Над всем белым светом нависла страшной тучей война. В каждом звуке, в каждом вздохе человеческом слышно – война!.. Там, где раньше работали трое, теперь работает один. Там, где трудился отец или старший брат, теперь стараются девушки да мальчишки-подростки. Журавль над колодцем у фермы от темна до темна со скрипом ходит вверх-вниз, вверх-вниз – кто-то из женщин таскает тяжёлую бадью, может, и моя мама. Застучал молот в кузнице, зазвенели лемеха – хотя зима ещё на дворе, но деревня думает уже о весне. Весна, весенний сев!.. Возле амбаров неустанно крутятся веялки, в триере шуршит горох!..

Но вот какая новость: с этими весенними хлопотами пошли по аулу и другие слухи. Оказывается, участились случаи мелкого воровства: возят на санках сено из колхозных стогов, крадут с гумна горох и просо… Теперь и в Верхнем конце, и в Нижнем есть ночные сторожа, и выйдешь на улицу поздно вечером – стучат колотушки! Этот стук колотушек напоминает мне те вечера из моего уже далёкого детства, когда по всему аулу девушки трепали лён…

Возле ферм и амбаров тоже постоянно дежурят – комсомольцы, пионеры, пожилые люди из тех, про кого говорят – активисты. А Чулак ворчит:

– Ходят-бродят, как привидения… И что пользы от этих сторожей! Для того, кто хочет украсть, дыр много.

Назначаются дежурные и у нас по школе. Но теперь, после пожара, это дежурство превратилось вроде бы как в формальность. Да и дрова школьные уже не таскают. И когда мы дежурим с Рафгатом, то раз-другой выйдем на улицу, подышим морозным ночным воздухом, послушаем мерный стук колотушек и уходим в учительскую, делаем уроки или читаем книги…

В тот вечер с нами дежурила учительница биологии Назия-апа, толстая, с золотыми зубами. Назия-апа принесла с собой в клетчатой тряпке запечённую в золе картошку, а в коробке из-под крема – жёлтой крупной соли, поела с аппетитом и забралась на кожаный диван.

– Я стирала сегодня, – сказала она, зевая, – устала прямо, как ишак. Вы уж, ребята, тут посмотрите сами…

Вскоре она уснула, а мы с Рафгатом сидим против друг друга за длинным столом и решаем задачки по физике. Физику преподаёт у нас Арзу, так что я стараюсь. И по немецкому стараюсь, но с этим у меня похуже получается. Физика – другое дело!..

«Время колебания маятника равно Т… Как изменится время колебания маятника, если его перенести с Земли на Луну?… Масса Луны в 81 раз меньше, чем масса Земли… А радиус Земли в 3,7 раза больше лунного…»

Морозная февральская ночь. Сквозь высокие рваные облака плывёт полная рябая Луна. И вид этой Луны сбивает мои мысли, и задачки не решаются.

– Кто-то идёт, – говорит Рафгат.

И в самом деле, я тоже слышу, как стукает дверь, а потом в коридоре раздаются шаги. Наконец в учительской появляется следователь Асылов, а за ним входит и Зулейха-апа, наш директор. У нашей Назия-апа сон чуток, она уже сидит на диване, натягивая на толстые колени подол платья. Асылов что-то очень серьёзен и сердит, а Зулейха-апа оглядывается растерянно, как будто кого-то хочет среди нас увидеть.

– Как дела, ребята? – спрашивает Асылов. – Вы опять сегодня дежурите?

Мы с Рафгатом киваем.

– Везёт же вам. – Он стаскивает с рук кожаные перчатки, а тонкие его пальцы красные, как гусиные лапы, и он дует на них, согревая.

– Дела обстоят так, товарищи комсомольцы, – наконец говорит он. – В некоторых колхозах открыты факты хищения хлеба. Злоумышленники пользуются тем, что обмолот слишком затянулся. Из вашей деревни тоже получили сигналы, – добавил он и нахмурил тонкие, как у девушки, брови.

– Всё равно я этому не верю! – тихо сказала Зулейха-апа.

Асылов усмехнулся.

– Некоторые из сигналов уже подтвердились, – сказал он сухо и строго. – Арестованных ночью везти нельзя, двоих до утра нужно расположить у вас в школе.

Видно было, что Зулейха-апа как раз этого-то и не хотела, и они долго о чём-то шептались с Асыловым. Наконец следователь сказал громко с плохо сдержанным раздражением:

– Рано утром мы их увезём отсюда, Зулейха-апа! Ученики даже не узнают!..

Зулейха-апа долго молчала. Потом так горько, с таким тяжёлым вздохом согласилась:

– Что поделаешь… Дело ведь не только в учениках, товарищ Асылов…

– Я понимаю, – ответил Асылов, – и мне всё это не очень-то нравится, но что же делать? Время тяжёлое, военное, сами знаете, и помочь людям справиться с этой бедой поможет только жёсткая дисциплина. – Потом Асылов посмотрел на нас с Рафгатом и спросил:– Вы поможете, ребята?

Мы не знали, какая помощь от нас требуется, но кивнули согласно.

Как только Зулейха-апа и Асылов вышли из учительской, мы собрали свои книжки и тетрадки. Тут уж не до физики! Кого, интересно, поймали? Где? А наша Назия-апа начала ворчать:

– Ох, как мне идти сегодня не хотелось… Чуяло моё сердце: не к добру, не к добру…

Ветер ли усилился, или нам так казалось, потому что мы ждали, вслушиваясь: не идёт ли кто? Но мело и в самом деле не на шутку, в окно так и хлестало снегом. А на полу никак не таял снег, оставшийся от валенок Асылова и Зулейхи-апа, – вот как было холодно. А Рафгат почему-то оживился необыкновенно, глаза так и блестят, смеётся и говорит громко:

– Раз уж клубочек покатился, распутают!..

Прошло с полчаса, когда в школе опять раздались шаги. С участковым милиционером и с Асыловым были ещё Хабибрахман-абзый и Сырур-апа со своей дочерью Гульбадар. Мне всё стало ясно! Гульбадар, увидев нас с Рафгатом, застыдилась и спряталась за спину матери. А Сырур-апа стояла с таким невозмутимым видом, точно пришла в гости. Никогда, наверное, мне не забыть её надменного, гордого вида, улыбки на тонких поджатых губах и высокой, точно готовой сшибить любого врага, груди.

Гульбадар училась в школе вместе с моим братом, потом уезжала в Шатуру на торфоразработки, но что-то не ужилась там с девушками-землячками, вернулась домой и теперь работает в колхозе. Сама же Сырур-апа славится у нас в ауле злым, как бритва, языком и тем, что в бане за огородом гонит самогон и не скрывает этого.

Увидя Хабибрахмана-абзый, я решил, что его, как нашего активиста, привели в качестве понятого. Он как вошёл в учительскую, так и встал неподалёку от двери, встал, как солдат, сдвинув пятки больших, толсто подшитых валенок, и глядя куда-то под ноги.

– Хабибрахман-абзый, садитесь, – сказал я, пододвинул ему стул.

Он посмотрел не на меня, а на Асылова. И тот тоже как-то странно при этом сморщился, словно у него заболел зуб, и вдруг мне в голову ударила страшная мысль, от которой мне стало и жарко, и холодно.

– На время следствия вы все трое арестованы, – сказал Асылов и отвернулся.

Мы с Рафгатом так и онемели. Мы даже не расслышали с первого раза приказания Асылова запереть всех троих в классе. Но когда они направились к двери, Асылов мягким голосом добавил:

– А вы, гражданин Ямашев, останьтесь пока. Садитесь…

Старик Хабибрахман снял шапку, расстегнул на полушубке деревянные пуговицы и опустился на стул, который я для него поставил. Его коротко остриженные седые волосы при слабом свете лампы сверкали, как иней. Асылов с трудом открыл застывшую на морозе сумку, вынул бумаги и разложил их на столе. Но тут он увидел сидящую на диване нашу учительницу биологии Назию-апа.

– Простите, не знаю вашей фамилии, – сказал Асылов.

– Раббаниева, – пугливо ответила Назия-апа.

– Вам можно пойти домой, товарищ Раббаниева. Отдыхайте, ведь завтра вам на работу… А здесь достаточно и этих парней.

Назия-апа начала собираться. Салфетка её развязалась, и на пол вывалилась картофельная кожура, а белая коробочка открылась, и крупная соль рассыпалась. Назия-апа опустилась на колени и по крупинке стала собирать соль в ладошку. Потом, стараясь не смотреть в сторону Хабибрахмана, вышла из учительской.

Асылов долго перебирал бумаги на столе, что-то читал, а потом вдруг резко сказал:

– Гражданин Ямашев!.. – Но тут же добавил мягко: – Хабибрахман-ага…

Потом опять долго молчал и рылся в бумагах, а Хабибрахман-абзый терпеливо ждал и смотрел на него. Наконец Асылов заговорил ровно и внятно:

– Никогда не думал, что мы встретимся с вами при таких обстоятельствах. Но раз уж встретились, постараемся разобраться и ускорить дело. Так будет лучше и вам, и мне. Правильно? – Но не дождавшись согласного ответа от старика, он продолжал: – Мы вместе с понятыми Мухамметшиной и Баяновой, при участии депутата сельсовета Ахиярова, обнаружили в вашем чулане около пуда, точнее, пятнадцать килограммов и триста пятьдесят граммов гороха. Вот акт обыска. Вот акт взвешивания… Понимаете, о чём идёт речь?

Хабибрахман-абзый гневно сверкнул глазами и дёрнулся было со стула, но опять сел, и я видел, как его большая костлявая рука стиснула на груди полушубок. Наконец послышался его хриплый глухой голос:

– Что это за горох?

– Нынешнего урожая, – сказал Асылов. – Он был в вашем чулане в деревянной бочке.

– В нашем колхозе в этом году не раздавали горох…

Асылов пожал плечами.

– Но чулан-то ваш, и бочка ваша.

– Если вы говорите о пустой бочке в углу, она моя. Но там не должно быть никакого гороха.

– Значит, вы утверждаете, что тот горох – не ваш?

– Там не должно быть никакого гороха, – повторил Хабибрахман-абзый.

– Хорошо! – громко сказал Асылов. – Хорошо! Предположим, что я так же думаю. Но что делать с тем пудом гороха? Чулан ваш, бочка ваша. Чей же горох? Давайте это выясним.

– Кто положил, тот пусть и выясняет, – пробормотал старик и опустил голову.

Я понимал, каково всё это слушать честному старому человеку! А в том, что Хабибрахман-абзый не виноват, я не сомневался.

Но можно было понять и Асылова. Кажется, он и сам не верил в то, что Хабибрахман-абзый украл горох, и вот пытался разобраться. Может быть, он даже боялся оставаться со стариком один на один, потому и не выпроводил нас? Ведь как ни крути, а при свидетелях он чувствует себя не в гостях у старика, а при ответственном деле.

А Хабибрахман-абзый не то от обиды, не то ещё почему вообще перестал отвечать на его вопросы.

– Не только у вас, но и в других деревнях балуют хлебом, – говорил Асылов, словно бы уговаривая в чём-то старика. – Мы должны принять меры и усилить бдительность. И поймите, Хабибрахман-ага, я не считаю вас вором и не имею права так считать. Вы ветеран Гражданской войны, вы участвовали в создании колхоза… Я не могу думать, что вы соблазнились пудом гороха, я не верю этому! Я понимаю… Но факт – жестокая вещь. В данном случае он против вас, вот мы и должны выяснить…

– Я могу сказать только одно: я не брал горох. Могу в этом поклясться.

– В таком случае, – сказал Асылов, – в таком случае, выходит, что горох принесла… Арзу Ямашева?

Хабибрахман-абзый даже привстал со стула при этих словах и, кажется, готов был кинуться на следователя.

– Вы, товарищ Асылов, взвешивайте свои слова! – гневно сказал он. – Вы хорошо знаете, что Арзу этого не могла сделать! Если бы не знали, не приезжали бы просить её в жены… И если ваши факты – жестокая вещь, как вы сказали, так обвиняйте меня, а Арзу оставьте. Я это сделал, я, я! – крикнул старик с вызовом.

Асылов очень долго сидел и не поднимал головы, он смотрел куда-то в бумаги, в стол. Наконец сказал прерывистым голосом:

– Я… гражданин Ямашев… пока веду только предварительное следствие и ничего не утверждаю. Ваше дело несомненно… будет передано другому сотруднику… Могу добавить: сегодняшний печальный случай не имеет никакого отношения к нашим разговорам с Арзу Ямашевой. Что касается всех этих дел, то могу сказать, что я здесь не для того, чтобы играть в детские игры, но расследую уголовное преступление, выполняю то, что требуют суровые законы военного времени. И прошу вас с этим тоже считаться. Могу ещё добавить, – сказал вдруг Асылов другим голосом, от которого мне стало холодно, – могу добавить, что кроме того, что нашли у вас горох, есть ещё и свидетели…

– Какие свидетели? – встрепенулся Хабибрахман-абзый. – Что вы говорите? Где свидетели?…

– Сейчас приведут. И вот вы подумайте, сигнал получен, горох у вас найден, есть свидетели… Тут не до шуток.

В учительской устанавливается тишина, и мы слышим, как стучит ветер в окно и гудит в трубе. И от этого, может быть, мы с Рафгатом теснее прижимаемся друг к другу.

Наконец-то входит милиционер.

– Привёл, – говорит он и простуженно кашляет в рукавицу.

– Пусть сюда зайдёт, – приказывает Асылов.

Милиционер открыл дверь. Вошла Маулиха в шали с кистями и в новом пальто с широким воротником.

Хабибрахман-абзый даже привстал, увидев Маулиху. Кажется, он надеялся, что следом за ней войдёт ещё кто-нибудь, но милиционер закрыл дверь.

В учительской запахло духами. Запах был резкий и казался каким-то посторонним, неуместным, но Маулиха цвела от удовольствия. Она распутала концы своей шали и, откинув голову назад, улыбнулась во все свои зубы. Асылов сказал сухо:

– Садитесь, гражданка Мирсалимова.

– Вот как! Даже надо сесть?! – запела Маулиха.

Я ещё не слышал у неё такого слащавого, такого подобострастного голоса! Вот артистка! А на нас с Рафгатом она даже и внимания не обратила.

– Что ж мне не сесть, я и сяду! – сладко пела она и наклонялась в сторону Асылова, словно бы ожидая, что он сообщит ей по секрету что-то важное.

Но Асылов молчал, и Маулиха вместе со стулом подвинулась поближе к его столу.

Я вспомнил то время, когда Маулиха ходила в активистках, занимала место в президиумах и сидела там, расставив ноги. Так же точно она уселась и сейчас. И видно было, что она просто тает от блаженства.

– Гражданин Ямашев, – сказал Асылов, – вы слушайте со вниманием. – И тут же обратился к Маулихе: – Вот вы, гражданка Мирсалимова, сегодня вечером во время нашей беседы показали: «Накануне новогоднего праздника, часов в пять, в сумерках, в калитку Хабибрахмана Ямашева прошёл человек с мешком за спиной».

Маулиха засмеялась с таким беззаботным оживлением, как будто весенний ручеёк.

– Не скажу же я, что не прошёл, коли он прошёл, милок ты мой! У меня нет привычки врать, весь наш род…

– Какое это было число? – перебил её Асылов.

– Ах, это число-мисло!.. Не помню, товарищ лачанник, разве тогда до численника было… Я ведь отдавала замуж свою Кариму, ты небось уже слышал об этом! Взяли к себе в дом зятя и не раскаиваемся. Уж так удачно вышла доченька! Знали мы и раньше, что отличный парень, но мне и в голову не приходило, насколько он хорош! Смирный, никогда слова не скажет поперёк, за Советы души не пожалеет, на колхозной работе дни и ночи, и дома по хозяйству всё поспевает!..

– Вы подошли бы поближе к вопросу, – сказал Асылов.

– Подойду, как не подойти! И близко подойду… Что же я говорила-то?… А, да, о зяте моём милом рассказывала! – Маулиха опустила шаль на плечи. – А свадьба… У, какая была свадьба, про это и не рассказать. Не было ещё такой свадьбы в округе. Ведь и дочка у меня не чета другим, умная да работящая… Только вот не нашлось для неё в нашем ауле достойного места… Вот, товарищ лачанник, хотела как раз спросить у вас: нет ли в вашей конторе какой-нибудь работы для моей Каримы?…

Тут Асылов не выдержал.

– Видели вы человека с мешком или нет? – крикнул он. – Отвечайте по существу!..

– Истинная правда, хлебушком поклянусь, – засуетилась Маулиха. – Чтобы мне хлеба не видать, коли вру. Один тихонько прошёл с мешком…

– Вы узнали, кто это был?

– Ну как это кто? – Маулиха опять заулыбалась. – Разве теперь в калитку к людям ходят чужие? И потом, разве остались в ауле мужчины? Теперь вся работа свалилась на нас, женщин. Нож наточи – сама, дрова наруби – сама, воды в баню натаскай – сама!.. Как нам жить без мужчин? Ладно ещё, что теперь зять есть… Вот ты нам скажи, товарищ лачанник, когда война кончится, когда отпустят домой моего Биктимера?

– Вы опять ушли в сторону от дела!

– Ничего не в сторону, иду по самой борозде. Ежели б, говорю, не война, разве, говорю, стал бы пожилой человек, Хабибрахман-абзый, таскать домой из колхоза? Да и продукт разве это – горох? Тьфу!.. В красных обозах, бывало, возили в нашем ауле хлебушек, с красными плакатами, под музыку!.. А на трудодни мёд, бывало, раздавали, огурцы, капусту… Если сам не хочешь, корми скотину. Да, было времечко, ходила я в активе, в ударницах была! Там на горе у кладбища сеяли мак… Богатые мы были!..

– Гражданка Мирсалимова!

Рассекая румяна на щеках Маулихи, из глаз её катятся крупные слёзы. Когда Асылов опять резко окликнул её, она быстро утёрла глаза, высморкалась и опять засияла, как солнце.

– Что, разве я опять сказала что-нибудь не так?

– Откуда вы узнали, что у того человека в мешке был горох?

– Ба! Ты же сам сказал!

– Нет, я не говорил.

– Клянусь солнцем, сказал! Если и не сказал, так об этом весь аул говорит: «У Быржина нашли мешок гороха».

– Ладно, – Асылов что-то отметил в листке. – Вы подтверждаете, что человеком, который нёс мешок, был Хабибрахман Ямашев?

Маулиха посмотрела на склонённую серебряную голову Хабибрахмана и без колебания, без тени смущения, сказала:

– Он был. Он самый и был, – повторила она, словно сама себя убеждая. – Кто ещё, если не он, будет шататься на нашем конце? Так же вот шёл, качаясь, как Быржин.

Комедия, настоящая комедия, если подумать!..

Асылов велел подписаться Маулихе под своими показаниями и отправляться домой. Когда она ушла, Асылов спросил:

– Ну, что скажете, Хабибрахман-ага?

– Что мне сказать… Нечего мне сказать, – ответил старик.

– Какие у вас взаимоотношения с соседями, в числе и с Мирсалимовой?

– Я ни с кем не ругался, в том числе и с ней. Ну и друзьями не были. Мы оба сидели перед вами, так что сами прикиньте, кому из нас можно верить…

Асылов сам проводил Хабибрахмана в один из классов. Мы по-прежнему сидели в учительской.

– Такие вот дела! – невесело сказал Асылов. – Вы, конечно, не должны были всё это слышать, но я нарочно оставил вас. Есть люди, которые один на один тебе наговорят с три короба, а как окажутся при народе, начинают твердить обратное. Эта дамочка не из таких… – Асылов защёлкнул свою сумку. – Вот так-то. Если приедет милиционер из района, я пришлю его сюда, а пока вы тут смотрите и никого к ним не пускайте.