Гонись за нею, дикой.

Мия

С тех пор как я вернулась в Британию, прошло чуть больше месяца, и мы с Олли старались по большей части держаться друг дружку: нагоняли потерянное время и обживали коттедж. Вскоре у Олли состоится еще одна автограф-сессия, и я ее очень ждала. Наконец я могу сесть рядом и просто понаблюдать за его общением с читателями.

До Суррея можно было дойти пешком, наконец-то я сегодня познакомлюсь с Трэвисом и Саммер. Солнце летом не заходило до девяти; небо очистилось – казалось, дождя не будет. Большинство зданий здесь были построены из кирпичей и брусчатого камня с деревянными деталями, выкрашенными в зеленый или белый, крыши покрыты черепицей – из них торчали трубы. На фронтонах магазинов пробивались сквозь щели белые цветы. Я заглядывала в витрины магазинчиков и замечала там очаровательные безделушки, вырезанные из дерева. Все было такое уютное. Я прикрыла глаза и вдохнула свежего воздуха: в нем чувствовались нотки цветов и аромат дождя. Я схватила Олли за руку.

– Мне здесь так нравится!

– Это твой дом, Мия. Ты здесь родилась.

И я внезапно вспомнила про Линча. Интересно, знает ли он, что я вернулась? Захочет ли меня увидеть? Олли замер у дороги, и я посмотрела на него: какой же он стильный! Одевается так, словно ему ни до кого нет дела. Сейчас на нем были зеленые штаны, свободная белая футболка и федора[4].

Я слегка одернула свое серое хлопковое платье, которое доставало до самых сандалий. Мы перешли вымощенную брусчаткой улицу. Сегодня было градусов шестьдесят пять по Фаренгейту, но я поплотнее захлопнула кожаную куртку – подул ветер.

– Хочешь забежать за кофе? – спросил Олли, заметив, что стало прохладнее. – Мы почти на месте, но за углом есть кофейня.

– Я в порядке, – улыбнулась я, и он чмокнул меня в висок.

Мы добрались до ресторана, который был также и пабом, и заняли местечко под трельяжем.

Если б я могла выбирать, то потащила бы нас на улицу. Олли не любил находиться в замкнутых пространствах – ни физически, ни ментально, ни эмоционально. Мы прожили здесь две недели и решили, что продолжим ходить к психологу – вместе и по отдельности. Мы не сразу нашли того, который бы нам подошел, но я наконец сошлась с одним из Лондона по совету доктора Конуэй. Она долго искала того, кто разбирался бы в гиперчувствительности Олли, и даже сама поговорила с ней по телефону. На всякий случай.

Я сразу же призналась в своих жутких мыслях об убийстве, но только доктору. Олли я не рассказывала ни о сумасшедших снах о смерти, ни о том, что они преследуют меня с тех пор, как я вспомнила о своем прошлом. Итан бы понял, но что скажет Олли, если когда-нибудь узнает о моих отвратительных мыслях? Поймет ли, что малейший намек на угрозу превращает меня в чудовище, готовое разорвать кого-нибудь на части и с улыбкой смотреть на то, как они истекают кровью? Или что мрачные мысли не давали мне уснуть, пока его не было рядом? Что Олли – единственный, кто может успокоить меня своей поэтической колыбельной?

Олли поднялся со стула, как только заметил Трэвиса и Саммер. Я сделала то же.

– Это, – Олли глянул на меня с улыбкой. – Мия.

– Давно пора! – произнес Трэвис, заключив меня в объятья. – Знаешь, Мия, я очень давно хотел с тобой познакомиться.

– Слышала, ты пытался убедить его в моей смерти. Хотел, чтобы он перестал искать.

Трэвис нахмурился и скосил взгляд на Олли. Саммер рассмеялась – она мой сарказм сразу подметила.

– А она мне уже нравится! – заявила Саммер и тоже меня обняла.

– Ты выглядишь так, словно вот-вот родишь! – я попыталась обнять ее в ответ, но из-за живота попытка не совсем увенчалась успехом. – Сколько тебе осталось?

– Еще четыре чертовых недели. Ребенок должен родиться 21 июля, и я уже заждалась! – заныла она, погладив затянутый цветастой пастельной блузой живот.

У Саммер были золотые волосы и большие, ярко-голубые глаза. Ее бледная кожа сияла на фоне темно-синей рубашки. Она отставила в сторону зонтик и села.

– Ох, черт, Оливер. Во даешь! – Саммер схватила меня за руку и уставилась на кольцо. – Ты это сделал!

Она прищурилась и повернулась к Трэвису.

– Я твоего ребенка ношу, засранец, а у Мии уже кольцо, – укорила она его.

– В свою защиту: я посоветовал ему сделать тебе предложение почти семь месяцев назад, – произнес Олли, поднимая руки, будто сдаваясь.

Трэвис покачал головой.

– Ну, спасибо, Оливер. Спасибо за это огромное.

– Как все прошло? – спросила Саммер.

Олли приподнял бровь.

– Что прошло?

– Предложение. Я люблю истории о предложениях!

Олли резко перевел взгляд на меня, и я сжала колени, вспомнив пианино в Долоре и Олли внутри меня.

– Я не стану подсказывать твоему парню, – он схватил Трэвиса за плечо. – Пусть сам придумает, как ему это сделать!

Вечер мы провели за напитками и хорошей едой. Прошло несколько часов, и мы попрощались, пообещав, что вскоре соберемся вновь – до того, как родиться ребенок.

По дороге обратно в коттедж Олли затащил меня в магазинчик неподалеку от крошечного книжного – тут продавали чай, кофейные зерна и бутылки вина с цитатами из книг на этикетках. Он накидал в корзину булок и кофе, а также выбрал бутылку розового вина.

– «Любовь – это мечта найти затерянную половину нас самих», – прочел Олли. – Вот она. Напоминает об одной книжке, которую я читал.

– Может, о «Невыносимой легкости бытия»? – пошутила я, стукнув об этикетку, на которой значилось название книги.

– Нет, о другой книге про родственные души, – он улыбнулся своим воспоминаниям. – Нужно будет тебе почитать. После пары глотков вина.

Олли махнул бутылкой и положил ее в корзину.

До дома оставалась половина пути, когда небеса разверзлись и пролились дождем. Остаток дороги мы пробежали: сквозь ворота, через мостик и к входной двери. Домой зашли вымокшие до нитки. Олли отнес пакет с продуктами на кухню, а я начала набирать ванну: сунула затычку, насыпала немного соли. Я услышала, как в кухне зазвонил телефон: он звонил всю ночь, но никто не отвечал. Должно быть, это опять Ли: она звонила хотя бы раз в неделю и умоляла Олли приехать и вытащить ее из всяких передряг, в которые она сама и влезала. Поначалу Олли помогал ей, но после двух раз решил, что с него хватит, и просто перестал брать трубку.

Я выскользнула из платья, и в ванную зашел Олли: в одних трусах и федоре, с бутылкой вина в руке.

– Плохие новости. Нам придется пить прямо из горла. А мне нужно запомнить уже, что пора купить бокалы.

Я засмеялась над его прикидом и выключила воду. Олли поставил вино на деревянный стул рядом с ванной. Я выскользнула из черных трусиков и опустилась в воду.

– Да, – закивал Олли с энтузиазмом, тоже стянув с себя трусы и последовав за мной.

Мы выпили целую бутылку розэ и сидели в горячей воде, пока кожа не начала съеживаться. Олли так и не снял федору, и я нещадно его дразнила.

– Но она такая клевая! – объяснил он, схватив меня за бедра и усадив себе на колени, чтобы мое лоно потерлось о его стояк.

Я выгнула спину и намочила волосы. Олли провел ладонями по моей груди.

А потом потянулся ртом к соску, но федора ему помешала. Засмеявшись, я подалась вперед и уткнулась лбом в его подбородок. Засмеялась еще сильнее, склонившись над краем ванны. Вода перелилась на пол, и я отчаянно пыталась успокоиться, но Олли так смешно хмурился, что я заржала еще сильнее. На глазах выступили слезы. Я едва могла дышать.

– Снимай шляпу, Олли, – выпалила я между приступами хохота.

Глаза его заблестели. Он опьянел. Мне нравился пьяный Олли.

– Не хочу.

Я чуть склонила голову набок и щелкнула пальцами по краю шляпы. Положила ладонь ему на грудь и наконец перестала смеяться. Я почувствовала, как член Олли дернулся, и подалась вперед, прижалась губами к его шее. Ощутила языком его пульс. Задвигала бедрами, отчаянно жаждая связи.

– Ох, это просто замечательно, – прошептал Олли и запрокинул голову, чтобы у меня было больше пространства для маневров.

Его пальцы впились в мою талию.

– Не останавливайся. Я не хочу, чтобы ты останавливалась.

Я провела губами по его шее, по челюсти. Каждый дюйм его татуированный кожи жаждал быть поцелованным, и я слегка прикусывала ее, вбирала в рот. Мышцы Олли напряглись до самого низа живота.

Я поцеловала его в подбородок, затем в губы, почувствовав вкус розэ. Голову кружило. Я провела большим пальцем там, где только что прошелся мой язык. Олли положил руку мне на затылок и открыл рот, поймав мои губы своими, протолкнув язык внутрь. Мы жадно целовались. Дикарь Олли поднял меня, и мы наконец соединились: я опустилась прямо на его длину. Олли схватился за край ванны так, что костяшки его побелели. Пальцы другой руки запутались в моих волосах. Грудь к груди, и мы потерялись в друг друге: мы двигались, и пьяный туман кружил нас, кружил…

Наконец Олли вынес меня из ванны, – прямо в федоре – и мы смеялись, пока он шел к кровати, слегка спотыкаясь и оставляя после себя водяные следы.

Мы часами занимались любовью той ночью, делая перерывы на еду и на то, чтобы зажечь огонь. Всю ночь до самого утра, до восхода солнца… ибо то была ночь среды, а ночи среды созданы для занятий любовью и поедания круассанов в глазури. А выспимся мы после смерти.

К пяти утра мы выбрались на задний дворик в одеялах, чтобы посмотреть, как восходит солнце. Туман уже почти прошел, но мы все еще были пьяны друг другом.

– Сколько я тебя уже знаю, а ты всегда просыпалась до восхода солнца. Я вот люблю утра. Но ты? Ты ведь любишь поспать. Так почему ты просыпаешься до восхода солнца, а потом снова засыпаешь? – спросил Олли, слегка ударив меня по носу указательным пальцем. – Одна из загадок Мии Роуз.

Я на мгновение задумалась. Как бы так выразить, чтобы Олли понял?

– Он проходит быстро, – произнесла я на выдохе, подняв взгляд в небо. – Такой крошечный момент, когда солнце выглядывает из-за горизонта, но луну еще видно… Когда тьма и свет существуют вместе. Это напоминает мне о надежде. О том, что я не одинока и не потеряна. Такое вот напоминание о том, что все возможно: даже встретиться на мгновение таким разным созданиям, как солнце и луна. В этот крошечный миг они создают нечто прекрасное. Надеюсь, я тоже такая, понимаешь? Что во мне есть не только плохое и что я тоже однажды смогу создать нечто прекрасное.

Мы обнимались под ожившей масляной картиной: раскрашенным в розовое, синее, фиолетовое небом. Пастельный рассвет. Я ткнула пальцем вверх.

– Видишь, Олли? Смотри, как красиво!

Олли уставился на меня.

– Я вижу, любовь моя.

Я повернулась к нему, и губы его коснулись моих и остались там на секунду дольше, чем нужно. Он ничего не сказал, и мы снова посмотрели вверх: наблюдали за тем, как поднимается рядом с молочно-белой луной солнце – огненно-оранжевое, развеивающее серость ночи. Оно смывало тьму, словно акварельные краски. А потом луна начала пропадать, и звезды превратились в пыль.

– В такие моменты кажется, что невозможно объять весь мир словами. Но я никогда не прекращу попыток, – прошептал Олли.

Каждое утро я проходила мимо комнаты рядом с кухней, которую мы не использовали. Сейчас в ней стояли стол, компьютер, принтер и валялись в беспорядке всякие вещи, но Олли предпочитал писать в записной книжке в саду или в странных местах по всему дому. Идеи могли напрыгнуть на него в любой момент, и потому он всегда носил с собой блокнот и карандаши. Последние он заправлял за ухо, убирал в карманы, жевал зубами.

Этим утром Олли заварил кофе и принес кружку мне в постель, а потом отправился на раннюю встречу с Лори. Позже он хотел проведать Ли: убедиться, что с ней все в порядке.

Несколько часов я провела, попивая кофе с ореховым привкусом наверху, в темной комнате. Здесь я любила посидеть одна, среди затемненных окон и дорогущего оборудования.

Сначала я фотографировала только наш сад: розовые кусты и разные цветы, которые распустились в позднем июне. А потом я встретила на тропе Кору, маленькую девочку лет восьми-девяти с волосами черными, словно вороново крыло. Она любила прыгать по лужам в своих желтых резиновых сапогах. Ее мама, миссис Морриган, всегда работала в саду сразу после дождя и дала мне несколько советов по уходу за цветами. Когда Олли работал, они с Корой заходили в гости, и она рассказывала мне о садоводстве.

Цветы, собственно, процветали – и мои фото тоже. Люди быстро стали моими любимыми музами. Мама Коры болела, и я частенько водила Кору в деревню, когда миссис Морриган сделать этого не могла. Мы вместе наблюдали за людьми, и иногда я щелкала их на память: потайные моменты типа хмурых бровей, недоуменно изогнутых ртов, улыбок. Сквозь линзы я ловила настоящую красоту человеческой доброты.

Но сегодня Кора отправилась к своему отцу: мне пришлось пообещать, что я тоже однажды схожу к своему биологическому папе. С девятилеткой оказалось легко делиться секретами, и Кора дала мне простой совет.

– Просто сходи к нему.

Я так боялась снова ступить на порог Долора… и потому провела все утро, собирая букет для доктора Конуэй: фиолетовые физалис, розовые розы, белые лилии. Схватив кофе в своей походной кружке, я вышла к ожидавшему у ворот такси и забралась внутрь, аккуратно придерживая цветы. Понятия не имею, что я скажу и как все пройдет. Но слова Коры продолжали крутиться в голове: «Подумай о самом худшем, что может случиться. А потом – о лучшем. Чаще всего получится что-то среднее».

Она сказала, что этому ее научил отец, и что жизнь слишком короткая для того, чтобы беспокоиться. Из-за последнего еще и морщины появляются.

Такси проехало сквозь железные ворота Долора, и меня накрыло волной воспоминаний.

– Мы на месте, дорогая, – произнес старик с водительского сиденья.

От него пахло табаком, и он носил на голове водительскую фуражку. Объехав круглый подъезд, таксист остановился у входа. Я заплатила ему, вышла из машины и поднялась по лестнице. На мне были выцветшие джинсы моего парня, коричневые кожаные лоферы и простая белая футболка… может, стоило надеть комбинезон или платье? Я столько одежды перепробовала, но теперь уже поздно.

Я втянула ртом воздух и открыла дверь.

– Я хочу увидеть доктора Конуэй и Линча, – я почти заикалась, но все же старалась держаться как можно увереннее, пока новый охранник меня изучал.

– Положите вещи на конвейер, пройдите сквозь рамку, – он махнул дубинкой. – Руки по швам.

Я так и сделала. Сердце билось так громко! Мысли путались, и я почти убедила себя в том, что меня снова здесь запрут. Ведь они могли такое провернуть? Я прошла сквозь рамку, и охранник проверил меня металлодетектором, особо сосредоточившись на бедрах.

– Там телефон. Я пришла сюда как гостья, – напомнила ему я. – Не пациент.

Охранник опустил дубинку и посмотрел в свои записи.

– Не вижу вас в списке.

– Это неожиданный визит, понимаю. Но Линч захочет меня увидеть.

– Ага, – хмыкнул охранник.

– Просто… передайте ему, что пришла его дочь.

Он оторвал взгляд от планшета и схватил со стены телефонную трубку на шнуре. После тихого, еле понятного одностороннего разговора он повесил трубку и повернулся ко мне.

– Мы подождем вашего провожатого.

– Я ее заберу, – произнес низкий, грубый голос, и к нам подошел огромный мужчина с какой-то кривоватой улыбкой. – Наконец-то я познакомлюсь с удивительной Мией.

Он рассмеялся, и глаза его засияли.

Я приподняла бровь.

– Я вас знаю?

– Джинкс. Я приятель Оливера.

Мужчина оказался разговорчивым и болтал до самого кабинета Линча. Я была благодарна за то, что он меня отвлек: я сжимала цветы так сильно, что с них начали опадать лепестки. Джинкс постучал в дверь и лишь потом открыл ее.

Линч тут же поднялся и поблагодарил его, а потом указал рукой на кресло.

Но я не могла сидеть. Слишком нервничала.

– Ты принесла мне цветы? – спросил он, обойдя стол и опустившись на его краешек.

Я оглядела его в попытке отыскать в Линче частичку себя. В его голове тоже роятся эти жуткие мысли? Внутри него тоже живет тьма? Я так часто смотрел на этого человека и раньше: кричала на него, напрашивалась на ссору, плакала. Его уставшие карие глаза совсем не изменились.

– Они для доктора Конуэй.

– Конечно, – он глянул в окно, выходящее на психиатрическое отделение – однажды меня там заперли. – Доктор Конуэй. Ее здесь нет.

– Оу, – я переступила с ноги на ногу.

– Мисс Джетт, – он прокашлялся. – Мия. То, что случилось… где ты была?

– Все в порядке.

Я сдержала обещание и хранила тайну Итана. Может, я ничего ему не должна, но несмотря на то, что мы пережили вместе, он все еще оставался моим другом. Может, лишь я одна во всем это мире его понимала.

– Удивлена, что тебе не все равно. Особенно с учетом того, что меня не искали.

Линч опустил голову и медленно ею покачал.

– Так нечестно.

– А честно было два года скрывать от меня тот факт, что мы родственники?

Линч мог признаться и раньше, но он этого не сделал.

– Почему я узнала последней?

– Потому что мне нужно было относиться к тебе как к пациентке, а не как к дочери. Я планировал все тебе рассказать, знаешь ли. В день выпуска. Но ты пропала, и я не успел этого сделать.

Я громко и ровно выдохнула.

– Что ж, теперь я здесь.

Хватит с меня ярости. Я так часто на всех злилась, скопила столько вины, гнева и горя. Мне хотелось все это отпустить, чтобы эти чувства не портили человека, которым я стала.

– Мия, я долго ждал этого момента, но понятия не имею, что сказать. Это все для меня в новинку.

– Для меня тоже.

Он побарабанил пальцами по столу и нервно задвигался.

– Так что же мы будем делать?

– Может, начнем с малого? Расскажи мне, как ты встретил маму.

Линч улыбнулся.

– С удовольствием.

Олли

– Оливер, – пропел Декс и рассмеялся. – Твоя девчонка здесь! Лучше бы тебе за ней присмотреть!

– Она не моя девчонка, – напомнил я ему по телефону, хотя уже направлялся туда.

Ли написала мне, умоляя о спасении. Она сказала, что Джеймс стащил с нее трусики и заставил танцевать на столе.

Два ночи, а снаружи дома долбят басы. Однако вечеринка проходила не только здесь. По всей этой улице постоянно устраивали вечеринки. Ступени усеивали пустые пивные бутылки. Я толкнул дверь и прошел внутрь: в доме пахло застарелыми сигаретами и еще более въедливым ароматом секса.

– Оливер! – воскликнул Регги, и вся толпа повторила за ним, пропев мое имя.

Я не обратил на него внимания: искал в толпе Ли. Она была моим билетом к Призраку. Без нее я никогда с ним не встречусь, а значит, никогда не обрету свободу. Убить его – мой единственный шанс.

В плотном красном платье без рукавов Ли выплясывала на кухонной стойке: какой-то мужик хватал ее за щиколотки и заглядывал под юбку. Она качалась под гипнотическую мелодию с бутылкой в руке. Ее светлые волосы были собраны в высокий пучок, который уже почти развалился. Красную помаду чуть размазали по губам. Она спотыкалась на красных каблуках. Я схватил мужика за рубашку и оттащил его прочь.

– Отвали от нее!

Парниша растянул губы в пьяной улыбке и поднял зажатые в пальцах красные трусики.

– Что ты сделал? – я ударил его кулаком по лицу, и толпа разошлась перед нами, словно море.

Мужик упал на кофейный столик.

– Расслабься, Оливер, – произнес Декс, схватив меня за плечо. – Выпей. Это ведь вечеринка!

– Ты должен за ней следить, – заметил я, схватив Ли за бедра и стащив с кухонного стола. – У меня работа. И девушка. Я не могу здесь постоянно тусоваться.

Ли обняла меня ногами за талию и отказывалась отпускать.

– Ты прав, – Декс улыбнулся и ткнул в меня пальцем. – У тебя в самом деле есть чертова работа. Ты принадлежишь мне до тех пор, пока жив Призрак. Такие парни, как мы, не заводят отношений. Тебе нужно от нее избавиться. Забыть ее.

Забыть ее? Невозможно. Мия Роза прошивала меня насквозь, чернилами легла на каждую страницу моей души. Разве он не знал, что невозможно совсем забыть уже прочитанную книгу? Если бы это было возможно, я бы отыскал способ. Я бы хотел читать ее заново снова и снова – как в первый раз.

– Я не обязан все это выслушивать, – я шлепнул Ли по заднице, чтобы она опустилась. – Мы уходим.

Ли прижалась ко мне сильнее: ногами держалась за талию, руками – за шею. Она вцепилась в меня, как утопающий за соломинку, словно умоляла не оставлять ее здесь. Голая задница ее была на виду, и каждый проходящий парень таращился на нее, пытаясь найти лучшее место обзора. И я вынес Ли из дома и дотащил до машины, оторвал от себя ее хлипкие ручонки и усадил на пассажирское сиденье. Она захныкала мне в шею.

– Я тебя не оставлю, Ли. Отвезу домой, – успокоил ее я, и Ли подняла голову и огляделась, заметив наконец, что мы вышли наружу.

Она тут же сползла вниз и забралась в машину. Я оббежал тачку кругом и сел за руль. Завел двигатель.

– Где ты живешь?

Ли не ответила. Я повернулся и понял, что она отключилась. Я откинул голову на сиденье и застонал.