нему прикоснулась.

Это говорит о том, что ты чертов трус, который не хочет дать этим отношениям шанс, ведь боится, что ему причинят боль, как будто ты и без того не опустошен.

Не в силах справиться с собственными бреднями и развернувшейся в палате трагедией, я встал и извинился. Вышел в коридор и перенес вылет в Марракеш. Я не сяду сегодня в самолет, это уж точно.

Следующие восемь часов мы смотрели мои фильмы, галереи моих снимков, ели мою любимую еду и пили мои любимые напитки (наверное, стоило продумать этот момент получше, потому что Чарли был не в состоянии проглотить что-то, кроме своей слюны). Я показывал ему фотографии из альпинистских походов, а он то плакал, то смеялся. Даффи тоже плакала. Тихо, сидя в углу палаты и глядя на нас в восхищении. Я не мог понять, как у этой самопровозглашенной охотницы за деньгами оказалось золотое сердце, но так уж вышло.

Медсестры и врачи то и дело заходили в палату и проверяли Чарли. Они не давали нам особых сведений, только бросали сочувственные взгляды, по которым я понял, что конец близок.

Через восемь часов после моего приезда боль Чарли стала невыносимой. Он совсем смолк, только улыбался или кивал в ответ на происходящее.

– Ну ладно, дорогой. Кажется, пора увеличить дозу обезболивающего. Кивни, если согласен, чтобы я его добавила. – Даффи подошла к капельнице и взялась за красную кнопку на ней. Чарли слабо кивнул. Я наблюдал, как зачарованный. Никогда не видел, как кто-то умирает. А тем более, один из моих родителей.

Даффи нажала на кнопку, а потом села на край койки и взяла его за руки. Погладила ладонь большим пальцем, спокойно улыбаясь.

– Все хорошо, Чарли.

Он снова слабо кивнул. У меня встал ком в горле, глаза защипало. Даже если у него все было не хорошо, он больше не мог открыть рот и попросить помощи.

По его щеке скатилась одинокая слеза. Даффи по доброте душевной не стала этого замечать.

– Приподнять тебя повыше? – ласково спросила она. – Может, так легким будет легче.

На сей раз его кивок был едва заметен. Она нажала на кнопку возле кровати и помогла ему принять сидячее положение. Его голова свесилась набок.

Мышцы уже не работали. Даффи взяла одну из множества валявшихся рядом подушек и подложила под шею, чтобы зафиксировать голову.

Вот и все. Я знал, что в ближайший час Чарли умрет. Что нужно многое сказать, но ничто из этого сказано не будет. Он унесет все ответы на мои вопросы с собой в могилу. Будь я более великодушен, более открыт, то мог бы узнать больше. А так история моего происхождения навсегда останется для меня загадкой.

Почувствовав то же самое – что Чарли скоро умрет, – Даффи встала. Наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Прощай, милый друг. Спасибо, что был моей семьей вдали от дома. Спасибо, что преподнес мне самый ценный дар – время. Спасибо тебе за то, что стал таким мужчиной. Знаю, ты о многом сожалеешь, но могу заверить тебя, Чарли, – ты на одной ступени с Тимом. Ты мужчина, ради которого стоит возродить веру маленькой девочки.

Она погладила его по щеке, улыбнулась, поцеловала в макушку и отодвинулась. Через мгновение опустила руку мне на плечо.

– Я принесу нам кофе. Хочешь что-нибудь поесть?

Я рассеянно покачал головой, все еще поражаясь тому, что близящаяся смерть Чарли так сильно меня сразила, как и осознание, что Дафна – самый прекрасный человек, рядом с которым только можно встретить свою смерть. Заботливая, любящая, милая и нежная. Она именно такая, какой я мечтал видеть свою мать.

Такая, какой и могла быть моя мать, останься она жива.

И вот так просто, неохотно простив своего пропащего отца, я осознал, что моя жизнь могла быть совсем иной, если бы не одно дурное решение моей матери.

Мой синдром покинутости, страх потери, моя злость – все ушло. И, быть может, если в жизни все так изменчиво, так хрупко, то лучше быть благодарным за тех людей, что в ней присутствуют, чем презирать тех, кого в ней нет.

Даффи осторожно закрыла за собой дверь. Если бы в больничных палатах были таблички «Не беспокоить», она бы точно повесила ее на дверь. Она явно отчаянно хотела, чтобы мы с Чарли примирились.

Он посмотрел на меня, и это простое движение получилось замедленным и затрудненным.

– Эй! – окликнул я.

Чарли опустил взгляд на мои руки. Я сидел, упершись локтями в колени и подавшись вперед, к нему. Я проследил за его взглядом. Напряг челюсти.

Он хотел, чтобы я взял его за руку.

А я не хотел этого. Не хотел прощать его, прикасаться к нему, любить его, страдать из-за того, что страдает он. Но ему как-то удалось заставить меня все это испытать.

Потянувшись, я накрыл его ладонь своей и крепко сжал. Может, виной тому адреналин или лекарство, – черт, может, сама смерть, но, клянусь, я почувствовал, как он задрожал.

Я подавился слюной, пытаясь выдавить слова, ведь знал, что каждое будет сказано всерьез.

– Я прощаю тебя, – вдруг выпалил я, и он еще сильнее задрожал под моей рукой. Он содрогался всем телом, так впившись в меня взглядом, что не смел даже моргнуть. – Я не ищу тебе оправданий, но ты был молод и невероятно глуп – к слову, в этом смысле яблоко упало недалеко от яблони. Я и сам был тем еще бесом в свои двадцать. – Я сжал его руку. – К тому же я и в тридцать семь все еще не могу связать себя обязательствами с девушкой, так что не мне критиковать кого-то в этом отношении.

Хотя Даффи и не просила меня стать ее парнем. Она никем не просила меня стать.

Чарли перестал дрожать. Сомкнул веки, хотя я видел, что он старался оставаться в сознании.

– Не противься, Чарльз. Все хорошо. У всех настанет свой день. А ты прожил хорошую жизнь. – Я облизал губы, наблюдая за выражением его лица, которое становилось ужасающе бесстрастным. – Уверен, будь она жива, тоже бы тебя простила.

Его рука похолодела, когда кровообращение остановилось. Все тело стало вялым и безжизненным. Бледная кожа – еще бледнее, за исключением губ, которые приобрели синеватый оттенок.

Я присутствовал в самый глубоко личный момент его жизни. И ни за что не стал бы это менять.

Я замер, когда он скончался, и держал его за руку, пока он переходил в мир иной. Было трудно разобраться в собственных чувствах. В каком-то смысле я был благодарен за пройденный вместе с ним путь. В другом – презирал его за то, что заставил нас обоих это пережить.

Через несколько мгновений после того, как кардиограмма показала, что он скончался, в палату ворвалась медсестра. Я убрал руку и сел прямо.

– Соболезную в связи с кончиной вашего отца, – сказала она, нажимая на одну из бесчисленных кнопок возле койки Чарли.

– С чего вы взяли, что он был моим отцом? – Я покосился на нее.

Она озадаченно перевела взгляд с него на меня.

– О, простите, я подумала…

– Им он и был, – перебил я, осознав, что, как ни странно, сегодня правда казалось, что он мой отец. – Вы правы. Был.

Даффи открыла дверь, бледная как полотно. Глаза раскраснелись, плечи поникли. Она еще никогда не была так прекрасна, как сейчас передо мной.

– О, Риггс. – Слезы застали ее глаза, и она зажала рот ладонью. – Мне очень жаль.

* * *

Тем вечером мы с Даффи поехали домой вместе, упали в ее постель и занялись сексом. Это было необходимо нам обоим, и оправдание лежало на поверхности – мы оба опустошены, оба страдали. Если и был шанс совершить последнюю ошибку, то сегодня. К тому же секс – антитеза смерти. Он символизировал жизнь. Вожделение. Страсть. Тепло.

Мы медленно прикасались друг к другу, медленно целовались, медленно любили друг друга.

Когда солнце взошло, и я проснулся, теперь уже окончательно осиротевшим – без вторых шансов, без возврата, безо всяких сюрпризов, – Даффи не оказалось в постели.

Я вышел из ее спальни по пояс голый, потирая заспанные глаза. Она стояла на кухне и готовила нам овсянку с фруктами.

Даффи обернулась, услышав звук моих шагов. Она накинула мою огромную рубашку и бросила мне легкую улыбку.

– Привет. Как спал? Надеюсь, есть хочешь.

По ее взгляду я понял, что она сочла прошлую ночь примирением. Стоило прояснить, что это не так. Надежду, теплящуюся в ее глазах, вот-вот зальет бензином.

– Давай поговорим. – Я кивнул в сторону дивана.

Она прошла за мной и чопорно уселась, сложив руки на коленях. Мне будет не хватать ее манер. Слегка поджатых в неодобрении губ. Ее сарказма, доброжелательности и странного увлечения вафлями. Но это нужно сделать. Я не мог допустить, чтобы люди причиняли мне боль. Не мог оставаться рядом, идти на жертвы, чтобы потом все обернулось разочарованием. К тому же Даффи – очень рискованное вложение. Жаждавшие денег женщины стремились к власти, и рядом с ними всегда будет кто-то, обладающий еще большей властью. Я не хотел всю жизнь пытаться ее удержать.

– Я сегодня вылетаю в Марокко.

Выражение ее лица не изменилось, она лишь едва уловимо отвела глаза.

– Конечно. Ты говорил, что у тебя там работа. Может, когда вернешься домой…

– У меня нет дома, – перебил я. – Это твоя квартира, не моя. Да и вообще я злоупотребил гостеприимством. Мы уже подали заявление со всеми доказательствами тому, что живем вместе. Нет смысла оттягивать неизбежное.

– Ты съезжаешь? – У нее отвисла челюсть. Микко воспользовалась случаем, запрыгнула на диван и устроилась между нами, глядя то влево, то вправо в ожидании, кто погладит ее первым.

Я рассеянно почесал ее за ухом.

– Не волнуйся за Микко. Уинни хочет ее забрать. Арсен меня прикончит, но я знаю, что Уинни хорошо о ней позаботится.

Тем более, Арсен всегда хотел меня прикончить. Ничего нового.

– Г-где ты будешь останавливаться в Нью-Йорке? – Она захлопала глазами.

– У Кристиана. У Арсена. Как обычно. – Я встал, понимая, что каждое проведенное здесь мгновение приближает меня к тому, чтобы передумать и молить ее дать мне шанс. – О собеседовании не беспокойся. Я приду, и мы отлично справимся. Хорошо?

Я понимал, что она потрясена. А еще понимал, что, черт побери, влюблен в эту женщину. Едва я увидел ее боль, это так основательно меня сокрушило, что удивительно, как я вообще смог устоять на ногах. Я чувствовал, будто мою душу вырвали из тела ржавыми граблями и бросили в глубины ада.

Но именно поэтому я должен уйти.

Я влюблен в женщину, которая хотела соглашение.

А я? Я хотел все.

– Значит, все кончено? – Даффи неспешно встала. – Между нами?

Скажи «нет». Не кончено. Схвати ее. Поцелуй. Рискни своим сердцем. Будь мужчиной, Риггс. Ты покорял горы. Храбро преодолевал тропические леса. Сделай это, черт подери.

– У наших отношений нет будущего, – безжизненно ответил я, махнув рукой. – Ты это знала.

Она с отчаянием всматривалась в мое лицо. Что бы Даффи там ни искала – сомнения, раздумья, сожаления, – она этого не нашла.

– Да. – Она облизнула губы, отводя взгляд. – Наверное, ты прав.

Убейте меня.

Я подошел к вороху своей одежды и начал заталкивать ее в рюкзак. Схватил белую хенли и надел ее, затем сунул ноги в ботинки.

Я не мог на нее смотреть. Черт, не мог даже вынести ее взгляда.

– Можно кое-что спросить? – Я чувствовал, как она следит за моими движениями.

– Да, – ответил я. – Конечно.

– Ты получил результаты анализа крови? И если да, то какие?

Я замер и сжал в кулаке пару штанов, которую все еще держал в руке. Поднял взгляд и печально ей улыбнулся.

– Я не носитель этой болезни. А еще переговорил со специалистом. Он сказал, что мигрени скорее всего вызваны подъемами на большую высоту, раз я альпинист.

Даффи вся расслабилась от облегчения.

– Рада слышать. Спасибо, что сказал.

– Спасибо за заботу.

– Конечно, мне это важно, Риггс. – Она отвела взгляд, чтобы я не увидел слезы в ее глазах. – Ты всегда будешь небезразличен мне. Хочу, чтобы ты это знал. У тебя всегда будет дом в моем лице. Где бы ты ни был.

Это пытка. Настоящая пытка.

– И… – Она сделала прерывистый вдох. – Если тебе понадобятся деньги… ну, у меня еще остались сбережения.

Я ошарашенно уставился на нее.

– Что?

– Да. – Она сцепила пальцы в замок, как будто смущалась собственного предложения. – Их немного, но все, что есть – твое. Я знаю, как много счетов может набежать за лечение.

– И как ты будешь оплачивать аренду? – спросил я, будто зачарованный. Эта женщина, одержимая деньгами, только что предложила мне отдать все свои ничтожные накопления.

– Никак. – Она прикусила губу, расхаживая по маленькой квартире и помогая мне собирать вещи. – Поживу у Лоры. Не волнуйся, она мне многим обязана.

– Ты никудышная охотница за деньгами. – Я вздохнул, думая, что было бы гораздо проще, если бы она правда умела быть бессердечной стервой.

– Знаю. – Она нежно улыбнулась. – Просто смешно. Жаль, этому не учат.

Этот фарс и так уже слишком затянулся. Черт возьми, я так больше не мог. Я вот-вот сделаю то, чем заслужу себе место в Зале Славы Недоумков, побью мировой рекорд и, возможно, получу шляпу с надписью «Я идиот».

– Вот черт. – Я прижался лбом к прохладной стене, со смешком качая головой. – Ты и правда вынудишь меня это сделать.

– Что сделать? – Она озадаченно захлопала глазами.

Я поднял взгляд и выпалил, пока не успел передумать.

– Я внук Виктора Бейтса. Он тот дед, о котором я тебе рассказывал. Так называемый американский Армани. Я богат. Неприлично богат. Мое состояние оценивается в миллиард и триста миллионов долларов, если быть точным.

Даффи смотрела на меня во все глаза. Все вокруг замерло.

– Ты ведь шутишь? – пролепетала она, когда снова обрела дар речи.

Я развел руками, как бы говоря «ну что тут поделаешь?»

– Я богат, а значит, и ты тоже. А вообще, когда все это закончится, – я махнул рукой, – ты получишь половину моего состояния. И я не стану оспаривать это в суде. Распоряжайся каждым пенни. Прошу, пожалуйста, прими это во внимание, если однажды надумаешь вернуться к Сосунку. Ты заслуживаешь лучшего. Намного лучшего. Теперь тебе не нужны его деньги. У тебя есть мои. Только… – Я сделал вдох. – Когда влюбишься в следующий раз, выбери того, кто тебя заслуживает.

Она смотрела на меня с таким ворохом противоречивых эмоций, что я не мог их различить. Шок. Боль. Злость. Сочувствие.

– Но почему…

– Потому что в то время ты была просто женщиной, которая хочет выйти за состоятельного и статусного человека, – объяснил я. – Ты ничего для меня не значила. А теперь значишь. – Все. – Намного больше, чем сумма на моем банковском счете. Я оставлю номер своего бухгалтера. Он обеспечит тебе щедрые выплаты, чтобы ты чувствовала себя комфортно, пока ждешь визу и ищешь работу. Хватит и на шикарную квартиру, и на гардероб, полный дизайнерских нарядов, и вообще тебе больше никогда не придется работать.

Я только что отдал половину своего состояния, но вместо того, чтобы почувствовать себя идиотом, ощущал лишь тупую злость и бесконечную боль оттого, что бросил эту женщину. Она вытянет из этого соглашения все до последнего пенни, и мне некого винить, кроме самого себя.

Но что хуже всего, я хотел, чтобы она это получила. Хотел, чтобы покупала красивые вещи, вела роскошную жизнь, о которой всегда мечтала. Хотел, чтобы утерла нос бывшим одноклассникам.

– Риггс. – Даффи бросилась ко мне, конечно же, желая поблагодарить за то, что обогатил ее и сделал будущей гордой обладательницей грин-карты. У Поппинс были безупречные манеры. Но я не желал этого слышать. Схватил рюкзак и фотооборудование.

– Увидимся двадцать второго октября.

– Подожди!

Я поцеловал ее в лоб и умчался, пока она не успела произнести хоть слово.

Я не хотел ее благодарностей.

Я хотел ее всю, каждую ее часть. В особенности ту, что она выставила на продажу – ее сердце.