Если не видишь глазами, всмотрись душой!

1

Ищите меня в том, что я пишу!

Ночь дана человеку – чтобы связывать дни. Днём трудишься в поте лица, некогда голову приткнуть, отдохнуть!.. Если бы человеческая жизнь сплошь состояла из беспокойств, бедствий на грани ссор и скандалов, тяжёлых потуг, мы были бы безмерно несчастными созданиями. Слава богу, дни сменяются ночами! Ночь сводит человека с самим собой, упорядочивает его мысли, избавляет от сора и тины мелочей. Ночь – самый большой подарок, ниспосланный Аллахом. Ночь – это колыбель, в которой отдыхает всё человечество. Самые светлые мысли рождаются именно там, в ночном мраке. Сколько беспокойных, но блаженных ночей провёл я, снова и снова возвращаясь к событиям и людям, описанным в этой книге! Ночи, отделяющие один день от другого, даровали мне несказанную радость раздумий.

Я старался понять и раскрыть злобную сущность грозного сорок восьмого года. И по-своему оценил особую роль этого года в политике репрессий Советской России. Сорок восьмой год – это год начала претворения в жизнь имперских амбиций Советской России по достижению мирового господства. Примеров много, приведу сегодня лишь один из них. 25 июня 1950 года началась война в Корее. Её развязал Сталин. В ходе подготовки к этой войне страну зачищали от политических врагов, изолировали их. Советский Союз до начала войны в обязательном порядке должен был избавиться от всех подозрительных и опасных граждан! Как я уже говорил, именно с сорок восьмого года началось усиление арестов!.. Войну в Корее военные, историки и по сей день называют: «Секретной войной секретным оружием!»… Совсем немного прошло времени со смерти Сталина, и 27 июня пятьдесят третьего года война завершилась. Продолжавшаяся в течение трёх лет кровавая, на первый взгляд, бессмысленная, бойня унесла жизни двух миллионов человек. 12 китайских дивизий, активно сражавшихся на стороне войск Северной Кореи, обеспечивал всем необходимым СССР. Он кормил Северную Корею, бесперебойно снабжал оружием. Американцы тоже не избежали потерь, было подбито 1300 их самолётов. Пленных американских лётчиков тайно переправляли русским… Странная война! «У русских своеобразные методы наказаний! – писали позже специалисты. – Лишают сна и еды, вот и вся методика!» Знакомые методы, знакомые приёмчики!.. «Прочистка мозгов!» – называются эти тайные методы наказаний. Русские тоже воюют на стороне Северной Кореи, но они глубоко законспирированы, даже у генералов нет имён: к ним обращаются по номеру!.. И это нам знакомо, тут всё понятно… Казалось бы, смерть Сталина должна была привести к окончанию войны, однако после каждого военного столкновения в толще земного шара обнаруживаются скрытые мины. Мы, спустив в ненасытную прорву миллиардные суммы, оставили в Северной Корее мину ужасающе долгого действия по имени Ким Ир Сен! И вообще, в странах, по которым прошли советские войска или которые взяли на вооружение советскую идеологию во внешней и внутренней политике, долго ещё будут сохранять жизнеспособность подобные мины! Разве не советские идеологи заложили условия для начала кровавых бунтов в таких странах Восточной Европы, как Югославия и Румыния? А сколько стран, заклеймённых печатью «социалистическая», до сих пор не могут освободиться от тяжкого груза под названием «ленинизм», то здесь, то там оживают заложенные СССР мины, приносящие лишь бедствия да запах крови. Война в Корее до сих пор не завершена, потому что две страны живут лишь в условиях утверждённого сорок лет тому назад перемирия. С американской стороны пакт о перемирии заверил генерал Кларк¹⁷⁰. А кто с российской стороны, я не помню, а может, на этот важный документ тоже лишь номер какого-нибудь генерала прикрепили?! Это была первая война после Второй мировой. В ней участвовали такие страны, как Китай, Россия, Америка, если бы Сталин не покинул этот мир, вне всяких сомнений, она стала бы аккордом третьего мирового противостояния, его ужасающей увертюрой.

Весть об окончании войны в Корее многие в нашей стране даже и не услышали, наверное, но мы знали об этом, дыхание войны прошло через наши сердца, заставляло жить в постоянном страхе.

Беспрестанно пишу письма домой, хочу хоть немного успокоить обитающих в Среднем Багряже родителей, наравне со мной переносящих все тяготы тюремной жизни, вселить в них надежду. Сегодня совсем по-другому звучат эти старые письма, абсолютно иначе!

«4 августа 1954 года.

Караганда – Актас

Дорогой отец и любимая мама!

В эти дни, словно сговорившись, никто мне не пишет. Уже два месяца нет никаких вестей ни из дома, ни от родственников, ни от друзей. Похоже, лето, со свойственными ему дорогими украшениями, пьянящим теплом, беспрестанными заботами, поглотило вас целиком и заставило на время забыть об одиноком бродяге из далёких казахстанских степей. Понимаю, у отца полно забот и в школе, и в колхозе, поэтому у него не остаётся времени для писем. А мальчишки, в свою очередь, заняты отдыхом на каникулах. Рыбу удят, наверное, по орехи да по грибы ходят. Беспокойное деревенское лето! Сколько грустной красоты в нём, я ужасно скучаю по такому лету… Если Всевышний соблаговолит, следующее лето я проведу дома. Вышедшие в последнее время законы очень сильно изменили наше положение, ждите меня осенью этого года! Настали последние дни моего существования в статусе 26-летнего дармоеда, будущее пытается и мне улыбнуться! Уверенный в чистоте совести, я тоже прямо смотрю в его глаза. Сердце ещё чувствует тяжесть ошибок молодости, уходящих всё дальше в прошлое, думаю, что наверняка есть такие, кто ругает меня. Впредь этих ошибок не повторю, я их осознал-осудил и без посторонней помощи, жизнь ещё покажет мою правоту. Сейчас самое важное – свобода. Свобода! С большим нетерпением ждём её! Отец! Любимая мама! Не ругайте меня, ведь не у каждого жизнь протекает легко и гладко. Я вернусь к вам не подростком, который сбился с пути, а серьёзным, не пьющим, не курящим парнем, чью голову уже успела тронуть седина. Возвращение зимой будет нелёгким, конечно, но самое главное сейчас – свобода! Пишите мне письма, но ничего не высылайте: во-первых, мне ничего не нужно, во-вторых, неизвестно, когда меня увезут из лагеря. По новому указу, мой срок заканчивается двадцать третьего ноября. Возможно, что и раньше меня отпустят. Как выйду, сразу пошлю вам телеграмму. Если бы я знал заранее, где нынче будет преподавать Азат, по пути завернул бы и к нему. Напишите также казанский адрес Алмаса. В ближайшее время напишу более подробно о том, когда смогу вернуться, и вернусь ли вообще. Иногда освободившихся арестантов оставляют работать здесь, в Казахстане. Надеюсь, что мне разрешат вернуться домой.

Азат, старый бобыль, не женился ещё? Как окончил учёбу Альберт? Как ваше здоровье? Пишите. Жду.

Землякам-соседям и всем, кто меня знает, привет. Азат, похоже, по-настоящему обиделся, очень давно мне не пишет».

«5 августа 1954 года

Отец! Неожиданная новость: завтра меня отправляют в Казань. По какому поводу, не ведаю. Или освободят, или что-нибудь ещё будет. Как доберусь, пусть Алмас придёт ко мне на свидание! Хоть и в тюрьму, но я с радостью еду в родные края! Может, там меня счастье поджидает! Не перевелось, наверное, в мире легконогое счастье-то!

Вызвали, велели собираться. Больше всего я боялся пойти по этапу в одиночку! Видимо, и это придётся изведать. Этап – это неизвестность. А разве она сулит арестанту добро? Ага, жди! Хорошо, что есть кому проводить, мои товарищи – бригадники. Каждый старается умягчить мою дорогу, успокоить. Моя кислая физиономия и им не по нраву, видать, кто-то, пританцовывая от нетерпения, повторяет: «Эх, меня бы так позвали! Ты же на волю едешь, в родную Казань!» Я и не подозревал, что у моих товарищей столько добрых, вселяющих веру слов успокоения припасено. Они меня успокаивают, а у меня в голове с каждым разом всё больше чёрных мыслей рождается, одна чернее другой. От пережитого за три-четыре прошедших года мой мозг настолько забился чернотой, слоями она там лежит, что поверить во что-то хорошее, справедливое не осталось никакой возможности! Хотя я и пытаюсь, самоуверенно стуча себя в грудь, успокаивать родителей, мол, в будущее смотрю с надеждой, но в голове моей сегодня лишь тяжёлые тучи формируются. Лишь вчера вечером, когда лёг спать и стал хозяином своим мыслям, я смог понять истинную причину навалившегося страха. Нет, не Чёрного озера я боюсь, верю, что меня освободят, однако свобода-то меня и страшит, оказывается! Свобода!.. Выйдешь – а тебя в университет не примут. Избавишься от неволи – а тебя и близко не подпустят к работе в газетах-журналах. Захочешь примкнуть к какой-нибудь компании – никто тебя не встретит с распростёртыми объятиями! Почти всех оставляют здесь, в окрестностях Караганды, или отправляют этапом в Красноярск. Получается, что и на воле нам не видать светлых дней. Если не сумеешь воплотить ни одной своей мечты… – а мне же хочется учиться, прямо сейчас начать писать рассказы! В душе уже созрела пьеса в четырёх действиях под названием «Ялгыз йортта сагыш» («Печаль в одиноком доме»)!.. Не забывается текст, держится в памяти! До сих пор звоном отдаются в ушах горькие слова сожаления человека в потрёпанном бешмете, который научил меня «плавать» в водах Чёрного озера: «Эх, надо было сбежать и в тёмный угол забиться!» Неужели придётся снова покинуть Казань, даже после обретения свободы?.. Вот, оказывается, какая сторона вопроса пугает мою душу! Если вернусь – отпустят! В этом я нисколько не сомневаюсь. Здешние наставники научили меня заглядывать вперёд: «С этих пор у тебя не будет ни одного простого дня, если жизнь однажды взнуздала тебя, она никогда уже не отпустит поводья!» – уверяли они. Впереди ещё, оказывается, дни, когда мне, взнузданному да осёдланному, придётся бить поклоны перед чванливыми гусаками и любезничать с вонючими хряками!..

В то время как я радовался успешно проведённой чистке японской печи в Волынке и словам благодарности офицерской жены, отец той девочки с шелковистыми волосами, злой коротышка-лейтенант прислал мне поношенный белый тулуп. Хлопая густыми ресницами, миловидная красавица-жена, стоя в сторонке, безмолвно поддерживала и одобряла поступок мужа. В бригаде моего близкого друга Ильи Марусяка был опытный и мастеровитый портной. Распоров шубу, он нам обоим сшил по тёплому облицованному камзолу. Брать его в дорогу или нет?.. «Брать!» – сказал кто-то из товарищей. Номерки к тому времени уже спороли и выбросили, однако портной, раздобыв где-то белую тряпку, написал на ней мой номер и пришил к камзолу. «Дорога длинная, много кого тебе на ней повстречать придётся!» – добавил он.

Кручусь-верчусь подобно предстоящей дороге, звук от каждого шага за моим окном больно задевает за сердце. На часы посмотреть не могу, я «утопил» их в коробке с зубным порошком. Более двухсот рублей денег тоже там… И письма от Козлова-Куманского, от Лены, из дома там же. Неужели это моя последняя, самая распоследняя ночь в Актасе?..

Дверь не скрипнула, шаги вошедшего тоже были мягки, но я всё же вскочил с места. Пришедший за мной надзиратель одним кивком головы приказал: «Айда!», пока следовал по бараку, он так же молча подгонял меня, оказавшись на улице, я протиснулся в заднюю, чуть приоткрытую дверь закрытого с четырёх сторон кузова машины.

Несмотря на свет полной луны над моей головой, в нутро кузова не проникал даже крохотный отблеск, как в мышиных глазах, дверь наглухо закрылась. Тронулись. Вобравшая в себя дневное тепло темнота проглотила меня с потрохами. Я оказался в чреве сказочного кита! Ноги – на железном полу, спина тоже упёрлась в толстое железо. Машина тихонечко гудит. Неужели сюда не могут проникнуть даже звуки? Неожиданно слева от меня кто-то шумно вздохнул, я вздрогнул, испугался. Стал прислушиваться, руками ощупал темноту. Человек! «Ты кто?» – спрашиваю, а горло моё от страха и неизвестности пересохло так, словно забилось песком пустыни, что голос почти не слышен, вопрос мой, видимо, остался не понятым. Клетка зажала не только меня, но и мой голос! Вдруг кто-то вцепился в мою руку. «Ты крепче держи меня, если будут выводить – не отпускай!» – прошептали рядом. Женская рука! Знал ли я прежде о том, что в женской руке скрыта неимоверная сила, или нет, не помню. После жаркого шёпота – «Не отпускай!» её рука ещё сильнее впилась в мою, наши руки словно растаяли и сплавились в одно целое. Ощупывая своими худыми пальцами приятные, немного влажные, мягкие, сладкие пальцы девушки, я чуть не рухнул без чувств. Что это? Сон, явь?! Она меня своими чарами удерживает или я её держу, не разобрать. «Кто ты?» – взмолились мои губы. Девушка произнесла несколько раз с мольбой и слезами в голосе: «Не отпускай меня, держи крепче! Пожалуйста, не отпускай!» – упрашивала она. А машина гудит, разгоняется всё сильнее, на сомкнутые руки легла и левая моя ладонь, лежавший на коленях узелок скатился на пол, послышался звон треснувшей, разбившейся посуды. Но я никакого внимания не обратил на эти звуки, всё моё существо, и душа, и тело, были поглощены мольбой девушки. По железной скамье незнакомка придвинулась ближе, вот её жаркие плечи упёрлись в меня, наши колени соприкоснулись. Как быть? Что сказать? Хотя приглушённые, чтобы не услышали, всхлипы испугали меня, но слов, призывающих к терпению, не нашлось, не могу заставить заработать как следует одурманенный тайным путешествием мозг, сижу себе и сижу, как полоумный. Долго мы ехали, охмурённый странным, подозрительным поведением девушки, я, кажется, потерял контроль времени.

Вдруг машина остановилась, громыхнул засов на задней двери, словно пытаясь раскрыть все тайны нашей клетки, в неё проникли лунные лучи, показался силуэт конвоира. «Слезай!» – приказал солдат. Хотя имени названо не было, я понял, что он обратился к женщине. Девушка, припав к моей груди, принялась реветь, вскрикивая сквозь слёзы: «Не пойду! Не слезу! Парень, не отпускай меня!» Смертным криком кричала…

Выйдя на волю, вернувшись в родные края, укоренившись в Казани, женившись, обретя добрых и верных друзей, с которыми пережил немало счастливых минут, рыбача на Волге, я, во время очередной дружеской рыбалки в местечке Волги под названием Олы-куль вместе с Марселем Салимжановым¹⁷¹ и земляком Наилем Дунаевым¹⁷², забыв обо всём на свете, закидывал снасти с лодки. Наши прекрасные половинки, разведя костёр на лужайке ближайшего островка, подвесив казанок, ждали рыбу для ухи. В эту счастливую минуту с дальнего, соседнего с тем, где находились наши жёны, островка раздался душераздирающий вопль: «Помогите, спасите!» Звук был настолько резким, что мы невольно вздрогнули и напряглись, а женщины, поскольку находились ближе к тревожному острову, чем мы, окончательно перепугались, обезумели, и, размахивая руками, словно дикари Гвинеи, принялись бегать туда-сюда. Машут нам, зовут, оборачиваясь в ту сторону, откуда раздался крик, обещают прийти на помощь. Женский крик с дальнего острова острым ножом вонзается в наши мозги, кромсает кровеносные сосуды. Мы в большой деревянной лодке, якорная вервь натянута, пакетами с приманкой, заброшенной в воду леской в нескольких местах привязаны к Волге. Пока мы отвязывали верёвки мешков с приманкой, обрывали лески, поднимали якорь, от дальнего острова отчалило лёгкое, как ветер, судёнышко и, направляя в нашу сторону недобрые волны, исчезло, затерялось среди сотен островков. В лодке сидели три здоровенных парня и сгорбленный белый платок…

…Упирающаяся в железный пол ногами девушка кричала точно так же, как и хозяйка белого платка!..

Облитый лунным светом конвоир ничего не сказал, не теряя времени даром, просунулся по пояс в клетку и выдернул строптивую девушку наружу. Сдавив воздух внутри кузова, железная дверь плотно закрылась. Удивительно, выйдя на белый свет, девушка прекратила кричать. И шум шагов поглотила настороженная тишина. Кто-то рассмеялся, я остался один. Одиночество в эти минуты было особенно таинственным и пугающим. Что это была за девушка, куда её привезли, я так и не узнал. А если бы и узнал, что смог бы сделать-то?

Сижу себе и сижу. Тысячи разных мыслей вползают в голову, изводят своим нежеланием покинуть. У самого дела, как сажа, белы, своя судьба стекает в весенний водоворот, норовя уплыть в неизвестном направлении, а тут ещё эта девушка… На воле, когда ты не стеснён в движениях, легко можешь разметать ворох мыслей, а сейчас и они вместе со мной томятся в железном мешке. Сижу, сижу, замерзать начал. Ноги задубели, пробую постукивать одним ботинком о другой, железный пол повизгивает. Боюсь, как бы и меня следом за девушкой не выволокли да не отлупили, не искалечили. Солдат отодрал же девичью руку от моей. Он же увидел… В голосах конвоиров никогда я не слышал доброжелательности. Я показался себе человеком, решившимся на что-то страшное, ужасающее!.. Девушка ведь не просто так визжала, понятное дело!

«Минута, с месяц, час, словно год!» – поют Халиль и Галиябану. Да уж, если время не желает идти вперёд, его не стронешь с места никакими уговорами! Пытаюсь сосчитать до ста, но сбиваюсь, заново начинаю счёт, нашёптывая: «Один, два…» Не могу считать и всё тут, сбиваюсь, холод путает мои мысли, дрожу всем телом. Снаружи море лунного света, я пытаюсь представить себе, как в этом море безымянной скалой, отбрасывая чёрную тень, высится грузовик. Он тоже, поддавшись моему бессилию, кажется, начал подрагивать…

Что-то произошло со мной, веки отяжелели, будто налитые свинцом, ресницы склеились, в тесные ячейки мозга набился чёрный туман, я задремал. То ли от шума шагов я проснулся, то ли грохот дверного засова заставил вздрогнуть, дверь отворилась, в этот раз я даже не успел почувствовать наружный свет, девушка, словно собака с перебитым хребтом, вползла внутрь и прибилась к моим ногам. Смотрю, подол платья насквозь вымок, а сама она то ли плачет, то ли проклятья шлёт… Латышка, судя по обрывкам фраз! Из женской зоны выдернули этого ребёнка!.. Вот она приподняла руки, обняла меня и мокрой горячей щекой прислонилась к лицу. Плачет, рыдает, скулит, воет и что-то говорит на своём языке. Хоть я слов не понимаю, но догадываюсь, что девушка проклинает весь мир, свою судьбу. Я даже не заметил, как мы тронулись, едем, едем, машина раскачивается, дрожит, торопится… Девушка отыскала в темноте мою правую руку и что-то положила в ладонь. Ощупываю, в руке надкусанное со всех сторон яблоко. «Подарок конвоя, – пояснила, не переставая всхлипывать, девушка, – втроём поиздевались надо мной и рассчитались. Вот этим яблоком».

Нечаянно касаюсь её рукой, у бедняжки под платьем-то ничего нет, оказывается… Зябко поёжившись, испуганно отсаживаюсь подальше, забиваюсь в угол. Она падает на колени и долгое время безмолвно всхлипывает. «Этим дело не закончится, нет, не закончится!» – говорит она, коверкая русские слова. «Не закончится!» Мне вспомнился горький вывод Лены Иваненко: «Если ты красива, то никогда не сможешь остаться одна!»

После этого мы ехали недолго, машина клюнула носом и остановилась, конвоиры, заходясь от смеха, опять вывели девушку наружу. В этот раз она не сопротивлялась, проворно спрыгнула вниз, кто-то поймал её и обнял. Солдат что-то сказал девушке, сделал грязный намёк, услышав перемежаемые хохотом слова конвоира: «Вот такая штучка! Первый сорт!», я понял, к чему идёт дело. Из женской зоны забрали эту бедняжку! Использовали как хотели и попутно, или ещё как-нибудь, оставили в подарок «коллегам»!..

Имени её я не спросил, лица как следует не разглядел, но душераздирающий крик больно ранил моё сердце и ещё долгое время жил в нём, изводя и терзая… Долго голову ломать не пришлось, машина куда-то приехала и остановилась. Я слез с машины и в одиночестве остался стоять у незнакомых высоченных ворот, свидетелей моего нового жизненного пути. Зона не торопилась принимать меня, показалось, что я очень долго ждал. Полез было в карман за носовым платком… а карман мокрый! То яблоко. Ни о чём таком не помышляя, достаю огрызок и брезгливо зашвыриваю его куда подальше. В этот миг из вахты вышел солдат и схватил меня за воротник: «Что ты выбросил, падла?! Что спрятал?!»

Я онемел, и «яблоко» не могу произнести, и другого ответа тоже нет, «Ищи! Найди! Не найдёшь, ночь проведёшь в карцере!» Что остаётся делать, встав на четвереньки, отклячив зад, принялся искать проклятый огрызок. Злюсь, сгораю от стыда и обиды, мечусь! Как попало яблоко в мой карман! Старания не пропали даром, нашёл-таки я этот огрызок. Положив на ладонь, показываю застывшему, как столб, солдату. Он пнул по тыльной стороне протянутой ладони носком кирзового сапога, и яблочный огрызок улетел куда-то в неизвестность. Хоть одно из созревших в пятьдесят четвёртом году на земле Казахстана яблок повидало столько, сколько этот огрызок? Думаю, не видело. Гнев конвоира ни к чему хорошему не привёл, мне не предоставили достойного, человеческого места, а прямо там, на вахте, закрыли в узкий тёмный чулан, отгороженный в одном из углов сторожки.

Ночь я провёл там. Тесно, прилечь негде, да и не приспособлены для лежания шершавые, неотёсанные доски, которыми отгорожено помещение. Забрезжил тяжёлый рассвет. Сержант, можно сказать, преклонного возраста, вошёл и велел следовать с вещами за ним. Откуда-то прорывавшийся в запертый чулан аромат всю ночь беспокоил моё обоняние, но во дворе этот запах оказался ещё сильнее. По всей зоне распространилось незнакомое, прежде неведомое, сладкое, густое благовоние. «Какой это лагерь?» – спрашиваю. Сержант, не оборачиваясь, бурчит в ответ: «Майкудук». Между бараками кто-то перемещался, было какое-то оживление, движение. Но мы в ту сторону не пошли, сержант свернул направо и направился в сторону отдельно стоящего барака, огороженного забором из колючей проволоки примерно двухметровой высоты. Через пару-тройку минут я входил в небольшую комнату, находящуюся в одном из углов барака. Дверь открылась, замок приветственно звякнул раз, звякнул два, так, позвякивая, впустил меня в тесное нутро. На карцер вроде бы не похоже, зарешеченные окна слишком велики для него и к тому же снаружи они не закрыты. Потолок тоже высоковат. Посредине потолка свисает «расписанная» мухами лампочка. Электропровод похож на крученую плеть – миллионы мух навсегда присохли к нему!.. Сам не знаю, почему прежде всего я обратил внимание на мух, взгляд стал опускаться ниже и натолкнулся на две пары в упор смотрящих на меня глаз, а вскоре я разглядел и их обладателей. Один из них тот, который однажды искромсал ножом несчастного Сидорова, Юра… Второго не узнал, он лежал на нарах на боку, глядя вниз, словно желая спрятать набившуюся в глазницы черноту. Даже головы не повернул в мою сторону… А Юра, проворно спрыгнув на пол, подскочил ко мне. «Курить есть?» – спросил он сильным, молодым голосом. Услышав моё «нет», принялся тяжело и гневно материться. «Что за дела?.. Неужели во всём Казахстане не осталось порядочных людей? Кого ни привезут, ни у кого нет курева!» Справа от двух лежанок была третья, чуть короче, я на неё поставил свой узелок и устало вздохнул. Узнав, что я из Актаса, Юра всё же не стал рассказывать о себе, зато брови лежащего на боку арестанта поползли вверх, он отсыревшим, чахоточным голосом спросил: «Там до сих пор архаровцы?» Я знал, что в среде приблатнённых (так называли тех, кто стремился угодить блатным, хотел быть похожим на них) под этим именем подразумевали бандеровцев, поэтому сделал вид, что не услышал вопроса. Зачем он интересуется, с какой целью? С ответом спешить нельзя. Юра смолк на полуслове, что таилось на дне его взгляда, понять несложно. «Да, зону держат бандеровцы», – ответил я. По тому, что нить разговора перешла в руки лежащего на боку зэка с глубокими впадинами глазниц, по готовности Юры только слушать, а не действовать, я понял, кто главный в этой камере. Услышав «Актас», лежавший на боку разозлился, слова его сразу зазвучали колюче и язвительно, а вопросы таили в себе угрозу. С какой стати я упомянул каменоломню в Волынке, наверное, сам Бог решил покарать меня в ту минуту, лежащее на боку тело, опершись на локти, село, а я, увидев выбившиеся из-под одеяла парализованные ноги, вздрогнул от страха. Это же… это… там… поднятый бандеровцами и брошенный на асфальт… позже возопивший: «Начальник!» жалкий человечек!.. О Всевышний! Зачем ты выложил на мою дорогу домой этих скверных людишек?! У моих слов: «Меня, кажется, в закрытую тюрьму отправляют», – сразу снизился авторитет, сначала парализованный, потом, увязавшись за ним, Юра по очереди стали засыпать меня вопросами. Обдирают, словно липку! Ничуть не хуже, чем следователи Чёрного озера, ей-ей! Они здесь – в Майкудуке, не выходя из запертой секции, уже больше года валяются, оказывается. Писем не получают, посылки им не шлют, а кормёжка всюду одинаково скудна, потому и обозлены!.. Имя инвалида озвучил Юра, Фёдором он оказался… Принялся расспрашивать, чем, мол, я в Волынке занимался да с кем кушал в Актасе. Если бы они узнали, что мой лучший друг украинец из Херсона Иван Семёнович Велягурский, то мне было бы несдобровать. Заставили меня обо всём рассказать, задали уйму вопросов, время от времени бросали злые взгляды на мой мешок, перевязанный видавшей виды дратвой. Развязав узелок, вижу, подаренная одним попом-бригадником чашка разбилась, осколки посуды перемешались с кубиками сахара. Немного очистив, дал каждому по полгорсти. На моё счастье, взгляды их немного смягчились. Выпили чаю. Настал мой черёд задавать вопросы. «Что это за запах? Откуда он идёт?» – поинтересовался я в первую очередь. Оказывается, в Майкудуке долгое время жили японские военнопленные. А они якобы не успеют на новое место прибыть, как тут же начинают облагораживать его, украшать, причёсывать. Японцы высадили большое количество деревьев, а между ними разбили цветочные клумбы, на которых посеяли ночные фиалки – маттиолы. В дневное время дремлющие, сомкнув реснички-лепестки, цветы с наступлением сумерек просыпаются и далеко-далеко по округе распространяют своё благоухание.

Полгорсти сахара пополам с мусором надолго ли хватит? Инвалид после каждого взгляда в мою сторону начинает вспоминать зону в Волынке, бандеровцев, его только что благостно улёгшиеся на своё место брови воинственно вскидываются, физиономия кисло морщится: «Ты, татарин, один из «чёрных», как смог ужиться-то на одной зоне с архаровцами?» – снова и снова спрашивает он, и, не дожидаясь ответа, опять продолжает доискиваться, ворчит!.. «Язык мой – враг мой», говорят в народе, дёрнул же чёрт за язык меня, забывшую об осторожности овцу, похвастаться своим бригадирским статусом, после этого Фёдор стал придираться всерьёз. Пришлось мне прикинуться дурачком, отвечать невпопад, не к месту смеяться. А внутри всё горит! Нутро полно огня! Увели бы меня подобру-поздорову отсюда, молю я Всевышнего, избавился бы я от этой напасти. Оба беспощадные, проливавшие кровь арестантов злыдни, человеческая жизнь для них – мусор, не успеешь «а» сказать, задушат тебя… Нет, не входит конвой, не спешит мне на выручку!.. Пришлось раздать остаток сахара.

«Добро под ногами не валяется», – говорят татары. Понимаю, что слова эти не всегда верны, но в этот раз случилось именно так, снизошла на меня милость Всевышнего. В какой-то момент раздался стук в дверь, и кого, представь-ка себе, выкрикивать начали: «Алексей, Алёша! Аяз! Ты здесь?» Ушки на макушке, подхожу к двери… а по ту её сторону Виктор Захарченко!.. Мы-то считали, что его посреди беспокойного актасского лета на волю отпустили. Обременённые всякими заботами, мы как-то спешно попрощались с ним, и я думал, что Виктор давным-давно на свободе прохлаждается, а он застрял, оказывается, на этой зоне, в Майкудуке! «Виктор!» – кричу. На глаза слёзы навернулись!.. «Виктор, друг мой!» Виктор вкратце сообщил о своих делах. Оказывается, до сих пор неизвестно, в какие края его должны сослать, в том бараке, где мы находимся, во второй его половине, тоже содержат тех, кто должен бы выйти на волю, хотя и находятся под охраной, но по территории зоны они перемещаются свободно. Виктор, недолго думая, привёл ко мне надзирателя и из рук в руки передал две банки сладкой сгущёнки, примерно с полкило сахара и «баранку» колбасы. Выходя следом за позвякивающим ключом надзирателем, собиравшимся запереть камеру, он пригрозил Юре и Фёдору: «Эй, вы! Фраера! С кем сидите-то, знаете? Это же Гилязов, известнейший авторитет! Если хоть раз посмотрите на него искоса…» Больше ничего не сказал им Виктор, но его взгляд был настолько тяжёлым, веским, что эти два льва, эти цари зверей, тут же сдулись, съёжились и поджали хвосты. Похоже, они лучше меня понимали, кто такой Виктор, знали силу его слов. Безмерно благодарен Виктору, он стал сегодня моим ангелом-спасителем. Я пожалел Юру и инвалида Фёдора, душа моя в ту минуту была настроена на добрые поступки, утончилась, с лёгким сердцем подарил каждому по банке сгущёнки. Сосланный в окрестности Караганды Виктор стал водить машину, когда я снова вернулся из Казани, он разыскал меня. Подарил мне дорогую рубашку в полоску. У меня до сих пор есть фото, на котором я запечатлён в этой рубашке…

Непохожесть одних прошедших суток на другие особенно явно ощущается не днём, а ночью. Днём ходишь себе, слоняешься туда-сюда, воздух беззаботно пинаешь. А ближе к ночи в голове начинаются роиться мысли, а это роение – разве не наглядное доказательство твоего превращения в совсем другого человека?!

Если сможешь смотать все мысли в клубок, то поймёшь, что сегодняшний день абсолютно не похож на вчерашний. Где я вчера был – и где сегодня? Вчера в кромешной, адской темноте я слушал вопли истерзанной девушки-арестантки, её слёзные мольбы… В какую сторону повернула вчерашняя ночь мои убеждения? Что добавила, что отняла? Бессонная ночь резала меня по живому, расколола душу… Ужасное похмелье этой ночи ещё не выветрилось, хотя сон и атакует глаза с самых первых минут заката, но одолеть до сих пор не может, бросив на жёсткие, неудобные нары, треплет меня, изводит. Не только из окна, сквозь которое пробиваются полутени полусвета, но и из-под потолка, оберегающего меня от звездопада, прилетают тревожные мысли…

Ход минут отсчитываем на пару с сердцем. Хромая и спотыкаясь, но течёт время-то! Течение времени отсчитывает и мой формуляр, лежащий в лагерном управлении. Он правильно считает, не ошибается, ему ведомо, для чего меня увозят в родные края. Палачи – ночные птицы, им нравится выходить на этапы ночью, в преддверии ночи. Всевышний, умоляю, сделай так, чтобы меня увели сегодня ночью!.. И я бы избавился тогда от злобных сокамерников подобру-поздорову. Днём лежавший бревном инвалид сейчас тяжко стонет, жуёт губы, тревожно вскрикивает да взвизгивает. То ли боится, то ли напугать пытается. Эти двое тоже ведь чьи-то дети, изводится моя душа. Их тоже вскормили грудным молоком и поставили на ноги любимые матери!..

Мои раздумья ещё не успели вырваться из тесных ловушек, а меня уже позвали. «С вещами!» – пугая тишину, распорядился строгий голос. Надзиратель здоровый, плотный, поступь тяжёлая, сильная, грохот его шагов давит моё сердце.

Мы вошли на вахту, в пропахшее табаком и потом помещение с пожелтевшей побелкой. В этот миг, словно заподозрив что-то неладное, я поднял глаза, посмотрел на надзирателя и… содрогнулся! Мир, понятное дело, необъятен, но людские пути-дороги порой очень тесны! И с кем, ты скажи, столкнулся-то!.. Тот, который абсолютно неоправданно засадил меня в карцер!.. Он меня, конечно же, не узнал, даже толком и не рассматривал, скосив короткую, мощную шею, кивнул на узелок и приказал: «Развязывай!» Это предложение мне совсем не понравилось: «Перед отправкой на зоне шмон уже наводили», – недовольно промычал я в ответ. Голос получился слабеньким, от встреч со знакомыми злыднями на каждом шагу мозги поехали набекрень. «Развязывай, развязывай!» – сказал он, не повышая тона. Даже, показалось, улыбнулся. Делать нечего, развязываю мешок и выкладываю содержимое на стоявший в углу низенький деревянный столик. Не обращая внимания на остальные предметы, рыжий волосатым толстым пальцем обвёл пачку бумаг – письма Сергея Сергеевича, стихи, дорогие моему сердцу последние записки Лены, и сказал: «Запрещено!» Я ещё больше смутился-взволновался. «Почему нельзя? Я же на родину возвращаюсь. Меня освободить должны», – пробую я возразить. Рыжий сгрёб бумаги и куда-то вышел, вскоре вернулся, его руки-грабли были пусты, лицо удовлетворённо сияло. Шмон на этом завершился, я снова набил мешок вещами и беспрекословно последовал вслед за рыжим на улицу. Прежде не заметил, рядом с фундаментом вахты стоит деревянная скамейка. Хотя холодная роса и проникла неприятно сквозь штаны, я возражать не стал, сел, куда приказали. А рыжий вернулся на вахту.

Поднимаю тяжёлую, устало склонившуюся от общения с рыжим чёртом голову и вижу, что прямо напротив меня взошло самое прекрасное украшение ночного неба – полная луна. Небо накрыло землю золотистой накидкой. Не догадывался я, что в суровом Казахстане есть столько золота! Даже многослойные колючие заборы, ощерившиеся длинными и острыми зубами, смягчились и подобрели, промокнувшись золотом. Хочется потрогать их, приласкать. Парные лампочки, пристроившиеся на вершинах столбов, словно сказочные, волшебные птицы, едва заметно колышутся. Хотят посоперничать с лунными лучами, что ли, глупышки? Пустая, ни разу не знавшая травы, многократно перепаханная и выровненная граблями полоска земли между двух ограждений нынче тоже словно бы задремала. Между онемевших окрестных бараков, превратившихся в шатры с золочёными куполами, гуляет плотный ветер. Это уже не тот безудержный степной ветер, который длительное время терзает меня, обнажая мою слабость! С нетерпением поджидающий наступления темноты тихий летний ветерок приносит богатый аромат ночных фиалок и умиротворяющую тишину. Ветра вроде бы нет, и в то же время он есть, касается твоей щеки, любовно гладит мягким белым крылом, ласкает тебя. Если смотришь прямо на луну, глазницы твои наполняются нежным лунным светом. Ты тихонечко приподнимаешься и начинаешь глядеть вниз, на грудь Матери-Земли. О-о, чего там только нет! Высокие, нагоняющие страх заборы сверху кажутся цветочными клумбами, а бараки – разбредшимися по просторам Матушки-Волги кораблями. С левой стороны горизонта выплыла жиденькая серая тучка и, испугавшись лунного света, аромата цветов и тишины, быстро-быстро растаяла.

«От судьбы не уйдёшь», – говорят в народе. Правильная, беспощадно правильная мысль. А судьба – это бесконечная дорога, богато «украшенная» омутами-ямами, крутыми поворотами, высокими скалами, до чьих вершин не долетит ни одна стрела, колючими дебрями, силками-капканами. Кто-то продолжает идти, а кто-то скатывается на обочину. Только собираешься, окрылённый, вырулить на широкую дорогу, как за очередным поворотом утыкаешься носом в скалу. Обыск – одно из неприятных событий, позволяющее одним своими грязными, вонючими руками копаться в тайнах других, тем самым унижая их и оскорбляя. Я, человек светлых намерений, будущий великий писатель, верой и правдой служащий однажды выбранному делу… только что пройдя через эту унизительную процедуру, сильно огорчился, но, призвав все имеющиеся у меня силы добра, обмакнув их в золото, сижу и сижу, пытаясь забыть о печальном событии. Пробивающийся сквозь плотную решётку зубов рыжего чесночный запах, не хуже кулака ударивший мне в лицо, его бесстыжая манера прилюдно рыгать… Меня прежде тоже обыскивали, но сегодняшний обыск, обыск конца лета пятьдесят четвёртого года, сразу переносит меня в карцер Актаса, и рыжий надзиратель видится мне самим дьяволом-иблисом, выславшим меня из рая.

Мучительно пытаюсь вспомнить что-нибудь из географии. Может, это сможет успокоить меня перед дальней дорогой?.. В пятом-шестом классе мы отчаянно спорили возле подвешенной на чёрную доску карты. Одними глазами, мысленно запросто путешествовали с одного материка на другой, частенько заглядывали в те уголки России, где добывали золото и нефть. Месторождения золота помечались на карте наполовину чёрным, наполовину белым кружком, а места, где добывали нефть, – чёрными-пречёрными вышками. Наизусть знали, где залегают золото и нефть! Наши глаза опускаются к южному наконечнику страны – городу Кушка. «Эх, вот бы съездить в эти края!» – мечтательно щёлкаем мы языками. О том, чтобы оказаться где-нибудь за границей, и подумать не могли! Самая дальняя мечта – Кушка!.. На Казахстан, на Караганду с её предместьями мы даже и не смотрели! А если пометить условными значками на карте все зоны, раскиданные по бескрайней степи?! Во сколько раз больше бы их было, чем кружков золота и нефтяных вышек? Считается, что в начале пятидесятых годов в стране было десять-двенадцать миллионов политических заключённых. Хотя майор Столяров увеличивал это количество до пятнадцати, но Наум Песин никогда с ним не соглашался: «Столько не должно быть…» – неизменно возражал он.

Под непрекращающимся потоком цветочных ароматов, под добрым светом свежевымытого ангелами диска полной луны я, невысокий татарский паренёк, согреваю душу какими-то грандиозными мечтами, подаренными самому себе надеждами. От безмолвных бараков к проволочному ограждению едва ощутимо веет тихий ветерок! Ветер признал во мне своего, он ласкает меня сегодня, обнимает, обволакивает шёлковыми нитями, целует в щёки. Кажется, что мир совершенен, его уже ничем не дополнить, в него ничего больше не поместится.

В эту минуту слева от меня, где-то далеко-далеко за высоким забором раздались звуки песни. Я вскочил и встал на цыпочки, весь обратившись в слух. С неба идут эти звуки или с земли? Похоже, поющий находится очень далеко, его голос, прокатившись по степи, натыкается на заборы и слабеет, угасает, слов не разобрать. Когда гром гремит, слов тоже нет, но звук заставляет содрогнуться! Да разве обязательны слова для неба?! Диапазон голоса девушки широкий, красивый, он, словно полновластный хозяин этих израненных земель, течёт и течёт, не обращая внимания на преграды. Выбранная им дорога тоже проходит по ямам и колдобинам вместе с песней? Голос то становится глубже и громче, то почти совсем теряется. Душа моя кричит во всю мощь: «Не останавливайся, не смолкай, не теряйся!» Всевышний, не лишай меня этого удовольствия нынешней ночью, пожалуйста, пусть эта песня станет мне пожеланием доброго пути перед дорогой, умоляю тебя. Смолкает девичий голос и снова начинает звучать, как весеннее половодье, как дружный шёпот ржаных колосьев. Знаю, если бы в этот мир не пришли ароматы цветов и лунный свет, если бы они не окружили меня, украсив собой эту ночную песню, то и песня не оказала бы столь сильного воздействия на меня. Дремавшие на вышках солдаты просыпаются и что-то говорят девушке, их ржавые голоса до меня не долетают, а вот ответы девушки, идущей по низу, за забором, отчётливо слышны. Она смехом и шутками отмахивается от язвительных предложений солдат! Опять приближается ко мне, принимается выплёскивать скопившуюся в молодой груди печаль. Разве могут другие песни прийти на ум, когда идёшь в полнолуние вдоль навевающего ужас тюремного забора? Когда настоянный на аромате фиалок, полный лунного света воздух ещё больше уплотнился и обогатился лирической девичьей песней, я не смог сдержаться, радуясь своему одиночеству, никого не стесняясь, долго плакал взахлёб.

Три раза я плакал за всё время пребывания в неволе, по-настоящему, находя и доставая слёзы из самых глубоких колодцев души. Первый раз это было ещё на Чёрном озере, когда я остался один в камере. Первого мая пятидесятого года. В камеру откуда-то залетела пёстрая бабочка. В одно место села, в другом помахала крыльями, весь день что-то искала под потолком. Потом забилась в угол и умерла… Про второй раз вы знаете, когда смотрели «Мост Ватерлоо», сыновья четырёх тысяч отцов, лёжа в пыли Актаса, рыдали, убиваясь и колошматя кулаками землю. Третий раз, вот сегодня, лунной ночью, в окружении подаренных японскими пленными цветов, в одиночку я орошал притихшую землю.

Милый месяц! Щедрые цветочные клумбы! Загадочное, полное грусти море – песня! Породившая эти волшебные украшения дочь степей! Счастлива ты была или несчастна, но ты прошла и одарила меня охапками радости и надежды. Кто бы ты ни была, моя душа омылась твоим весенним дождиком, всю жизнь я вспоминаю тебя самыми прекрасными словами, в минуты застолья, когда вокруг меня родные и близкие люди, я всегда рассказываю об этой незабываемой ночи. Бог мой, Тэнгри!.. Если бы на земле плодились и кишели только дикари, подобные рыжему надзирателю, ради кого тогда жить, с кем рядом согревать душу?! Коли я стал писателем, то я и перед тобой в долгу, дочь ночной степи! Раз уж я смог, не сломившись, не согнувшись, сохранив стойкость духа, вернуться домой и напоить скопившимся в пиалах души шербетом родной народ – в этом вижу и твою помощь, твоё благородное величие. Это ты меня проводила в большой путь…

За забором, по-своему свербя душу, загудела машина, большие ворота не открыли, сквозь маленький проём, спрятавшийся в тени вахты, прижимая к груди узелок, я шагнул вперёд – в неизвестность, «Чёрный воронок»¹⁷³ проглотил меня, не разжёвывая. В горячем, спёртом воздухе у меня закружилась голова, и я чуть не рухнул без чувств. Собирая по зонам приговорённых к этапированию арестантов, «Чёрный воронок» проделал немалый путь, мои попутчики были изрядно поджаренными, взмокшими и ослабшими. Держась друг за друга, чтобы не упасть, за влажные плечи и локти, мы всё-таки предпочитали молчать, когда даже ночь изнурена, то языки и подавно обессилены. Подъехав к одной из железнодорожных станций, одной из маленьких, мы высыпались из машины на пыльную площадку, тускло освещаемую крупными, размером с кулак, лампочками. Возле унылого вагона с решётками на окнах, как положено для перевозки арестантов, жарко о чём-то спорили две большие группы, они, желая сблизиться, что ли, тянулись друг к другу, кричали, угрожали. От вида злобных, сердитых рож и широких брючин по моему телу побежали ледяные мурашки. О Аллах, что ещё ты собрался мне показать? Что делать? Куда податься, если окажусь в этой вечно горящей злобой группе… Чего ждать от этих чертей одинокому татарскому пареньку? В эту минуту из вагона выпрыгнул начальник конвоя и спешно-суетливо, коверкая имена и фамилии, начал зачитывать формуляр. Широкие брючины развевались на тусклом свету, поигрывая широкими плечами, зэки потянулись к вагонным лестницам. Большинство из собравшихся были русскими. Вот над ночным степным простором прозвучала и моя фамилия. Назвав имя и статью, выхожу вперёд и останавливаюсь возле конвойного начальника. «Не сажайте меня вместе с уголовниками!» – шепчу я ему. Полсекунды прошло, одна секунда… Не услышал, что ли, всматриваюсь в сержанта с чёрными усами. Услышал, квадратный, тяжёлый подбородок раздулся и подался вперёд. Вот он выпучил глаза, словно хочет проглотить меня, и крикнул: «Масть?!» На несчастье, этот неудобный для меня вопрос услышали и стоявшие неподалёку «расклешённые», зоркоглазые, обладатели кулаков-кувалд, и прочая нечисть. И пошло-поехало: галдёж, угрозы, зубовный скрежет…

2

На жизненном пути очень редко можно встретить незабываемые любовь, общение, дружбу.

С древних времён в Японии возникла и получила широкое распространение наука о приёмах и методах создания цветочных букетов. Сделанный таким способом букет называется «икебана». Какими бы разными цветами ни играли, какими красивыми ни были, цветок с цветком уживаются плохо. Ни на клумбах, ни на лугах, ни на лесных опушках они не могут уместиться и жить дружно. Возьмём для примера ландыши. Этот цветок – драгоценное украшение майских лесов! А попробуй-ка сорвать и уложить ландыши в букет с другими цветами: ландыши задушат их, заставят увянуть и склонить головы, подчиниться, через четверть часа все цветы, что окружают ландыши, погибнут. Для полевых цветов отравой являются даже обыкновенные лютики! А есть и такие цветы, которые могут проглотить жучка размером с булавочную головку! Кое-какие цветы-растения, живущие на морском дне, легко заглатывают рыбу размером с рукоять ложки… В природных условиях цветы очень быстро, со знанием дела обретают своё место. А икебана учит нас, какие цветы нужно укладывать в букет, чтобы он получился изумительно прекрасным.

А люди? Как познать секреты совместного проживания людей? Наверняка есть наука, и не одна, способная фундаментально раскрыть эту тайну мудрой природы. Я буду говорить лишь о том, через что прошёл сам. В вольной жизни вопросы уживания, общения, по утверждению Лены Иваненко, в руках самих людей. Соседей мы, конечно же, выбирать не можем, но жену… после долгих поисков и взвешиваний, неоднократно примерившись, получив родительское благословение, приходишь к выводу, что невеста подходит тебе во всех отношениях, и лишь после этого засылаешь сватов.

В тюрьмах-лагерях судьба разводит людей по противоположным группам. Едва сделав первый глоток баланды, ты напрямую сталкиваешься с этим разделением… И с этим разделением каждый вынужден мириться! Что поделать, другого выхода нет…

Какой группе подчиняется толпящийся возле вагона молодняк, понять несложно! А вот мне что делать-то? Как быть? Досконально обдумать этот вопрос невозможно, время вцепилось в горло железной хваткой! Убивает! Когда начальник конвоя – франтоватый сержант с щёгольскими усами, заставив содрогнуться ночь, напугав моих будущих попутчиков, крикнул: «Масть?», я растерялся. «Масть?» означает: «Ты вор или…?» Или ошиваешься возле мелкой воровской шушеры?» Я слышал, что среди воров есть своё деление, «красная шапочка», «махновцы» и много ещё всякой-разной мерзости. А каков же мой «окрас»? Среди каких полевых цветов смогу я дышать свободно?!

Среди альпинистов, которые не могут ублажить свои беспокойные души красотами равнин, есть понятие – «наслаждаться опасностями». Мы, татары, жители равнин, воины степей, я не встречал татар, кочующих с одной горной кручи на другую. Правда, несколько лет тому назад на склонах Памира погибли пять альпинисток, одна из девушек была нашего роду-племени. Когда дело заходит о принесении себя в жертву на благо России, татары в числе первых! Только никто не ценит этого, не берёт во внимание!..

Когда начальник конвоя, франтоватый сержант, своим обычным для этой должности зычным рыком: «Масть?», вонзил мне в грудь копьё, душа неожиданно испытала блаженство. Нет, сержант, не спеши навешивать дьявольское клеймо! Не суетись, сержант, приспешник Берии! Я не вор, этим молоком никогда не питался, «красную шапочку», как мелкая шушера, тоже не надевал. Из «Махно» божества не делал. Я политический арестант и требую для себя отдельных условий, особого отношения. «Крепко знай это, браток!»

О-о, святая простота! Татарское безрассудство на грани глупости! Кто мог подумать, что избежав дождя, я окажусь в снежном буране и буду мучительно его преодолевать!

Начальник конвоя перевернул мой формуляр, не обнаружив пометки «обеспечить особые условия», наморщил лоб, он даже понюхал истерзанный, видавший виды «сопроводительный лист». Только после этого что-то шепнул на ухо солдату, встречавшему этап возле вагона. Я птицей вспорхнул по лестнице, иначе этап меня сожрал бы. Зэки очень быстро поняли, что я не помещусь и не хочу умещаться рядом с ворами! Не только стоявшие на улице, но и плотно набившиеся в две камеры, в десять пар глаз встречавшие каждого нового арестанта зэки, похоже, догадались об этом, не успел я показаться в коридоре, как мои уши заложило от топота ног, криков и угроз.

Две камеры справа уже битком набиты, я в третьей сижу в одну голову, в две противоположные камеры распихали группу возбуждённого молодняка с горящими глазами… Неужели поеду в одиночестве? Вот так счастье! Не успел я так подумать, в обоих концах вагона занялась буря. Казалось, что в вагон впустили дьявольский вихрь, чёртов смерч! На приказы конвоя ноль внимания! «Вон! Они вошли! В вагоне…!» – грохотало из закрытых камер. Камеры закрыты – рты нараспашку! Ввергнув меня в пучину чёрной реки печали, открылась дверь камеры… Сгорбленные, пряча глаза от света, в камеру друг за другом вошли пятеро хмурых парней в брюках с прорехами на задах. Когда дверь за ними с грохотом закрылась, они предпочли, не представившись, ничего о себе не сказав, забиться в тёмный угол и стали прислушиваться.

Дошла очередь и до конвоя. Нет, не они, а их сегодня ругали последними словами, в их адрес выкрикивали зловещие угрозы. Четыре камеры в один голос: «С ними не поедем! Если их не ссадите, разнесём камеру и всех передушим!» – кричали, «сдабривая» обещания жирным слоем отборного мата.

Сколько раз я молил небеса, чтобы избавили меня от примыкания к тюремным группировкам. Сторонился совместной трапезы с незнакомыми личностями… А сейчас вот выезжаю в путь в одной камере с кровными врагами воров —…ми! О Аллах! Зачем подвергаешь меня, несчастного, таким страданиям?! Уже в самом начале пути столько угроз, а что нам уготовано в его конце – когда мы войдём в неизвестную, далёкую тюрьму?! «Масть?» сержанта-щёголя это, оказывается, пустяк, мусор, если сорок глоток разом поднимут тот же вопрос, что буду делать, куда спрячусь?.. Ну ладно, надену камзол с пришитым номером… Отдам часы, деньги…

Мои сокамерники поделились на две группки и сели друг напротив друга, чем громче, отчаянней кричали воры, тем тише они говорили, порой переходя на шёпот. Может, они были раньше знакомы, а может, их сплотил зловещий «окрас», в общем, они общались между собой, как близкие люди, как родные братья. Говорят, говорят, на меня никакого внимания не обращают. Воспользовавшись ситуацией, забрасываю мешок на верхнюю полку, взбираюсь сам и ложусь.

Маневровый паровоз долго испытывал наше терпение, перевозя с одного пути на другой, сталкивая лбами вагоны. Попутчики раскурили папиросу, в мой чуткий нос ударил незнакомый запах, и сладкий, и противный одновременно. Голоса у покуривших изменились, они успокоились и даже осмелели. Они начали кидать резкие реплики в ответ на угрозы воров. Только после того как начальник конвоя зашёл и прикрикнул: «Спать, жуки-куки!», обе стороны угомонились. Один из моих соседей вспрыгнул на пустые соседние нары и спросил: «Эй ты, мужик, в какую сторону собрался ехать-то?» Ответ я заготовил заранее: «Меня перегоняют в крытку после бунта в особом лагере». Снизу показались настороженные головы, оказывается, попутчиков гонят примерно в такую же тюрьму, они постарались через меня выяснить, в какую сторону нас везут, в конце концов подытожили: «Тебя, мужик, скорее всего, в Мордовию закидывают». Меня удивило, что эти люди досконально знали тюремную географию, разбирались в тюрьмах, в особенностях и различиях каждой, доподлинно знали, где чем кормят зэков. «Не переживай, мужик! Солнце везде одинаково – только нам его не показывают!» – успокоил один из них.

Две-три ночи нормального сна не перепадало, похоже, и сегодня мне не заснуть. Лежу и радуюсь тому, что столыпинский вагон поделён на мелкие секции. Одно странно: почему имя самого мудрого реформатора в истории России, известнейшего Петра Столыпина стало символом вагона-тюрьмы? Сам вагонзак правильно придуман, я считаю, в свете ожидаемого будущего-то. Представьте, если бы нас, пёстрый сброд со всего мира, повезли в обычном пассажирском вагоне, как доставили, например, из Киева в Казахстан Ивана Семёновича… Упаси боже!.. Многочисленная группа воров, ошивающаяся вокруг них угодливая шушера, желающая во всём походить на кумиров, в три секунды разделались бы с кровными врагами. Никто не прислушался бы к оправданиям: «Политический я, политический!», разделались бы и со мной. Когда кинжал покидает ножны, глаза его слепы!

Вспомнил Велягурского, и начавший было охмуряться туманом сна мозг в секунду проснулся. Уроженец Херсона был арестован, когда повышал квалификацию в Киевском институте гидромелиорации. Значит, наступление на студентов шло широким фронтом, по всей территории страны! Парню дали двадцать пять лет. За что? Он младше меня, и в тюрьму проворный пострел «поспел» раньше меня. Надо же, и студентам не жалели «четвертака»! Мы едой не делились, потому что наша дружба была выше совместных трапез. Но несмотря на долгое, длившееся месяцы-годы общение, на постоянное взаимообогащение, я, как было заведено на наших зонах, ничего не знаю о его прошлом…

Крымчанин Эскандер Даирский в каждом письме вспоминает его, называя то Президентом, то Премьер-министром. Велягурский был самым известным человеком в Актасе. Если окружение Илечко, Козлова-Куманского было довольно-таки узким, то Велягурского знали, любили и уважали все без исключения. Очень искусным строителем был Иван. Непревзойдённым. На моей памяти, его бригадой в самом Актасе и окрестностях были построены Дворец культуры, правление, универмаг и большое количество жилых домов. Велягурскому достаточно одного взгляда на проект, у него складывается полное впечатление о предстоящей стройке! Он изменяет проект, исходя из условий местности, подправляет, зная, что ему никто не будет прекословить, выполненные в спешке чертежи, главным на строительстве жилья назначили прораба-вольняшку по фамилии Душкин – алкоголик, напившись, колотил кулаками по столу и многоэтажно ругал жену, то злобный, то мягкий и безвольный человек был у Ивана на побегушках. Если что-то случалось на дальних стройках – вокзал, мясокомбинат, 19-й, 20-й общины Караганды, где работали арестанты, за Велягурским посылали двух солдат и легковой автомобиль. Он – специалист, его слово – закон. У него исключительная память, недюжинные математические способности, он был требовательным руководителем-организатором. К сожалению, нам не пришлось вместе трудиться, однако, по высказыванием тех, кто знал его близко, могу утверждать, Велягурский – созданное для великих свершений чудо природы – многогранный талант.

Сегодня, в январе девяносто третьего года, ломая драгоценную, уставшую от груза воспоминаний голову в селе Старое Альметьево, что неподалёку от Сарманова, я возвращаюсь к свидетелю моего прошлого, к другу Ивану. Я, можно сказать, открыто говорю о своих отношениях с людьми, о которых рассказываю, которые смогли вызвать во мне чувство бесконечной благодарности. Не вызывает подозрений и информация о том, что нас объединяло, у кого я смог что-то позаимствовать, а кому что-то дать. А если говорить о продолжительном духовном общении с Иваном Велягурским, мы с ним были не только современниками, но и равными, во многом схожими людьми. Взяв от ранее перечисленных друзей-товарищей что-нибудь на вооружение, я обогащался, чему-то учился… А Иван был моим задушевным другом. Общаясь с такими людьми, не думаешь о том, чтобы что-то перенять, чем-то поделиться, они абсолютно неожиданно вливаются в течение твоей судьбы, и вы вместе начинаете плыть по волнам жизни. Иван – хранитель моей духовной целостности, моего разума, даже если мы не обсуждали всевозможные события, то всё равно, будучи вместе, являлись опорой, сваями моста судеб друг друга. Если встречал его, глаз мой радовался, дух очищался, настроение поднималось. Твой закадычный друг, встретившись поутру, спросит на бегу: «Как дела? Мои терпимо!», и тебе от этих его нехитрых слов сразу становится тепло. Порой наши воспоминания о прошлой жизни не всегда совпадали в точности, но они были очень похожи, учёба, семинары, просмотренные фильмы, спектакли. «Эх, оказаться бы сейчас на воле да сходить на балет «Лебединое озеро», довольным, духовно обогатившимся вернуться поздно вечером домой, налить в маленький хрустальный бокал вишнёвого ликёра и, развалившись в кресле, неспешно потягивать божественный напиток!» – мечтает Иван. «Эх, сходить бы в татарский театр, посмотреть «Галиябану», а вернувшись домой, пить крепкий чай с душицей и радоваться жизни!» – вторю ему я. Видите, разница вроде бы есть, а вроде бы и нет её…

Наши отношения со всех сторон одинаковыми были, наверное…

Мы с Иваном состояли в длительной переписке. Освободившись раньше него, я восстановился в университете, но он всё равно продолжал мне писать, воспринял мою радость от возобновления учёбы как свою, долгое время слал деньги из лагеря…

Я через письма познакомил с ним свою будущую невесту Накию. Познакомил и с подружкой Накии – шустрой, красивой, открытой и добродушной татарочкой Аминой. Вроде бы между ними даже и переписка началась…

С нетерпением и грустью писавший из зоны Иван вышел на волю и как в воду канул, потерялся, исчез. И это странное поведение, как и его прошлое, осталось неразгаданной тайной для меня. Я долго разыскивал Ивана через Эскандера Даирского… Эскандер, желающая всё знать душа, писал мне: «Президент Велягурский вернулся в Херсон и… бросив родные края, вновь вернулся в Караганду, туда, где раньше трудился, в 19-ю общину. В этот раз – по собственной воле!»

Удивительно! Скажу больше: странно! И даже больше: уму непостижимо! Утомлённый неволей, ни одной секунды не намеревавшийся оставаться в Караганде молодой, умный, образованный парень, мастер на все руки, вырывается и снова возвращается в ад!.. Может, работы не нашёл он в Херсоне?.. Почему этот человек, когда узнал, что я восстановился в университете, постоянно наставлял: «Учись, учись!», высылал деньги: «Старайся, учись!», а сам не поехал в Киев? Кого он испугался, чего?! Или накопивший печальный опыт политический арестант насторожился, глубже меня поняв когда-то прежде высказанные мной сомнения-подозрения? То ли острого глаза КГБ испугался?.. А может, с родителями поссорился? Я не знаю, что пришлось испытать маме, отцу, прочей родне после ареста Ивана, потому что он никогда об этом не рассказывал, не жаловался. Иван – не я, он не был разиней и пустобрёхом. Да, было между нами такое вот различие, не смог я вовремя разглядеть его, потому и потерял друга…

Да, жизнь в России, условия проживания, вера, убеждения никогда не были стабильными и не будут. Россия – самый страшный и запутанный угол мира. Сегодня, мой уважаемый читатель, я призываю тебя в свидетели, собеседники, оппоненты, хочу обнажить завесу над самыми сокровенными глубинами души, где хранятся все сомнения-подозрения: «Вот, смотрите, разглядывайте!» Возможно ли, чтобы кто-то на кого-то нож точил? «У возможного зад широк», – говорит хлебнувший немало горя татарский народ.

Рассказывали, что во времена отправки Ивана на этап людей возили в товарных вагонах, предназначенных для перевозки скота. Набравшийся опыта в киевской тюрьме, отточивший убеждения, повидавший единомышленников, пообщавшийся с людьми близких убеждений, окрылённый, как и я, этим общением Иван Велягурский отправился в далёкий этап в «телячьем вагоне». Для утренних и вечерних перекличек и без того плотно набитых в вагон арестантов сгоняют на одну половину. Шум, гам! Конец сороковых годов, время наиболее сильных зверств со стороны конвоиров и надзирателей. Сгоняют на одну половину, а при переходе на вторую спину каждого арестанта разок-другой охаживают дубовым молотком. На этапе, которым везут Ивана, много стариков, предостаточно и немцев, раненых и покалеченных. Обессилевшие от долгой дороги, измученные жаждой и голодом старики не могут проворно перемещаться из одного угла в другой! Дубовый молоток с наслаждением долбит старческие ключицы, пересчитывает рёбра, пляшет «гопака» на лопатках!.. Если палач входит в раж, то меры уже не знает. Он превращается в жестокого, беспощадного изверга, степного волка. Наблюдающий эти издевательства Иван один раз стерпел, второй, а на третий его прорывает. «Почему так делаете?.. Без молотка не умеете, что ли, считать?!» – набрасывается он на конвой. А те молчат, замирает даже обрушивавшийся на спину переходящего на другую половину Ивана молоток. Поверка заканчивается, начальник конвоя вызывает Ивана и говорит, обращаясь ко всему вагону: «Вот этого карася надо наказать. Мы накажем его за то, что он хотел сделать вам добро. Но если вы скажете: «Мы согласны не получать воды сегодня, не выводите нас вечером в туалет, только не мучайте парня», мы оставим его в покое. Ну что, он ведь ради вас старался. А вы что скажете? К какому решению придёте?!»

С утра до вечера проклинающий конвой, измученный, изнурённый этап вдруг, круто развернувшись, начинает упрекать Ивана!.. И весь вагон в один голос выносит решение: «Пусть сам страдает за свой длинный язык!»

Ивана запирают в карцер, запястья «украшают» браслетами стальных наручников, запирают их на ключ. Оковы так сильно стянули, что у парня, вынужденного ехать стоя из-за тесноты карцера, опухают руки. Пухнут, пухнут, а оковы с каждой минутой всё сильнее врезаются в тело!.. Иван проводит в карцере ночь, под его ногтями собралась кровь, опухшие пальцы похожи на брёвна…

И остальных, кто ехал в вагоне, не пожалели: утром и вечером дубовый молоток, пританцовывая под «Хасбулата удалого!», изводит «разделочные доски» этапируемых…

Этап завершается, Велягурский долгое время лечится в тюремном лазарете… Почти выздоровев, возвращается на зону… и видит, что многие из тех, кто желал ему наказания в «скотовозке», превратились в придурков. Они пристроились в ППЧ, КВЧ, в каптёрке тоже его «попутчики», «фан-фанычи»… Истекающая кровью душа парня не выдерживает, в один из вечеров, в самый неприглядный, дождливый, перед отбоем он собирает фан-фанычей, выходящих с довольными лицами из КВЧ-ППЧ, ставит их на колени и велит «мчаться наперегонки» по территории лагеря. Те, конечно же, опускаются на колени, шурх-шурх, шелестя гравием, тяжело волокутся, каждую минуту умоляя: «Иван Семёнович, прости дураков!»

Прощает их Иван, отпускает, но напоследок говорит: «Это был – мой первый и единственный дурной поступок».

Контингент зоны и начальство трудовой части лагеря считаются с Иваном, крепко считаются, его слово многих избавило от беды, многим обречённым улучшило условия существования, а кому-то и жизнь спасло…

По себе знаю, перед сном нужно думать только о хороших людях. Если впустишь в мысли плохих – рука в кулак сожмётся, злобой изойдёшь. И в сны твои придёт всякая нечисть, упыри, вурдалаки да семиглавые драконы…

Хоть я упырей-драконов и не увидел, но в тёмный овин всё же провалился, стараясь думать перед сном о хороших людях, а поутру меня разбудил перешёпот зловещих попутчиков. Они, похоже, подозвали усатого начальника конвоя, а может, он сам вызвался, короче, они упрашивали его сбегать в аптеку на ближайшей станции и купить кодеин. «Это лекарство от кашля», – объяснял один из них, самый безобразный, растрёпанный, с дурным запахом изо рта… Глядь, этот драный зэк, облезлый осенний цыплёнок, родившийся недоношенным ягнёнок – оказался татарином! Астраханским!.. Узнав, что я тоже татарин, старательно начал говорить на родном языке, изрядно коверкая слова. Осмелев, я принялся его расспрашивать, та вонючая сигарета – наркотик, оказывается, анаша, эти добавляли её в табак и курили. То-то, думаю, с головной болью я проснулся, и во рту погано. И анашу пронесли, и деньги у них водятся, когда начальнику конвоя впихивали, разом на меня посмотрели, на всякий случай я положил в карман заначку, рублей пятнадцать-двадцать, пришлось отдать. Они сразу подобрели. На одной из станций франтоватый сержант купил, что они просили, рублей за сорок-пятьдесят. А эти… вытянули губы в трубочку и присосались к «гостинцу»!.. Неужели и среди солдат есть гадины, которые, прознав, что у зэков водятся деньги, решили воспользоваться ситуацией и погреть руки?..

В пятьдесят третьем году отношения между ворами и предавшими воровской закон зэками обострились в невиданных прежде масштабах. Объявленная после смерти Сталина амнистия принесла свободу лишь всякому сброду – ворам и бандитам, насильникам и грабителям! Прежде содержавшиеся в разных зонах воры в один день вышли на степной простор. Только в волынских каменоломнях шестьсот человек получили свободу из рук сталинских наследников. А из нас, из четырёх тысяч узников Актаса, всего двое вышли на волю. Про Влащука я уже рассказывал, счастье улыбнулось также и приехавшему одним этапом со мной врачу из Москвы Якову Борисовичу Цудечкису. Сильнее всего нас интересовал один вопрос: попавшим под амнистию разрешат вернуться в родные края, например, в Москву, или нет? Если разрешат, тогда из этого можно сделать значительный вывод: политика наказания в стране мало-помалу смягчается! Основной темой наших разговоров, главным, согревающим душу желанием стало найти ответ на вопрос: в каком направлении будет развиваться страна после смерти Сталина? Евреи, барометры зоны, разве что на коленях не умоляли Якова Борисовича: «Пойдёшь на ближайший футбольный матч на стадион «Динамо»… Найди возможность! Ты же зэк! Представитель проклятой судьбы! Проникни к комментатору и, воспользовавшись паузой в репортаже, крикни в микрофон: «Борис! Привет!»… Тогда мы поймём, что к чему!» Футбольного репортажа ждали, словно сошествия ангела с небес, прильнув к приёмникам, затаив дыхание, боясь шелохнуться, слушали до самого окончания. «Привет» от Цудечкиса не прозвучал. Это подозрительное молчание само по себе стало предметом жарких споров. «Нет, – говорят одни, – у мёртвой змеи яд всё равно убийственен. Политика коммунистов никогда не изменится. Их власть может выжить, опираясь лишь на штыки и зло!» Мой мудрый читатель, думаю, ты уже догадался, что во главе незначительного количества приверженцев этой мысли стоял Александр Васильевич Мерзленков?! А большинство видело причиной горестно складывающейся судьбы страны лишь злодеяния Сталина, недоумки, развернули оглобли на родные земли. Дело за малым: найти лошадь и – айда, пашул! – напрямки вернуться домой! Хочется поверить и в обещанный Александром Васильевичем мрак, вроде бы верю, но в то же время – не до конца…

Скопом освободили воров, прогнали их «предателей», и пути-дорожки кровных врагов пересеклись. Развязалась война, пошла резня, началось истребление. По казахстанской степи кровь потекла рекой. В Караганду пригнали дополнительные подразделения милиции из Москвы и Ленинграда, Киева и Минска. Но остановить эту бойню, обезумевших от запаха крови людей было невозможно. Наряды милиции помогли решить только один вопрос: снова упечь за решётку, вернуть в лагеря и зоны выживших из огромного числа освободившихся по амнистии. Каменоломня в Волынке – зона, рассчитанная на небольшое количество людей, – нужна была именно для того, чтобы «пригреть» любимчиков сталинского режима, воров. 6 марта пятьдесят четвёртого, аккурат в годовщину смерти «вождя всех народов, мудрейшего из мудрых, гениальнейшего Сталина», нас вернули из каменоломни во владения кирпичного царства – в Актас. Скорбный, весьма прискорбный факт! А сколько, интересно, голов слетело с плеч по всей стране во время поминок по «великому вождю», в три дня, в семь, в сороковины, в годину? Некому, наверное, было подсчитывать-то, или не успели, а может, в глубоких архивах МВД, КГБ всё-таки сохранены истинные цифры этих потерь?..

До зон-лагерей ещё продолжали долетать немного преувеличенные, с налётом ложной гордости новые факты об этой бойне, пролитая кровь ещё не остыла, а противоборствующие стороны ещё готовы сожрать друг друга без остатка. Информацию о таком положении дел краем уха я улавливал ещё в Актасе, а сейчас увидел своими глазами. Едущие вместе со мной зэки – непосредственные участники этих событий, успели и на волю выйти, и в разборках поучаствовать, и кровь лихую пролить, и теперь их, впаяв каждому по «четвертаку» за бандитизм, везут в какую-то закрытую тюрьму самого строгого режима.

Когда вожжа попадает под хвост, упрямится даже самая смирная, самая покладистая лошадь, лягается, задирает зад, ломает оглобли. Откуда попала под хвост смирному мерину, везущему телегу моей судьбы, нежданная вожжа?.. Лягается, ржёт, как бы не сломал оглобли-то? Не скрою, всё время опасался примкнуть к какой-нибудь тюремной группировке, также боялся оказаться на новой зоне. Что теперь делать? Куда везут меня начинающие бодаться друг с другом, услышав зловещий гудок паровоза, вагоны?.. «Кто избавит меня от беды?»

Сколько минут, сколько часов, сколько времени мы ехали, не помню. Сейчас и думать перестал о том, что ждёт меня в Казани. До Казани ещё добраться надо! А там видно будет!.. Как вот от этих, от едущих по соседству зэков, от окружающих нас пятидесяти-шестидесяти острых ножей-воров избавиться?! Воду дают – не пью, к мелочёвке в узелке понапрасну не притрагиваюсь, лишь выбегаю, чтобы немного размять конечности, дважды, утром-вечером, по нужде и опять забиваюсь на верхнюю полку. Мои сокамерники окончательно освоились, откуда-то извлекли карты, посасывают кодеин, покуривают анашу, короче, полный ажур у них. В карты режутся и режутся! А проигравшего… язык не поворачивается выговорить, чего только не видит человек в жизни!.. Только теперь я понял, почему у них дырки на задницах брюк! Один из них объяснил: «Я живую женщину никогда не видел, какая она на вкус, не пробовал»…

У каждой дороги есть начало и конец. Даже вагонзаки доезжают в конце концов до нужной станции. Догадываюсь, приехали на какую-то большую станцию, вокруг оживлённое движение, радио-рупор куда-то переправляет вагоны, поторапливает паровозы… Слышны женские голоса. У всех дежурных дорожных работниц одинаковые голоса. Резкие, низкие, жёсткие, неприятные. Представляю обладательниц этих голосов, тучных, с грудями-крынками, с ногами-брёвнами, пышнозадых, короткошеих, и начинаю жалеть их мужей. Как таких «соловушек» обнимать-то, да как им слова ласковые говорить…

Вскоре всё стихло, нас, как мне показалось, долго держали на одном месте. В соседних камерах уже перестали выкрикивать угрозы в адрес непримиримых врагов, шипя, словно змеи, напрямую обещают убить. Знаю, если палка у тебя в руках короткая, беги, коли встретишь чёрную гадюку! Прячься!.. Мы в клетке… После долгого, напряжённого, до трясучки, ожидания дверь открылась, раздались громкие голоса. Арестантов по одному стали выводить из вагона и сажать в машину. Когда освободили четыре камеры, дошла очередь и до нас. Ни слова не проронившие с самого прибытия на станцию попутчики легли, стоило открыться двери, и вцепились мёртвой хваткой друг в друга, переплелись предплечьями. Двое здоровенных конвоиров, упершись сильными ногами в пол, попытались было выдернуть их, но не тут-то было, те словно в пол вросли. «Не садите нас вместе с ними», – проверещал один из упёрших морды в пыльный пол. Взмокшие солдаты, отирая прелые лбы, «окатили» зэков потоками брани. Окончательно озверев, они принялись охаживать арестантские «штаны» носками сапог. «Дэп-дэп-дэп!» – поют кирзачи. А эти терпят, ибо знают, что их ждёт неминуемая смерть, окажись они хоть на минуту среди воров, «эх!» издают они короткий стон, когда солдатский каблук угождает между худых рёбер, и опять затихают. Тот же голос повторил: «Выйдем, только если нас в отдельный «воронок» посадите!» «Эй, вы! Родитесь или нет, в конце концов?! Почётный караул устал, пошевеливайтесь!» – раздался с улицы строгий голос начальника конвоя, приехавшего на машине.

Конвоиров из вагонзака учить не надо, они профессора науки о пытках и истязаниях, один из них снял увесистый замок с двери и принялся «щекотать-причёсывать» зэчью шерсть по всему телу, только искры летят! Зэки не встали, сомкнутых рук не расцепили. Попасть в отдельную от воров машину и мне было бы неплохо. В ожидании развязки я вжался в стену вагона, прижав к пустому желудку дорожный узелок, съёжившись, превратившись в малюсенький свёрток белья. Никто не бил меня, кулаками не охаживал, солдаты меня пощадили. Вот они, громыхая сапогами, вышли и в мгновение ока снова вернулись.

Мастера Родоса подарили миру скульптурную группу «Лаокоон»¹⁷⁴. На ней сам Лаокоон, его сыновья и напавшая на них, посланная богиней Афиной змея, спутанные в немыслимый клубок. Переплетённые в узком закутке зэки напоминали «Лаокоон». Вдруг с их стороны раздался неприятный хрип, у астраханского татарина, у моего неблагодарного соплеменника начался приступ эпилепсии. Я сразу понял, что это падучая, потому что помнил, как после войны многим фронтовикам досаждал этот недуг. Тукмэт Микайла вернулся из армии с падучей… Лежит арестант-татарин посредине, из уголков рта вытекает густая жёлтая пена, хрипы вырываются. Словно скотина с перерезанным горлом! Двое покрепче, видимо, знали о припадках, один за голову держит, другой колени к полу прижимает, пытаются погасить конвульсии. Набычившись, раздувшись, как индюки, солдаты молча смотрят за происходящим. В этой тишине послышался шум отъезжающей машины. Слава богу! Развели, похоже, баранов, столкнувшихся на узкой тропке…

3

Что такое каторга? Костёр для осуждённых на вечные муки, ад.

Не каждая тюрьма, не всякая зона – каторга. Но все они похожи друг на друга, как родственники, как близнецы. Запахи тюремных коридоров, блеклый свет пыльных лампочек, толстые железные двери, тяжеленные замки-засовы, подозрительный, навевающий страх шум шагов, наполнивший пространство между полом и потолком, – все тюрьмы на одно лицо. Прошёл сквозь ворота тюрьмы, готовься, теперь тебя всегда и всюду будут торопить, подгонять, подхлёстывать. Каким бы гордым и сильным ты ни был, тюрьма не даст тебе возможности спокойно дышать. Там всё наперёд просчитано и продумано, ты уже не хозяин самому себе, твоя воля осталась по ту сторону тюремных ворот, на свободе. Камеры, никогда не слышавшие смеха, их холодный или слишком жаркий, спёртый воздух душит тебя, словно удав, каждую минуту готовый проглотить свою жертву. Через пять минут ты превращаешься в покорного раба здешних порядков, в сироту-пасынка при жестокосердном отчиме… Тюрьма – выламывает зубы, лишает зрения и слуха, ослабляет тело.

Мы, как я уже сказал, оказались в челябинской тюрьме. Слава богу, когда нас ссаживали из машины, вокруг не было посторонних и зевак. Только ветер перекатывает под ногами окурки и мелкие обрывки бумаги. Неужели это тот самый степной ветер, который провожал в Актасе, всё ещё преследует меня? Только запахи другие. Слышится запах машинного масла, и как будто бы к нему примешивается ядовитый угар красноватых углей, попыхивающих на дне самоварной трубы. Наконец-то нас разделяют, моих бывших сокамерников, сильно поторапливая, куда-то уводят, я поднимаюсь на второй этаж и прислушиваюсь к тюремной тишине. После смерти Сталина никого не осталось здесь, что ли?..

Долго меня не держат, с грохотом открывается дверь, и я оказываюсь внутри тесной камеры, подёрнутой синеватой дымкой. Удивительно, камера полна народа, но никто на меня не обращает внимания, не оборачивается и тем более не подходит. Тут каждый занят только собой, что ли, до остальных никакого дела им нет?

Дорога пройдена, впрягшийся в тягостный хомут лишений арестант на что прежде всего обратит внимание, куда посмотрит? Он, конечно же, будет искать свободное местечко, куда можно приткнуться! Первое волнение проходит, протираю запаренные стёкла очков, озираюсь… ой-ёй, найдётся ли тут местечко для меня?.. Откуда столько народа смогли нагнать тюремщики осенью пятьдесят четвёртого? Однако надо где-то разместиться, считая себя наученным, смелым, матёрым арестантом, наступая на чьи-то ноги, кого-то отталкивая, пробираюсь в середину. Я задумал лечь на пол под двухэтажными нарами. Мне срочно нужно освободиться от недавно увиденного, избавиться от накопившихся переживаний. В одном месте заглядываю под нары, намереваясь втиснуться, но в ответ слышу только возмущённые, злобные возгласы лежащих вповалку на голом полу, в другое перехожу, опять возвращаюсь, нет, некуда мне пристроиться! Заполнившие двухъярусные нары зэки словно срослись в сплошную людскую стену, не приткнуться. Даже на открытом полу валяются арестанты, я пробираюсь ближе к двери и втискиваюсь в тесную точку возле противно пахнущей параши. Кто-то, немного подвинувшись, уступает мне место возле себя. Слепым был этот человек, вместо одного вытекшего глаза узкая щёлочка, а второй, заплывший гнойной коростой выпученный шар, казалось, сейчас на лоб заскочит. Одна нога – кочерёжка, согнутая и вывернутая, направлена в сторону другой. Не найдя обуви для увечной ноги, бедолага завернул её в толстую старую тряпку, жалкое зрелище, а не человеческая нога. Вспомнилась услышанная в детстве песенка:

Остальные пристроились кто где, прислонились куда только можно было. Сидящие на верхней полке поскидывали рубахи-майки, выколотые на груди, плечах и спинах чёрные птицы, девушки с синими грудями шевелятся, поворачиваются, словно хотят побыстрее покинуть эту тесноту.

Вот тебе и возвращение в родные края! Вот тебе и принёсший счастье стране пятьдесят четвёртый год! После смерти кровавого диктатора прошло полтора года, а челябинская тюрьма битком набита, двери не открывают, мир до сих пор под замком… На втором этаже челябинской тюрьмы во время наблюдения за этим муравейником, сплошь состоящим из молодняка, в мой расплющенный мозг приходит невесёлая мысль: «Похоже, это путешествие добром не закончится!» Неожиданно для себя я вдруг с грустью вспомнил Актас, закоптелый кирпичный завод, зону, где остались проводившие меня, обнявшие на дорожку товарищи, женское царство по соседству, ласкавшее слух грустными песнями, и ещё много-много всякого-разного вспомнилось мне в те минуты. Ты думаешь, что тюремные дорожки освободились, а они, оказывается, ещё сильнее запружены людьми!

О том, чтобы уснуть, и не думай, кто-то, продирая сонные глаза, идёт опорожнить мочевой пузырь, от вспенившейся параши идёт удушливая вонь. Голова кружится, тошнит. Обратившись к слепому, спрашиваю шёпотом: «Кто эти люди? Воры?» Среди окружавших меня людей не видно ни одного приличного лица. «Какие воры? – удивился слепой. – Комсомольцы! Патриоты социалистического отечества!»

Мало того, что слепой, так у него и с головой, видать, не всё в порядке, подумалось мне. Я замолчал, а у слепого язык-то чешется: «Это комсомольцы-добровольцы целины. А теперь боксёры!» Слово «боксёры» он повторил несколько раз и здоровой ногой потёр тряпьё, которым была обёрнута «кочерга». «Да, да! Навезли их сюда, наверняка детей порядочных родителей. Когда от родительских рук отбивается один ребёнок – это страшно, если десять – беда, а если сотня таких соберётся – катастрофа! А тут ещё жить негде, с работой неопределённость. У нас ведь как, слово – огонь, если вспыхнуло – разгорится синем пламенем! Каким-то образом подвезли эшелон с тракторами и другой техникой. Тракторы распределили – вручили деревянным патриотам, юнцам, на губах у которых материнское молоко не обсохло. К парням подселили ветреных, приветливых девушек. Где девушки – там алкоголь, где алкоголь – там играет кровь, будоражится душа!.. Между парнями возникла ревность, а где ревность – там и злость. Завязалось соперничество! Кто сильнее? Парни начали бодаться на тракторах. Сколько дорогостоящей техники вывели они из строя. Дальше выясняли отношения на кулаках. Одним словом, возникает группа «боксёров». Палатки пустеют, комсомольцев набивают в тюрьмы…»

Слепой, словно хвастаясь большими, по сравнению со мной, знаниями, не ленясь, раскладывал всё по полочкам. «А вы тоже герой целины?» – хотелось спросить мне, но я сдержался. Зачем обижать увечного человека, сидящего рядом, делящегося своим теплом?.. Я же не злюсь на него за то, что «охраняю» парашу в челябинской тюрьме! На неизменно плохую жизнь, на неколебимые сталинские порядки, на жестокость тюремщиков я злюсь.

Беспрестанно ворочаясь, пихая друг друга локтями, оставили мы ночь позади, утром, едва открылась дверь, и в камеру вошёл, зажимая нос грязным платком, кудрявый старший лейтенант, я тут же подскакиваю к нему. Обрисовав ситуацию, прошу меня, политического заключённого, перевести в другую, более достойную камеру. Кудрявый ничего не сказал, однако сразу после утреннего чаепития, а вернее сказать, чаеглотания, в камеру вошёл надзиратель и отвёл нас двоих – меня и слепого, в другую камеру на том же этаже, но несколько большую по размеру.

Камера хоть и большая, но забита под завязку. Ещё не переступив низенький, затоптанный каблуками тысяч арестантов порог, я знал, что меня встретят неласково, подозрительными взглядами недобро скошенных глаз. Оно и понятно, ведь нормального арестанта никогда не погонят одного по этапу. Но такой приём, который оказали в пересыльной тюрьме Челябинска, я и представить себе не мог! А слепой-то, оказывается, проворный малый! Волоча «кочергу», сильно прихрамывая, он проходит внутрь. Ступая шаг в шаг по пропитанным горем следам, я семеню за ним. Будь готов, говорю себе, сейчас начнутся разбирательства, подозрительные вопросы с пристрастием!

Входим, озираюсь по сторонам, и, немного пообвыкнув, начинаю удивляться. Здешний народец не похож на тех людей, с кем прежде мне приходилось сталкиваться, кого понимал с полуслова. Говорю же, мы вошли, стоим-мнёмся, а на нас не обращают внимания, хоть бы кто-нибудь обернулся! Парочками, по трое, сплочёнными в небольшой кулак группками ходят арестанты от двери до середины камеры, весело, словно старые приятели, что-то обсуждают, упёршись грудь в грудь, о чём-то спорят, а мы стоим, будто заблудившиеся, попавшие в чужое стойло бараны. Стоим, стоим, не решаясь оторвать зады от двери, не хватает смелости пройти внутрь и влиться в коллектив. Раз шагнул, другой, выбрав показавшихся более покладистыми стариков, прохожу к ним и навостряю уши, чтобы послушать их разговор, но они тут же смолкают. Зло на меня смотрят, явно не по душе я им! Кто же эти люди? Какого «цвета»?! Неужели до них донесли, с кем я ехал вместе в одной камере? Не знаю, что и думать. «Сидит под кустом, закрывшись листом», – говорят татары…

Единственная пара мне – это слепец. А тот носом, что ли, чует, куда нужно идти, пока я туда-сюда вертелся, он уже пристроился на краешке нар и «кочергу» свою вперёд выставил. То ли просто показать хочет, то ли на жалость давит?.. Возможно. Очень бойким выглядит этот оборванец! Подхожу к нему. Слепец едва заметно шевелит узкими губами с налипшим в уголки рта гноем, выпятив подбородок, что-то произносит. Чтобы как-то выйти из неловкого положения, спрашиваю: «Ты баптист, что ли?» «Нет», – отвечает слепой, чуть улыбнувшись. «Ты же молишься». «Я не сектант. Бога нет у меня. Был когда-то… Но он меня бросил. Теперь я сам себе Бог! С высоты смотрю на мир. Проверяю, разбираюсь. Поднимаю дух и пишу стихи!» «Какие, например?» Я беззастенчиво подсаживаюсь к нему, немного потолкавшись, мы высвобождаем место для двух человек. Слепой прочёл стихотворение, четверостишие из которого я приводил ранее. Очень длинное, злое произведение он долго декламировал ровным голосом. Сразу видно, не первый раз он его читает! Поэма направлена против злобного Сталина, словесные стрелы поражают и его безвольных сторонников, не щадит автор и партию, больно щиплет большевиков. «Вот за эти стихи и дали мне восемь лет», – сказал он в конце. «С какого времени сидишь?» – спрашиваю. «В марте арестовали. Стихи я написал на годину смерти палача! А суд был три недели назад».

Меня словно обухом по голове огрели! Слушая слепого, одновременно я всё же пытался ухватиться за кончик нити бесед сокамерников, но приведённые поэтом безжалостные цифры полностью завладели моими мыслями. Как же так?! Диктатор, столько лет будораживший страну и весь мир, опираясь на кровавое учение Ленина, загнавший людские души в губительные ловушки, создавший угрожающую всем и вся империю Сталин мёртв. По стране побежали едва заметные волны надежды, из-за тридевять земель возвращаются в родную сторону тёплые ветры, волны роняют искру в погасшие костровища всех жителей страны, и арестантов в том числе… Сталина нет, если что и осталось от него, это призрак, страна узнала о его злодеяниях. Но в то же время за поэму, по-своему оценивающую злодеяния Сталина, её несчастного слепого автора упекают за решётку! Что это? Недоразумение? Очередная ошибка местных судей? Или это мы – зрячие – не видим, что в стране ничего не изменилось? Слепой разглядел, и не только увидел, но и вынес на суд жителей своё мнение, не испугался!..

Мысленно возвращаюсь к толкованиям Александра Васильевича Мерзленкова. Думаю, думаю и, сказав себе «нет, нет!», начинаю успокаивать мечущуюся между двух мнений душу. «Слепой – случайно попавшая в опалу личность. Нас ждут тысячи изменений, озарённое надеждой течение жизни, похоронив на недосягаемой глубине призрак Сталина, повернёт к свету и теплу! Будет именно так, вне всяких сомнений!»

Слепой, когда волнуется, он, оказывается, подёргивает растрёпанную верёвку, которой стянута «портянка» на изувеченной ноге, снова пригнул голову и шумно высморкался. «Меня и раньше вызывали на допросы. Но дальше угроз дело не заходило. А теперь вот закрыли меня. Значит, времена становятся жёстче! Но если кто-то решил остаться верным Сталину, то поспешил! Не вовремя меня закрыли, очень не вовремя. Или раньше, или позже надо было. Год тому назад я женился, семьёй обзавёлся. Ребёнок у нас родился. Слава богу, живой и здоровый! Видел бы ты эти ножки!.. Жена инвалид. Дьявол шишкой её наградил между лопаток. Разделить бы этот бугор надвое да спереди, на груди пристроить… Но не судьба. Откуда в титьках размером с грецкий орех молоку взяться?! Как ей ребёнка-то кормить без молока? Как она будет жить, ребёнка растить? Когда вместе были, я хоть как-то помогал! На баяне играл на свадьбах. Как она в одиночку на ноги поставит кровиночку-то нашу?!»

Обняв двумя руками острые коленки, он заплакал. Ой, это мне показалось, смеётся он!.. Нет, плачет. Правду говоря, не понять было, смеётся он или плачет. Всё тело бедняжки – дыр-дыр-дыр трясётся, из горла вырываются разные звуки, впервые встречаю такого человека, у которого ни за что нельзя понять, смеётся он или плачет.

Гостинец, который занёс Виктор, я до сих пор не съел, в горло не лезло. Отломив большой кусок колбасы, принимаюсь жевать. Второй кусок отдал слепому. Бог ты мой, какое жалкое зрелище – его ногти, сильно отросшие, они пожелтели, потрескались. Слепой одной очень широкой, другой почти сомкнутой ноздрями принюхался к тому, что оказалось у него в руках, и принялся жадно откусывать и жевать прямо с кожурой. Сокамерники очень быстро учуяли запах, трое-четверо подошли и, встав напротив, уткнулись в мой рот. С детства не любил, когда смотрят на меня, жующего, – отломил и им по небольшому, с фалангу пальца, кусочку. Колбаса моя вскоре закончилась. Делёжка еды немного сблизила нас, развязала языки, началось знакомство. Поверхностно познакомил с собой, с тем, где пришлось побывать, с кем встречаться, примерно такие же подробности узнал и о других. Слово за слово, мысль за мысль, забыты все различия, сейчас нас уже не унять, говорим обо всём!

И там, в камере второго этажа челябинской тюрьмы, в августе пятьдесят четвёртого, года Надежды, я услышал о невиданных и неслыханных событиях, которые даже случайно не могли бы прийти в мои тревожные арестантские сны.

Интересно, эти редко случающиеся события получили ли когда-либо широкую огласку? Остроглазые иностранные корреспонденты, проникающие во все сколь-нибудь интересные щели, наверняка не проспали и эти события, взбаламутили ими весь мир! На глаза попали коротенькие заметки, опубликованные в последнее время в центральной прессе. Как бы ни старался, из меня не получится летописец той страшной поры, до сих пор я писал лишь о том, что сам пережил, чему был непосредственным свидетелем, сознаюсь – я не изучал отдельно это событие, для этого нужно много времени и сил. Я всего лишь хочу рассказать о том, что мне поведали десятки, сотни человек, непосредственных участников или свидетелей. Все они прошли перед моими глазами в челябинской тюрьме. Если в мой рассказ вкрадутся какие-либо неточности, нижайше прошу прощения и у вас, и у тех, кто поведал мне эту историю. Кто бы мог подумать, что придёт время, и я вернусь к тем годам, к подробностям тех кровавых событий?

Я уже упоминал о Кенгире, Джезказгане, Балхаше, о зонах строгого режима, расположенных возле этих населённых пунктов. По сотням рассказов, в тех зонах в тысячу раз труднее, чем в нашей! Бесчисленные медные рудники, надёжно спрятанные от любопытных глаз адские выработки – урановые шахты, и много ещё чего подобного! Вдобавок ко всему удушливая жара, горячие самумы, привозимая издалека в железных цистернах протухшая вода! Многократно истекавшие седьмым потом в такое вот проклятое Богом лето, до срока постаревшие, терпеливые, спокойные парни – Иван Копач, Фёдор Попежук, Митя Полещук побаивались возвращаться в прошлое, ещё раз пройти нелёгкими дорогами. Редко, очень редко вспоминали они Кенгир-Балхаш! «Не то что другу, врагу такого не пожелаем, не дай боже!»

Сейчас, уважаемый читатель, наберёмся терпения и представим себе наглядно те далёкие события! Женская зона стоит вплотную к зоне, где содержатся политические! Расстояние, как и в Актасе, небольшое! Делаешь пару шагов от барака, мысленным прыжком преодолеваешь проволочное заграждение… и вот напротив тебя живая, жаркая женщина. Как бы её ни терзали режим, чрезмерная строгость, бессердечие, она всё ещё не потеряла своего очарования. Ломающая мужчин, выбивающая из-под них опору строгость не может полностью подчинить себе женщин. Женщины не до конца подчиняются режиму, в них сильнее тяга к жизни, больше смелости… Между лагерями зона огня, стоит чуть приблизиться к ограде, как сверху раздаётся голос дремавшего прежде дьявола: «Куда прёшь, падла?!» Но полные любви и самых нежных чувств письма голосом не остановить, жители обеих зон ищут и находят друг друга, завязывают переписку, образуют пары, каждое письмо, как обычно, заканчивается клятвенными обещаниями. Друг друга обнадёживают, распаляют… За мужской зоной, во всю её длину, расположен хоздвор. Думаю, что это была немаленькая площадка, раз на ней разместилось множество хозяйственных построек. Нетрудно представить, сколько солдат и офицеров охраняло восемнадцатитысячный контингент арестантов. Также немало было вольняшек, делающих вид, что они работают в шахтах и рудниках. Короче, огромное количество людей было сосредоточено в одной точке!

Пристроившиеся с краю политических бытовики чувствовали себя очень вольготно, их жизнь кипела и бурлила, одни освобождались, им на смену привозили новых. Базары и тюрьмы пустоты не приемлют!

Политическая зона, думаю, мало чем отличалась от той, что была в Актасе. После смерти Сталина подняли головы и политические, стали потихонечку оживать, обрастать мясом. В пятьдесят четвёртый год мы вступали, озарённые надеждой на то, что узлы с бедами-печалями останутся в прошлом. Между бытовиками и женщинами зоны огня не было. Многослойные колючие заграждения, змеёй стелящиеся вдоль оград спирали Бруно проворная молодёжь не брала в расчёт, глубокой ночью, когда охранники теряют бдительность и дремлют, парни делали смелые набеги в женскую зону, встречались, любили подруг. Политические, зная об этом, распалялись и жутко ревновали. Правда, для любви преград, как известно, не существует, две зоны прочно связала переписка. «Кровавый диктатор мёртв! Нас в пятьдесят четвёртом выпустят на свободу! Встретимся! Сойдёмся! Будем вместе жить!» – подбадривают они друг друга.

Однажды, в один из ниспосланных Богом дней, когда на горизонте разгоралась заря надежды и радостных вестей, абсолютно неожиданно для всех между бытовиками и женщинами ввели зону огня. Узкую, три метра шириной полоску между двумя зонами распахали, выровняли граблями и приколотили табличку с надписью: «Если кто-то проникнет на эту территорию – тому смерть!» Ночью, в сильной спешке вершили это дело, двое парней, разомлевших в объятьях своих возлюбленных, остались на женской зоне. Словно демонстрируя: «Вот! Смотрите!», их пинками вернули на своё место. Эти двое были первыми щепками, брошенными в кровавый костёр, который со дня на день должен разгореться во всю мощь. Поутру колонны гонят на работу, торопят, не дают рта раскрыть. Но восемнадцать тысяч ртов просто так не заткнёшь, заключённые только о ночном злодеянии и говорят. «Что случилось? Кто придумал? Когда жизнь должна бы улучшаться, когда строгие тюремные порядки вроде бы смягчаются, кто надоумил ввести это строгое ограничение?!»

Молодёжь тяжело переживала этот запрет, не хотела расставаться с женщинами, даровавшими им усладу и блаженство. Смеркается, наступает ночь, три парня, сговорившись, вползают на смертоносную полосу – зону огня. Поджидавшие их на тёмных вышках чёрные сердца ранят всех троих. До рассвета двое влюблённых умирают. Это уже не игра! Обе стороны понимают, что игры закончились. Поднимается шум-гам! Женщины плачут, бытовики звереют, в сторону вышек летят камни. Одним швырянием камней нового порядка не изменишь, на следующий вечер несколько парней, помоложе и побойчее, выдёргивают колючее заграждение вместе с кольями и штурмуют полосу огня. Злобно кричащие им вослед солдаты, не дожидаясь особого приказа, открывают огонь и тяжело ранят ещё двоих. Восемнадцать тысяч глоток разом разродились страшными возгласами…

Возможно, я не совсем точно описываю внутреннее расположение зон. А ведь мне кто-то даже рисовал на бумаге, кто где жил, и где проходила созданная в жуткой спешке полоса огня, но я забыл, что и как. Вот так, уважаемый читатель, чему быть – того не миновать. Обе ночи оказались для кого-то последними! На одной стороне бытовики кипят, на другой – женщины встали на раскалённую сковороду!

Вершащееся на их глазах кровопролитие разбудило и политических. Они вспомнили о своём предназначении, о долге перед страной: борцы они, в конце концов, или нет?! Да, жизнь богата подобными событиями, порой из маленькой искры разгорается огромное пламя, а для того чтобы оборвать каменный карниз, достаточно бывает небольшого усилия. Три зоны живут одними помыслами, одними целями, духовно объединяются. Восемнадцать тысяч арестантов бросают работу, увеличив количество надзирателей, в зону прибывает дополнительный контингент солдат, в каждом углу – по офицеру, с вышек глядят пулемёты, готовые в любую секунду обрушить шквал огня… Но в этот раз и они бессильны, как ни угрожали, как ни держали ворота открытыми, но ни одна бригада не подошла к вахте. Слабые становятся сильнее, упавшие духом возрождаются, трусливые смелеют.

Откуда-то понаехало толстопузое начальство с масляными глазёнками и медными глотками, опытные, матёрые полковники, майоры – цепные псы.

Между сторонами начинаются напряжённые беседы. Удивительно! Странно! Чудеса невиданные! Политические арестанты о кровопролитии в зоне говорить не собираются, они выдвигают неслыханные прежде требования, ведут разговор глобально, взбираясь на всё новые и новые высоты. Готовились, вне всяких сомнений. Их первоочередные вопросы таковы: «Почему долго пересматриваются незаконные приговоры, вынесенные «особым совещанием»?! За год из зоны освободилось только один-два процента арестантов. И те, кто вышел на свободу, не могут вернуться домой, остаток жизни они совершенно безосновательно вынуждены провести в ссылке. Как долго будет продолжаться это беззаконие, оставшееся в наследство от Сталина-Берии?!» Не привыкшие к разговорам о высоких материях, не успевшие как следует подготовиться толстопузы-полковники, чуть более изящные майоры, лагерное начальство хотя и не признали своего поражения, прикусив языки, покинули зону. Их молчаливое отступление вдохновило арестантов, придало им сил и уверенности.

Восемнадцать тысяч каторжан и в последующие дни не выходили на работу. Палачи тут же начали предпринимать контрмеры. Неслыханный прежде бойкот не удаётся скрыть – в Москву летят тревожные телеграммы. Пришедшие арестантам письма не выдают, посылки не вручают. В лагерной больнице не оставляют лекарств. Урезают хлебную пайку. «Кто не работает – тот не ест!»

Чем напряжённей отношения, тем крепче, сильнее арестантское единение. Итогом всему: ограждения между тремя зонами ломают, торчащие, словно живые столбы, вышки опрокидывают… Начинается братание, единение, отовсюду доносятся песни свободы. Лагерное начальство понимает, горлом тут уже не возьмёшь, поджав хвосты, оно пытается проникнуть на территорию ласковыми, лицемерными увещеваниями, но где там, арестанты никого не впускают. «Пока не прибудут прокуроры, министр МВД, сюда никто не войдёт!»

На три зоны один «хоздвор». Еда есть. Мука-пшено, солёная рыба – бочками, капуста хоть и прокисла, зато её много. Для руководства зоной организуется штаб, во главе штаба – седовласый полковник.

Устанавливаются нормативы по охране и правопорядку, арестанты выдвигают условие: «Пока не приедет комиссия из Москвы, никого в зону не впустим!»

«Москва защитит! Москва спасёт! Милосердный царь простит!» Эх, наивные российские овечки!.. Дети восемнадцати тысяч отцов, кого только среди них нет, тысячу раз обманутые обещаниями Москвы, припёртые к кривой большевистской берёзе создания до сих пор тешат себя надеждами, мол, Москва примчится и спасёт их. Нате, получите, бараны! Вот, получите милосердие московского дядьки! Не один, а тысячу раз обожжены ваши рты, до сих пор отхаркиваетесь чёрной кровью от нанесённых Москвой ран, а всё туда же, верить столице стремитесь, наивные глупцы! Ага, именно эти «свободолюбцы» отпустят вас на волю! Держите карманы шире!!

Сверкая большими звёздами на погонах, увлекая за собой грузнотелую, богато украшенную орденами-медалями свиту, подцепив к хвосту угодников и льстецов, из славной, милосердной столицы пожаловал крутой начальник, многоуважаемый министр Рюмин¹⁷⁵. Арестантский штаб, у которого было предостаточно времени, чтобы всё обдумать и определиться, выдвигает Рюмину умопомрачительные требования. Только посмотрите на них! Удивительное дело: вчерашние рабы, всего лишь сцедившие немного пены из чаши свободы политические арестанты, а как круто ставят вопрос-то! Безжалостные члены комиссии даже оторопели на некоторое время от такой решимости, хотя им давно понятно, что бунт можно подавить только проверенным методом, применив повергающую в ужас силу. Чёрная туча восемнадцати тысяч арестантов, объединившихся ради обретения свободы, требовавших скорейшей амнистии, помилования, заставила неприятно хрустнуть коленями даже самого Рюмина, во как!

Ответ у надзирателей готов, он проверен и всегда приносил победу советской власти. В июле пятьдесят четвёртого, через год с небольшим после смерти Сталина, не найдя других способов усмирить восемнадцатитысячную толпу, в зону ввели танки.

Слабые, беззащитные, объятые безысходностью люди кидаются врассыпную… Да только куда ни сверни, повсюду смерть…

Поначалу танки воспринимают лишь как средство устрашения. Это была последняя ошибка арестантов. Танки с остервенением набрасываются на людские ряды, хрустят кости, во все стороны брызжет кровь. Кровь отрезвляет, заставляет поверить в реальность происходящего, безвинно пролитая, она открывает глаза и пробуждает разум… Наследники Ленина топчут людей, давят, из-под танковых гусениц вылетают оторванные человеческие головы… Бог ты мой, стоны и проклятия уносятся в небеса! Видя, как танки давят стоявших в первых рядах мужчин, женщины, решив, что палачи их не тронут, выходят вперёд, кидаются под гусеницы. У соколиков Сталина нет ни возможности, ни сил прекратить движение. Танки, раздавив гусеницами шестьсот заключённых, сметают их тела в огромную кучу. Ряды, дрогнув, отступают и пускаются наутёк, люди спотыкаются и падают. Спрятавшиеся за танками, озверевшие от крови солдаты добивают упавших, выживших рубят на куски железными прутьями. Все, кто избежал этой участи, набиваются в бараки. Поджидавшие этого момента надзиратели запирают бараки на замок. Кровавый праздник продолжается.

Запертым в бараках арестантам два-три дня не дают ни есть, ни пить, после подробных проверок и выяснения вины каждого, гонят этап за этапом. Куда отправляют бунтарей, в каком подвале-карцере расправятся с ними – этого никто не знает.

Под завязку наполнившие камеры челябинской тюрьмы заключённые как раз и были из числа участников восстания в Кенгире.

Шестьсот с лишним жертв – это тебе не арест слепого да хромого поэта за непотребные стишки! Для советской действительности единичная жертва – мусор, десять трупов – кучка мусора, сто – копна, и только когда счёт идёт на сотни жертв, лишь тогда, возможно, кто-нибудь да обратит внимание. Томящимся в ссылках, в тюрьмах-лагерях, страдающим в неволе арестантам, до кровавых событий веривших в непогрешимое милосердие Москвы, это строгое предупреждение! Это значит, что советы не свернут со старого кровавого ленинско-сталинского курса – даже невзирая на то, что им и ехать-то скоро будет не на чем, машина вот-вот сломается, телега наполовину развалена! Каким путём большевики пришли к власти, таким и будут идти до самого конца, вот что это означает! Разве это не очередное – сотое, тысячное – доказательство правоты моего уважаемого наставника Александра Васильевича Мерзленкова, который до конца познал сам и мог открыть глаза другим не только на русский ум и русский национальный характер, на прошлое и настоящее русского народа, но и сумел предугадать его будущее?! Пока в стране будут действовать большевистские законы, пока учение Ленина-Сталина будет проглатывать страны и народы, ничего хорошего людям не светит. Наши надежды похожи на тень, неотступно стелящуюся под ногами в солнечный день. Она вроде бы и есть, глазу-то видна, и нет её – ни в руки взять, ни опереться на неё невозможно!

Если бы меня сегодня доставили в тюрьму Челябинска, а назавтра увезли в очередной этап, то я не смог бы узнать об этих поучительных событиях, и не сделал бы печальных, лишающих толики надежды выводов. Видимо, так было начертано судьбой, в Челябинске я пробыл около трёх недель, лечился в тюремном лазарете. А дело было так. В июле запасы зелени в Актасе, как обычно, закончились. Капуста ещё не выросла, свёкла не поспела, а картошку якобы и не думают завозить. Как ни крути, ты не хозяин пище, что дадут – тем и обманываешь чрево! Второй день пребываю в Челябинске, в нос ударил капустный запах. Проходит немного времени, и в камере появляется разносчик, он катит перед собой большую, пузатую кастрюлю супа. Настоящие щи! Пока остальные сокамерники возились, я быстренько опрокинул одну тарелку щей и попросил ещё. То ли мои горящие глаза понравились, в общем, разносчик наливает до краёв и вторую тарелку. Она легко отправилась вслед за первой! Я наелся от пуза. Где-то в полночь вскакиваю, живот крутит, рези нестерпимые! Сажусь на парашу и на остаток ночи превращаюсь в «туалетного соловья». Наутро на чай смотреть не могу, живот по-прежнему крутит и режет. Ну всё, думаю, конец мне, если в таком виде на этап отправят… Попадёшь к ворам – живьём сожрут же, а к… подсадят – так те шею в два счёта свернут… Я подбегаю к дежурному офицеру и приклеиваюсь к нему, как репей: «Скорее отведите меня к врачу, иначе умру. Душа еле держится в теле, вот-вот отлетит!» «Ты был сине-фиолетовым», – рассказали потом сокамерники. И дежурный, видимо, это заметил, вскоре меня вызывают, иду, согнувшись в три погибели, сжав руками живот. Тюремный врач – миловидная еврейка лет тридцати пяти – сорока. Взяла дело в крутой оборот, заставила сдать анализы, сложив свои вещи, переодеваюсь в белую больничную рубаху и штаны и вытягиваюсь на кровати. Заставили проглотить какие-то белые пуговички. Здесь другой воздух, прохладно. Палата, можно сказать, просторная. Огляделся, лежим вдевятером. Сказал бы, что у всех один и тот же диагноз, но человек, лежащий на кровати, боком примыкающей к окну, не поднялся, ничего не сказал, лежит лицом к окну и молчит. И к обеду тоже не встал, ничего не ел, судя по всему, его давит немалый груз бед-печалей, раз он даже от еды отказывается. Вечером врач снова зашла в нашу палату, помяла больным животы и другие внутренние органы. Вырез платья под врачебным халатом, оказывается, не до конца застёгнут. Когда она нагнулась во время пальпации живота, покачивающиеся в такт движениям рук продолговатые, крепкие груди затмили всё вокруг. Ниспадающие на обе щеки, кудрявые, чернявые пряди, едва заметно касаясь, ласкают моё лицо, от аромата кружится голова, закрываются, увлекая в мир грёз, глаза. А она, понимая готовность хворых арестантов с жадностью занырнуть в волшебные, манящие глубины, виднеющиеся между грудей, довольно улыбается. Все знают, что она овдовела, поговаривают, что в Москве, у бабушки осталась её пятилетняя дочка. Новый пациент за короткий срок много всяких подробностей узнаёт о симпатичном лечащем враче. Сразу после ухода врача палата оживает, и самые грустные, и ершистые наперебой начинают хвалить её мягкие руки, сравнивают смуглые груди с артиллерийскими ядрами, долго, пока рты окончательно не пересохнут, обсуждают увиденное во всех подробностях, поправляя и дополняя друг друга. Про всё знает палата, мысли и оценки не меняются, они от сегодняшних больных переходят к завтрашним. Есть только одна тайна, разгадку которой палата не знает! Почему такое особое, очень тёплое, близкое отношение врача к туповатому пациенту у окна? Они давние знакомые, что ли? «И по утрам-вечерам не обделяет вниманием, и днём заходит», – с удивлением, с лёгким испугом, с оглядкой и подозрением поведали мне «ветераны» палаты.

Я его только вечером, очень поздно смог разглядеть. Глянул и непроизвольно вскрикнул: «Дима!» Обрадовался он или удивился, я так и не понял, завернувшись в тоненькое одеяло, я подсел к нему. «Ты тоже здесь, Дима!» Это был Сергей Курский, человек, деливший в Актасе еду с Абдуллой Али-казы, один из тех, кто своим малословием, таинственностью неизменно привлекал моё внимание, человек-загадка, самый странный и непонятный. Этот человек, прощаясь со мной в Актасе, сказал: «Помни, возможно, мы ещё встретимся!» Вот мы и встретились! Как мы ни пытаемся убедить себя: «Широк! Широк!», но мир всё-таки узок, очень узок! Дима в пять раз худее себя прежнего, кожа да кости, между впалых щёк торчит нос, больше похожий на клюв бекаса. Чёрные очки то ли потерял, то ли посчитал ненужным прятать лицо, от его пронизывающего, словно меч, взгляда мне стало не по себе. Бывают же такие люди, способные одним взглядом пригнуть всё живое к земле!.. Дима не спешил оказаться в моих широко расставленных объятиях, худыми, холоднючими руками немного подержался за меня и повернулся спиной. Когда знакомый, близкий тебе человек поворачивается задом, поневоле удивишься, начнёшь копаться, не совершил ли ты какую-нибудь ошибку по отношению к нему. Думаю, вспоминаю, разматываю клубок нашего знакомства, снова сматываю, но ни одной ошибки не нахожу. В тот вечер мы по-человечески не поговорили, и на второй, и на третий день Дима не подпускал меня к себе. Правда, и с другими не вступал в беседу этот человек со страшным взглядом, сияющему врачу, с улыбкой приближающемуся к нему, он тоже ничего толкового не ответил, что-то пробурчал, поводил острым подбородком туда-сюда, мол, вот такие у меня дела, как хочешь, так и понимай. Дима лежал среди мающихся животом, но в туалет, как мы, не частил, и лекарства ему совсем другие давали. Мы все это видели, отношения Димы и врача Рахиль вносили некоторое приятное разнообразие, оттенок загадочности в наши серые будни, и потому мы по большей части обсуждали именно их. Поскольку Дима не проявлял тёплых чувств ко мне, то и я к нему, можно сказать, больше не подходил. Три дня миновало, а может, и все четыре, он особым, многозначительным жестом подзывает меня к себе. Подтянув ноги, приготавливает мне место на кровати. Сажусь. Дима лежит на спине, худые, длиннопалые руки подложены под голову, уперев злые, бездонные, как чёрные озёра, глаза в потолок, он начинает говорить. Я понял, он хочет выговориться, измучили, видать, его тяжёлые думы, рвутся наружу.

«Происходящие на земле изменения, конфликты, из стороны в сторону мотающие людские судьбы волны, и даже переломные мгновения в отдельно взятых судьбах – ничто не бывает случайным. Делами земного шара управляет Космос! Причина всех изменений – Вселенная! В начале тридцатых годов в Калуге жил учёный по фамилии Чижевский¹⁷⁶. Слышал о таком? Именно что нет, и никто его не знает. Мир забыл Чижевского. А ведь он доказал, что социальные подъёмы, например, бунты, войны и революции, можно предугадать, предсказать заранее, если жить по небесным канонам Космоса. Учеником Циолковского¹⁷⁷ был Чижевский! Великая личность! Космос правит нашим миром!.. Чижевский с помощью хронологических таблиц вывел законы Космоса и написал об этом книгу. Я верил в эти законы и жил, целиком полагаясь на учение Чижевского. И, наблюдая последовательность и взаимосвязь всех событий, многое сумел понять. Я давно понял, что Октябрьская революция перетряхнёт русское государство. Почему Россия в числе первых возвела в пророки Маркса и Энгельса?.. Потому что под влиянием Космоса русское государство рухнет… Ведь учение Ленина простое, как таблица умножения, его нужно только выучить… И вообще, обман быстрее впитывается в сознание людей. А истину не столько понять сложно, сколько принять… Редким людям ниспослан такой дар: вступать в контакт с Небом, с Космосом, чтобы обрести, понять и донести до других Истину. Одним из таких людей был я… Говорить «на моём веку» разрешено лишь пожилым людям. Но кто сможет сказать, кому во сколько лет суждено постареть? Лермонтов умер в двадцать семь. Но в этом возрасте поэт уже был стариком. Он оправдал своё существование, до конца выполнил миссию на Земле. Разве это не старость?.. По моим подсчётам, после смерти кровавого тирана, катавшего в ладонях Земной шар, на долгие годы должны бы воцариться мир и счастье. Но события в Кенгире и Джезказгане, смерть шестисот невинных душ неожиданным образом перевернули все мои мысли. Ленинизм – согласишься ты с этим или нет – вселял в людей надежду, другое дело, каким способом он это делал, в основном, конечно, насильственным, из-под палки. Созданное по приказу из Космоса экспериментальное государство, наконец-то, развалилось… что привело меня к абсолютному непониманию приказов Космоса. На Земле всё перепуталось. Как будут жить с сегодняшнего дня простые люди? Ведь они составляют большинство населения, но во что они будут верить, на что опираться? За что Космос посылает нам одно испытание за другим?.. Или он таким способом выражает свой гнев ко всему живому на Земле за то, что мы испортились, не оправдали его надежд?.. Хочешь ты этого или нет, но ленинизм был верой. Разве мало было таких простых, кто искренне верил, посвятил всего себя без остатка, не жалел жизни ради правого дела?! Разве не было среди наших надзирателей порядочных, кто не до конца верил сталинскому режиму? Они есть и будут, я думаю. Сменить веру в огромной, разномастной стране, занимающей одну шестую часть мира, будет нелегко. На землю сойдут дьяволы в ангельском обличье, всяческая нечисть в человеческом облике. Они не только простых людей, но и ангелов собьют с истинного пути… За что Космос поднимает на нас руку?! Почему придумывает всё новые и новые испытания и вываливает их на нашу дорогу? Да, нас сторожили азиаты, но танками-то управляли русские парни! Узкоглазым азиатам танков у нас не доверяют… Неужели придёт время, когда русские будут давить русских?.. В какую веру обратятся россияне?..» Дима на некоторое время смолкает, то ли устал, то ли с мыслями собирается. Затем он тем же слабым, страдальческим голосом продолжает: «О Конфуции¹⁷⁸ ты слышал, знаю… Он превыше всего ценит нравственные каноны. А ленинизм выше мировых нравственных канонов ставит свою политику. А не придёт ли нам на смену поколение, которое не будет знать границ своим желаниям, не считающееся ни с какими границами?.. После смерти Сталина в нас вселились огромные надежды. Сейчас понимаю, небеса смешались, а не ошибается ли Космос, когда определяет дальнейшую судьбу Советской России?.. Что может стать опорой для российского народа, какие законы?! «Из гнилого дерева прекрасную статую не вырежешь», – сказал Конфуций. Разве Советская Россия не гнилое дерево?..»

Диму недолго продержали в нашей палате, отправили по этапу. Заходила Рахиль, глаза полны слёз, что-то прошептала Диме на ушко.

Если о Диме мне кое-что стало известно, то его взаимоотношения с Рахиль остались для меня вечной загадкой. «Они же в одной школе учились! В молодости любили друг друга, а теперь, когда он оказался в челябинской тюрьме, врач, чтобы выдернуть его из этапа, положила в больницу. А то ведь кингирских бунтовщиков в самые страшные места угоняют!» – довелось мне как-то услышать. Но определить истинность этих слов я не мог. По выходу из карантина меня отправили в Казань. Посидел в одиночке на Чёрном озере, пообщался с новым следователем, в Актас вернулся только в ноябре. На обратном пути снова побывал в челябинской тюрьме. Камеры почти опустели, героев Кенгира к тому времени развезли. Поговаривали, что всех их погрузили на одну баржу и утопили в бухте Ванина.

А почему бы и нет, вполне возможно! Раз уж Космос обиделся на русский народ за то, что тот нарушил законы Природы, то он многое мог свершить!.. И ещё свершит!..

Кто может сказать, что всё плохое осталось позади, и ничего такого больше не случится?!

4

Мне нечего предложить, кроме своей крови,

тяжкого труда, слёз и пота.

Высококлассный специалист, трудолюбивый парень, пышущий здоровьем современник, всю жизнь тянущийся к учёбе, к знаниям студент города Киева, умница, в очень раннем возрасте научившийся отделять лицевую сторону жизни от изнаночной, обладатель феноменальной памяти, мягкий по природе, всегда стремящийся прийти на выручку Иван Семёнович Велягурский вышел на свободу и направился к Чёрному морю, к родителям, в знаменитый город Херсон! Возвращался домой Иван и проклинал, наверное, и Караганду, и лютые степные ветры, и дикую, никогда не улыбающуюся природу! Горящая неукротимым огнём душа, мыслящая личность! Был ли хоть один день, когда он не грустил бы, не вспоминал Херсон и Киев, а я Казань и Багряж?!

Удивительно, абсолютно необъяснимо: парень сбрасывает с ног стальные оковы, возвращается домой и вскоре по собственной воле уезжает в Караганду, строить 19-ю общину, вновь оказывается в том краю, где длительное время жил, как раб.

Что случилось? Какие обстоятельства заставили в одночасье измениться несгибаемого, казалось бы, юношу? Проделки нечистой силы? Или божья воля? Он что, превратился в Ивана, родства не помнящего?.. Почему оказавшийся по собственной воле в неприветной Караганде Иван не написал ни одного письма? О том, что Велягурский вернулся в проклятые места, мне поведал только Эскандер Даирский, беспокойная душа. В тюрьме люди меняются, это понятно. Но какие обстоятельства подстерегают нас на воле, чтобы мы так сильно изменились?!

Вы, наверное, почувствовали, что я пытаюсь исполнить роль пребывающего в недоумении. Мне хочется показать вам душевные муки, которые я испытываю от неизвестности судьбы Ивана. Свобода – это в первую очередь трагедия для арестанта! Раскалённая сковорода, изжарит, если наступишь, скакать заставит! В возглавляемой мной бригаде было немало латышей, хочу с теплом и большим уважением отозваться ещё об одном их представителе, по-настоящему дорогом, образованном, воспитанном в интеллигентной семье человеке Виестарсе Розитисе. Осторожный в разговорах, по-тюремному приветливый, очень человечный, никогда не разворачивавший пришедших к нему за помощью или советом людей Виестарс был выше тюремных невзгод и тягот, никогда не позволял себе надломиться. Сыном известного латышского писателя Павла Розитиса¹⁷⁹ был Виестарс. Оказавшись в санатории «Юрниекс», что на берегу Балтийского моря, я первым делом помчался в справочное бюро, взяв там адрес друга, мы вместе с женой Накиёй отправились на поиски дома Розитисов. Наши друзья жили в районе Риги под названием Засулаускас, на улице Шампетера. Нашли их, встретились, очень мило пообщались… Жена Виестарса Тамара Эдуардовна, добрая, гостеприимная женщина, тоже, оказывается, десять лет рассасывала «гостинец» от товарища Сталина. Мы побыли у них дома, но истосковавшимся по общению сердцам этого оказалось мало, хозяева повели нас в ресторан «Юрас Перле», уютно разместившийся в одной из бухт, а мы в свою очередь пригласили их в ресторан «Рига». Наша компания радовалась от души, по-детски, угощались кому сколько угодно. Кто бы мог подумать, что доживём до такого?! Фотографировались, позже начали переписываться. Надеюсь, что и Иван, и все остальные, кто жаждал оказаться на свободе, пережили нечто подобное!.. Но политическим арестантам, как бы им ни было хорошо и весело сейчас, ни в коем случае нельзя забывать о том, что за углом их поджидают чёрные тени, никак нельзя!.. В письме от 28 июля 1965 года Виестарс сообщает следующее: «Сессию сдал, можете поздравить, теперь я студент пятого курса! На летнюю практику меня отправляют на Кавказ. На месяц! Рассчитываю, что смогу побывать в Грузии, Армении, чуть позже в Крыму. О счастье!.. Кто бы мог подумать, что «молодость» снова окажется поперёк дороги? Не одно, так другое заставляет меня вспоминать о прошедшем. Знали бы вы, каких усилий, какой беготни стоило мне получение справки, разрешающей посещение закрытых зон в Армении!.. Ждёшь, что жизнь, наконец-то, улыбнётся тебе… а она лишь ржёт да зубы скалит!»

«Молодость», осторожный намёк Розитиса, жизнь научила его быть внимательным и дальновидным. В один из дней наше общение внезапно оборвалось. Следом за улыбкой – очередное ржание и зубоскальство? Возможно, очень даже возможно!

Клятвенно обещавший писать Гавриил Николаевич Покуль тоже не подавал голоса, вернулся в Киев и затих. Ждал я писем и от Виктора Захарченко, Николая Дария, Эдуардса Бринклиса, Болеслава Мезиса. Почему, интересно, не писал уроженец Арского района, мой приветливый и человечный земляк Ахметзыя?..

После того как в Москве вышла моя книга, меня разыскал Сергей Сергеевич Козлов-Куманский. Если бы из-за повести «Три аршина земли» не началась травля на родной земле, если бы ваш покорный слуга не затих, объятый испугом, разве он не ответил бы на письмо своего лагерного наставника, русского человека, обращавшегося неизменным «родной!» к нему, татарину?! «Молодость, тюремные пути-дорожки», не хочется вспоминать, их, наоборот, хочется забыть, навеки избавиться от тех тяжёлых ощущений! Если начал переписываться с друзьями по прошлой жизни, то невольно будешь вынужден вспомнить всё, заново начнёшь переживать все тяготы и невзгоды. Переписка – пугает! Руки у советской власти длинные, а пальцы будто специально сделаны, чтобы наказывать. А что если эти руки-грабли, насмерть защекотавшие миллионы человек, снова сомкнутся на твоей шее?.. Даже если ты так не думаешь, то отмотавшие долгие сроки в тюрьме, обездоленные, лишённые всяких прав зэки невольно настораживаются, стараются избегать прошлого. Все эти страхи-испуги да настороженности и отвратили нас от переписки. Со временем, прожив много лет, я пришёл именно к такому жёсткому выводу. Думаете, нас, сумевших вернуться из самых чёрных закоулков большевизма, из рабских отстойников, не встречали на местах отчуждённо, настороженно, пугаясь малейшего общения?.. Оставшиеся на воле исподтишочники, боявшиеся слова сказать в защиту своего народа подлизы-лизоблюды к моему возвращению позанимали все тёплые и сытные места…

Подожди, уважаемый читатель, задумайся вместе со мной! Я не хочу, гнусавя размякшим от слёз носом, разжалобить тебя: «Мне всегда и всюду ставили подножки!» Не считаю себя каким-то великим, особым, и белые, и чёрные полосы – все они мои. Не собираюсь ни забывать их, ни выбрасывать на помойку. И не нужно так поступать. Но не могу не сказать о том, что существовали такие слабаки, кто возвышал себя до небес, стараясь унизить других, и не только в моё возвращение, оно и сейчас так обстоит!.. И во время написания этого романа один из слабаков, числящий себя поэтом, крикнул однажды, навонял на всю улицу: «Ты преступник!» Эх, люди-люди, ох, человеки! Сколько отрицательных черт взвалив на плечи, ползём мы к закату вслед за солнцем! Ангелам некуда присесть, нет им места на наших плечах, потому-то и сторонимся мы яркого света, восходящего солнца! И хотя неизменные, неистребимые положительные черты человека были обозначены ещё до нашей эры, мы нисколько не изменились. В качестве доказательства приведу басню «Две сумки» («О человеческих пороках») известного баснописца Федра¹⁸⁰.

Сделать кого-либо виноватым, осудить, принизить кого-нибудь, это мы любим. Принизить, чтобы самому выглядеть выше, – это разве не основная цель всех наших дел-поступков? О, берегись, если твой путь нам не угоден, а дела твои не отвечают нашим запросам, так оно на самом деле или нет, никто разбираться не станет, будем лить на тебя, несчастного, помои – таз за тазом, таз за тазом. Тут уж, будь уверен, не останутся в стороне ни хромой дятел, чьему клюву вовек не окрепнуть, ни подбитая, увечная сорока. Ощипанные петухи, всю жизнь ковыряющиеся в поисках пищи в навозе, забьют крыльями, аки беркуты. Давайте задумаемся, станем уважительнее относиться к жертвам эпохи, политическим заключённым, всем личностям, которые мучились, расставшись с жёнами и детьми, кто был отправлен к чёрту на кулички, туда, где ездят на собаках, в каменные и песчаные пустыни.

Всю жизнь, сколько его знаю, бестолково слоняющийся туда-сюда, никогда ничего не делающий человек, горделиво выпятивший пузо, когда на меня обрушились сотни гневных стрел, пытающийся запугать меня своим огромным брюхом, сказал как-то: «О, мои мальчики рвутся к архивам КГБ!» Так и сказал, по-русски, приспособившись больнее задевать людей на великом и могучем! Его «мальчики» послышались мне как «штурмовики». Трудно представить, до чего дошёл бы этот полудурок, метивший в татарские «фюреры», если бы сбылись все его желания. Архивы откроются, это дело будущего, сменится поколение, а мы за это время наберёмся терпения, подготовим себя к тому, чтобы прочесть осевшие в архивах материалы о кровавых событиях прошлого. Если мы сегодня же распечатаем архивы, то не вызовем ли гнев детей и внуков погибших в застенках людей, не перессорим ли их? Не стремится ли татарский фюрер, изучив материалы тридцать седьмого, пятидесятых годов, вынести новый приговор татарам?..

Мы все плоды преступного века. Мы забыли много уважительных, милосердных слов, испортились.

«Аллах предоставляет нам единственную возможность не лишаться его божественной милости – Раскаяние», – таков закон Ислама. Грешники неоднократно приходили к Раскаянию, на коленях вымаливали у Всевышнего прощение. Если не приведу пример из жизни русских, смогу ли убедить татар, моих братьев по крови? Это размышления знаменитого русского писателя, всю жизнь стоявшего на охране нравственности, Даниила Гранина¹⁸¹: «Покинуть по собственной воле занимаемое кресло – означает, признать вину, допущенные ошибки. У нас подобного, можно сказать, не признают, не используют. Признание собственной вины не свойственно коммунистам. Сознаться самому себе – этого мало, нужно просить прощения у других. Да только вот кто они, эти «другие»?! Недавно в Ленинграде во время заседания клуба «Перестройка» одна женщина попросила слова. Если не ошибаюсь, фамилия у неё была Жуковская. Запинаясь от волнения, она поведала одну историю из своей жизни. В 1949 году Жуковская являлась аспиранткой одного ленинградского вуза. Однажды одна из преподавательниц отвела её в сторонку и велела выступить с докладом на заседании, посвящённом истреблению космополитов, против профессора Баха. «Я тщательно подготовилась и вышла к трибуне. Страна кипит, материала предостаточно, говорю – огонь мечу!.. В эту минуту мой взгляд падает на сидящего, склонив голову, во втором ряду профессора Баха. Забыв обо всём на свете, слушает меня старец! Через два дня профессор умирает. С тех пор я потеряла покой, душа моя мечется! На сегодняшнее выступление-покаяние меня подвигла статья Нины Андреевой, опубликованная в «Советской России». Нина Андреева не только оправдывает деяния той поры, но и призывает снова вернуться к тем временам!…А я умоляю вас, не испытайте того, что выпало нам, будьте осторожными и осмотрительными».

Примерно так говорила Жуковская. Её покаяние пробудило во мне большое уважение. Когда она спускалась со сцены, в зале стояла тишина, и полные уважения взгляды единодушно были обращены на неё. Мы очень тяжело пережили и её состояние, и своё. Я впервые услышал прилюдное искреннее покаяние! Мы испуганно избегали мук и угрызений совести. В Евангелии есть такая истина: «Пришедший к покаянию грешник выше мнимого праведника». Знаем мы этих праведников! В те времена, не желая быть измаранными, сидели они тихонько по своим углам! Ничего не делали! Иван Трифонович Твардовский опубликовал воспоминания о своём дяде. В них есть раскаяние и приход к покаянию. Чувство вины всю жизнь грызло его душу! Придя к покаянию, он уже никогда больше не разменивался на обман! Через суд памяти он предал свою честную жизнь ещё более строгому, наивысшему суду» (Нева. – 1968. – № 11).

Общепризнанных, тех, кому каждый из нас готов поверить, в татарском народе таких личностей немного. Не потому ли слова двуличных исподтишочников до сих пор идут впереди остальных, а сами они и прочие бездельники, палец о палец не ударившие ради благополучия родного народа, не открывавшие ртов, когда нас зверски терзали-изводили, не показывавшие лиц из-под женских подолов, метят взобраться на пьедесталы, освобождённые нынешней лихой эпохой!

Уважаемый читатель, обрати внимание на слова писателя Михаила Глинки о взаимоотношениях поколений!

«Нет, нет! Не только нынешняя молодёжь, но и пятидесятилетние не могут осуждать тех арестантов, кто в тридцатые, сороковые, пятидесятые суровые годы не смог проявить крепость духа во время допросов! Нашему поколению не выпало таких испытаний, никто не может сказать, как бы мы повели себя, оказавшись в руках палачей. Я, ты или кто-то третий не знаем и не можем знать, вытерпели бы пытку, когда один и тот же палец трижды ломают, зажав между косяком и дверью. Если бы вас так терзали и ломали, смогли бы вы отказаться и не подписать различные бумаги? Сумели бы не обвинить кого-либо? Подумайте: уверены ли вы в себе? А в других?»

Эти мысли были опубликованы в третьем номере журнала «Нева» за тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год.

Были, такие перевёрнутые времена были, на Чёрном озере расстреляли более сотни человек. Подобный процесс даже представить невозможно! С какими мыслями спускались эти люди в кровавый подвал? Какая мысль родилась в их головах напоследок и тут же умерла? Каждая душа по-своему отделяется от тела, поэтому последние мысли этих несчастных известны только одному Богу. Сохранилось письмо известного режиссёра Всеволода Эмильевича Мейерхольда¹⁸², отправленное им незадолго до гибели к самому известному палачу, теоретику кровавого ленинского террора Вышинскому¹⁸³. «Следователь Родос сломал мне левую руку, а правую оставил, чтобы я мог подписать показания. Мои показания ложны: я не смог вынести пыток и унижений. Он заставлял меня пить мочу, ползать, меня, старика».

Последние слова известного человека сохранили, довели до нашего времени. А вот из тюрьмы Чёрного озера какая-нибудь информация какими-нибудь секретными путями когда-нибудь утекала? Наверное, нет. Палачей-надзирателей не откуда-то из-за тридевять земель привезли, ну и судьи – всё те же большевики, начальники-коммунисты. Председатель – капитан, депутат Верховного Совета, орденоносец-коммунист Михайлов. На вид очень мягкий, скромный, человечный (именно таким его запечатлели для истории татарские писатели!) Галей Афзалетдинович Динмухаметов! Любитель литературы и искусства! Когда в академическом театре шла «Голубая шаль», Динмухаметов, прервав вечернее заседание Верховного Совета, повёл депутатов посмотреть сценку беглецов «Голубой шали». По слухам, приговор Кариму Тинчурину якобы тоже он подписал, но слухи оказались неверными… До такой подлости он не дошёл!

Спешащим вернуть прошлое, готовым вынести кому-нибудь приговор фюрерам стоит призадуматься: жизнь на Земле ещё не закончилась, как бы человек ни старался, но голубой шар с орбиты пока не сдвинул. Надо быть начеку, соблюдать осторожность, не дай Бог, снова оживёт всё, что выпало испытать нам, и вернётся в других формах и красках! Ещё ни один народ России не вынес уроков из прошлого, чтобы опираться на них в будущем!

Наш великий писатель Фатих Амирхан разве не предупреждал нас ещё в начале века?! «Кривляние, шпионство, распускание сплетен, клевета, ложные обвинения, зависть, плохие мысли строго запрещены Кораном», находя все эти чёрные качества у современников, разве не призывал он нас к очищению?.. Век заканчивается, на горизонте не «коммунистические дали», а «чёртова свадьба, смерч» проглядывается. Всё, о чём переживал Сергей Курский, встало перед глазами: не разуверились ли в нас небеса?! Куда мы идём?!

Уважаемый читатель! Ни в коем случае не пойми меня неправильно: хоть я и отзывался тепло о власовцах, бандеровцах, прибалтийских повстанцах, но не стоит забывать, что среди них было немало сущих исчадий ада, слуг дьявола, его верных приспешников, привыкших плавать только в кровавом море лицемеров, безбожников, шпиков! Группы людей, какой бы национальности они ни были, никогда не будут иметь тех качеств, обладать которыми предписывает Всевышний! Ни-ког-да! Пока на песчинке Космоса – земном шаре – будет царствовать Дьявол, люди никогда окончательно не придут к Вере.

Прежде чем засесть как следует за ворошение памяти, за извлечение из неё необходимой информации, я совершил поездку в Караганду-Актас. В этот раз по собственной воле, жутко спеша оказаться в точке Земного шара, проглотившей большую часть моей судьбы. Ещё до поездки я как мог начал вспоминать всё увиденное и пережитое. А когда посетил Актас, кирпичный завод, каменоломню в Волынке, все манящие меня куда-то, свербевшие в душе мысли-думы улеглись в одно целое. Самая удивительная и совершенно неожиданная из новых мыслей, родившихся за десять дней путешествия, вот какая: когда-то вдоль и поперёк опутанные колючей проволокой степи, превращённые отцами-коммунистами в место самых злых наказаний, изменились, от зон не осталось и следа, в эти края съехались другие, новые люди со всех уголков России, и никто из потомков несчастных родителей абсолютно ничего не знает о том, какие кровавые вихри кружили здесь в своё время! Когда я сказал, что на месте их домов была зона, а я один из безвинно сосланных сюда каторжан, они мне не поверили! Человеческий век короток, жизнь торопится, наваливает слой за слоем. А память ещё короче, она спешно забывает содержание этих слоёв. Если бы хоть небольшая часть того, что выпало пережить нам, оседала в людской памяти, сегодня, в конце двадцатого века, разве возникали бы и множились кровавые столкновения, национальные противостояния между государствами? Однако истина, как ни крути, всегда одна и та же, истина не меняется, ни одно поколение, ни одна народность не извлекает уроков из истории. Она для людей всего лишь потеха, шутка, анекдот! А наука, литература и искусство, побуждающие изучать историю, её горькие уроки, простые увлечения для услады души.

Озадаченный такими мыслями, от актасского кирпичного завода медленно восхожу на холм, где раньше располагалась жилая зона. Это расстояние, когда нас сопровождал конвой, казалось очень большим. Даже неспешно двигаясь, я довольно быстро одолеваю подъём! От наших бараков и следа не осталось, даже завалящего колышка нет! Лишь негустые заросли какой-то незнакомой, низкой травы с очень колючими колосьями испуганно подрагивают на ветру. Эта трава не смогла подняться под тяжестью оставленных нами следов?! Двухэтажные кирпичные домики тоже стоят как-то сикось-накось, во дворе – хромая собака, раскрыв кособокую пасть, собралась было залаять, да передумала. Из дома вышел длинноволосый мальчик лет семи-восьми. «Взрослых нет, что ли?» – спрашиваю, он молчит. Неподалёку от дома замечаю гараж с открытыми воротами и направляюсь туда. Потягивавшие из грязной банки пиво армянин и русский поднялись навстречу и неспешно оглядели меня. Разговорились. И эти тоже не знают, на чьих костях построены их жилища. Правда, армянин, наморщив узкий лоб, сказал: «А, знаю! Всего три дня тому назад бульдозер рушил землю возле ям… Ему велели закопать какие-то могилы!»

Значит, умершим в лагере до сих пор нет покоя. Кого боятся? От кого прячут?!

Ну здравствуйте, могилы. Потерявшиеся личности. Принуждённые к забвению покойники. Друг-студент Анатолий Кузовкин! Немец, чей череп был размозжён пулей на этом холме! Испустивший дух под неспокойным казахстанским небом Теодор Августович Цеплитис!.. Парень, замысливший побег из шахты! Погибший от ножа во внутренних разборках Гасан! Чеченцы, горные орлы! Безвременно канувшие в небытие в каменоломне Волынки попутчики!

Сидя наверху, на краю волынского карьера, я долго размышлял о жизни и смерти. Вырытый нами и кем-то после нас каменный кратер заполнен водой, образовалось большое и глубокое озеро. Над водой летают крупные серо-синие чайки. Ну же, подайте голос! Приходил ли на берег озера хоть один путник, подобный мне?! Молчат чайки, то ли не долетает до них мой голос, то ли его поглощают белёсые берега? Тихо, очень тихо, любящих вспарывать волны чаек тоже объяла эта тишина?..

Сколько же, сотни, тысячи драгоценных жизней поглотили глиняные пласты, каменные глыбы! Пройдёт ещё сорок лет, и пятьдесят, и сто лет пролетит, если мы к тому времени не разнесём пополам дорогую колыбель, не развеем по Космосу прах земли родной, где будут обитать души людей, нашедших в этих не намоленных краях смерть? Может, в поисках бесследно канувших тел будут витать над этой адской воронкой? Сумеют ли покинуть эти неприглядные, навечно безликие земли, насквозь пропитанные людским горем?

Знайте, в эти жуткие места я приехал не от тоски по ним, а в поисках воспоминаний о моих неприкаянных, не отпетых спутниках. Их нет, их тела утоплены на самом дне, подальше от человеческих глаз. Их нет, остались только серо-синие чайки, не желающие разбивать зеркальную гладь озера даже маленькой морщинкой волны. Они грустны, их клювы печально опущены. На каком языке обратиться к вам, чайки? Вы же сотворены из душ погибших здесь людей! Как же непросто разговаривать с умершими, с человеческими душами! Очень тяжело! Мы – дети эпохи, сокрушившей веру…

Последние главы книги я пишу в самом древнем ауле Сармановского района – в Старом Альметьево. Я бывал здесь и раньше. В этот раз приехал сюда, навьюченный тяжёлым грузом – Воспоминаниями. Кто бы мог подумать, что здесь, в этой древней татарской деревушке, расположенной вдалеке от большаков и магистралей, я найду созвучие своей грустящей душе? Опубликую пару записей из дневника, который я веду, не прерываясь ни на день.

«12 января. Два дня подряд гулял по полям, радуясь косым лучам солнца. Прошёл мимо школы, кладбища. А сегодня, выйдя на тракт Сарманово – Старое Альметьево, хотел дойти до Кладбища святых. Подробно расспрашивал у Раиса, Фархенур, Тагира, но никто из них не смог толково рассказать о таинственном кладбище. Святой, светлый уголок земли, где нашли последний приют наши древние, очень древние предки, позабыт, хотя по нему и не прошлись бульдозеры Актаса.

Когда клали бетонку между Сарманово и Старым Альметьево, не взяли во внимание эти старые могилы – дорога прошла и через Кладбище святых. В последние годы кладбище начало потихоньку напоминать о себе, о том, что здесь похоронены святые люди. Гружёная дровами машина перевернулась на ровном месте. Восседавшая на телеге женщина неожиданно слетела на землю, а вокруг ни одной кочки-рытвины. Кони спотыкались и падали на колени, спицы у колёс ломались и вылетали именно на этом месте. Когда количество необъяснимых происшествий возле Кладбища святых достигло больших значений, люди насторожились, они вспомнили древние пророчества. Собрав беспорядочно разбросанные по кладбищу камни, соорудили некое подобие забора. Надписи на камнях за время длительного беспорядочного пребывания на голой земле поистёрлись, поизъелись, размылись дождями. Бестолковые людские лбы обожгла идея: они начали городить вокруг кладбища металлическую ограду. Эти праведные труды ещё не завершены, забор возведён где-то на четверть…

28 января, утро. Хоть и вырос я в деревне, и самые чувственные дни провёл на селе, но не знал, оказывается, что зима такой великолепный художник, невообразимый чудотворец! Три дня тому назад, то есть двадцать шестого, на землю снизошла белая завеса. Что твой Северный полюс, что твои ледяные горы-торосы, вобравшие в себя всю злость холодного моря! На полях-долах Альметьева всё это есть сегодня. Ах, это волшебное позавчера, прелесть-день! Вернувшись домой, я почувствовал душевную лёгкость, блаженство, и долго-долго плотно общался с пишущей машинкой».

С верхней улицы тихонечко спускаюсь в нижнюю часть села. Во дворах видны хозяева, слышны негромкие разговоры, мелькают людские тени. Надолго не задерживаюсь, не хочется смешивать такую красоту с чем-то ещё, в такой день думается только о великих личностях, о сказочно складывающихся судьбах, влекомый загадочными природными символами, стараюсь идти прямо, никуда не сворачивая. Красота сегодня пьянит, заставляет забыть все заботы и проблемы. «Глаз даёт человеку более совершенное знание природы, чем ухо», – сказал Леонардо да Винчи¹⁸⁴. А разве не о том же говорит народная мудрость: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать»?

Иду, шагаю, по правую руку от меня остаётся школа. Ещё правее, на покатом склоне, кладбище. Дальше дорога уходит в большой подъём. Так тихо, слышно даже, как под землёй текут молчаливые сигналы-намёки. Повсюду снег, небольшие холмики посверкивают на солнце. Ночной буран, выпавший за ночь снег неузнаваемо изменили окрестность. Я – в просторы, просторы – в меня, вглядываемся, не узнавая. И снежные завалы в длинных лощинах новые, и торопливые заячьи следы, способные воодушевить не только охотников, новые, и белые калачи снега, осевшие на перилах моста, тоже новые. Поднимаюсь к Кладбищу святых. В который уж раз начинаю я это таинственное путешествие? Почему останавливаюсь, начав движение? Слабые потоки жгучей грусти, усилившись, уплотнившись по ту сторону моста, сбивают дыхание? Я чувствую, как с каждым днём меняется моё отношение к великому Имени, к несравненному Почтенному имени – «Кладбище святых», и к степенной возвышенности, приютившей могилы, в которых похоронена Тайна. О мир! Татарский мир! Есть ли на земле такое место, где мы, бедные татары, лишённые веры и убеждений, могли бы в минуты сильных душевных смятений покаяться? Даже самое священное место, татарское кладбище в Новой слободе, всего лишь начало большой свалки мусора. Кладбище – показатель высоты национального духа, разве не по нему судят о степени развитости того или иного народа? Внезапно я остаюсь совершенно один на этом поле, зажатым между Небом и Землёй, окружающий меня белый мир исчезает, перед моими глазами остаются лишь Кладбище святых на приличной высоте и, словно отлитая из серебра, одинокая зимняя дорога. Совсем недавно, осенью, вставшие на охрану святых столбы нахлобучили огромные чалмы. Почему я не могу быстро преодолеть этот путь? С приближением к кладбищу шаг мой тяжелеет, и я иду, еле переставляя ноги. Чувствую, не осталось у меня сил на общение со святыми, слова, связывающие исторические пласты, оборвались, нити общения перепутались. Прочёл бы молитву светлой памяти святых – не умею. Вот где и когда нужны ниспосланные Аллахом великие слова! Жаль, очень жаль: я практически не знаю молитв, способных вознести меня и святых на Небеса… В каком же я жалком положении оказался! Смотрю сквозь слёзы на притихшую, словно чего-то ждущую, окрестность, слушаю тишину. Я, несчастный, остался без слов, но святые-то не онемели, они живы… Чего я жду, великого Чуда? Осталась ещё в моих жилах Сила, приведшая меня сюда и крепко удерживающая! Наполнившие душу светлые мысли, превратившиеся в слова, в движение, в радостные переживания, почему они не дают открыться языку? Перед глазами проходят тени седобородых, как сегодняшние поля, предков. Сто лет им, двести, тысяча лет! Перед напряжёнными глазами скачут конные воины – защитившие мою страну, отстоявшие мои святые молитвы! Незнакомые мне, но всё равно попавшие в историю, оставившие в ней свой след всадники перестуком конских копыт хотят разбудить дремлющее татарское государство. Чьи дорогие косточки, захороненные на этой безымянной высоте, до сих пор не могут обрести покой? Какие души, не обретшие покоя в могилах, хотят напомнить ныне живущим забытые ими завещания, какой совет стремятся дать, чтобы оградить от очередных ошибок? Татары пока ещё живут на этой земле, говорящих на татарском языке тоже немало, но знает ли кто-нибудь – как сложится в дальнейшем?!

К сожалению, мы – сегодняшнее население, татарское племя, живущее только своими заботами, полуглухие да тугоухие, наши уши залеплены большевистским воском, не в состоянии услышать долгожданные знаки-намёки прошлого. И даже если услышим, не понимаем смысла этих отголосков. Семьдесят лет пребывания в испорченном мире сделали из нас ишаков, а нынешняя действительность из ишаков делает обезьян!

Святые, простите меня, умоляю, не держите на меня обиды! И сегодня не смог припасть к вашим изголовьям, умножив давящую на грудь грусть, размышляя о трагической, полной проклятий судьбе татар, вперевалочку, потихонечку я спустился на деревенские улицы. По правую руку от меня мечеть. Аул с мечетью сам по себе призывает быть умным и порядочным, побуждает к воспоминаниям. Хозяин дома, где я поселился, – очень остроумный, бойкий на язык и отзывчивый Раис Мухлиев… «Почему не кричит ваш петух?» – спросил я его как-то, на что он по-простому, без затей ответил: «Курицы перестали нестись, стесняется, наверное, потому и молчит». Какое остроумие у простого деревенского мужика, восхитительно!

Уважаемый читатель! Дорогой мой! Иншалла, я приближаюсь к концу своих размышлений. В Старом Альметьево я прожил около сорока дней. И все сорок дней работал. Кладбище святых постоянно было у меня перед глазами. Я не давал пересохнуть потоку воспоминаний, мне нужно было торопиться, настало время освободиться от тяжких, мучительных воспоминаний, оседлавших меня, словно злое чудище, потеснившее с моих плеч белых ангелов!

Подумал: уму непостижимо, как хитры и жестоки отцы-коммунисты!

Подумал: они могут творить злодеяния не только в отношении отдельных людей, но и целых народов, поколений, наций, ломая судьбы, вырывая из родимых пристанищ, превращая в перекати-поле, катая их по бездорожью!

Подумал: основанное на жестокости и злости коммунистическое сознание, кровавые вожди, сломавшие ход истории, отбросили развитие человеческого разума на несколько веков назад.

Подумал: наводящая ужас сила идей проклятого ленинизма, широко распространившись, будет нырять от одной страны к другой.

Подумал: и без того запуганный, раздавленный татарский народ в годы советской власти окончательно превратился в безмолвного труса.

Подумал: поколения карателей-ленинцев меняются, но дух рабства – это неистребимая, несмываемая, несводимая чёрная краска.

Подумал: выпускавший газету во время восстания в Кингире, редактор этой газеты Сергей Курский, окрылённый победой, длившейся сорок дней, не просто так ударился в самые безнадёжные раздумья, поддался чёрным мыслям!

Подумал: мысли Александра Васильевича Мерзленкова, истинно русского человека: «Даже если развалится созданная русскими империя, настоящие волны свободы не скоро достигнут России!», находят подтверждение на примерах нынешнего времени.

Подумал: созданная Ежовым, Берией, Рюминым и им подобными система наказаний придумана для того, чтобы истребить наиболее умных, мудрых, сознательных граждан.

Подумал: каратели не учли одного: они не стали считаться с тягой умных, думающих людей к единению, к их стремлению быть вместе, тюрьмы были настоящими университетами сталинского времени!

Подумал: коли сегодня украинский, литовский, латышский, эстонский народы избавляются от имперского рабства – в этом немалая заслуга тех, кто героически прошёл через тюрьмы и ссылки. Хотя большая часть людей, освободившихся из лагерей и тюрем, покинула это мир, но жажда свободы смогла выжить в самых жестоких застенках, она неистребима! Если сегодня татары, якуты, чеченцы, поняв, оценив свой уровень в истории, сбрасывают с горизонта повешенную империей тёмную завесу беспамятства и борются за свободу и независимость – разве в этом нет нашей, прошедших через тюрьмы и лагеря, заслуги?!

Разве тысячи арестантов не сохранили тягу к свободе в тесных тюремных застенках? Навечно оставшиеся лежать в степях Казахстана, в вечной мерзлоте Колымы-Магадана были святыми, свя-ты-ми!..

Ждущие молитв, вечно мёрзнущие в своих могилах татарские святые!.. Вы так же близки мне, как и арестанты-попутчики, шедшие рядом со мной по проклятым дорогам чёрных лет!.. Русские, евреи, японцы, немцы, балкарцы – согнанные со всех уголков мира угнетённые люди, противники большевизма! Я каждому из вас искренне благодарен: вы помогли мне сохранить дух, не дали разбить подаренную Аллахом изначальную его целостность.

Подумал: есть лишь одна вечная истина, помогающая мне сохранять единство взглядов с вами, живыми и ушедшими, – это Коран, страж нашей совести и чести, священная книга. Полгода искал я в этой книге ответы на терзающие душу вопросы, нашёл в ней очень много светлых мыслей, великих изречений, озаряющих мой путь. Приведу здесь одно из них.

Бисмилляхир-рахманир-рахим!

За души живых и усопших давайте помолимся!

«Элэм тере кейфе дарабаллаху меселен келиметен тайибетен кешеджеретин тайибетин аслухаа саабитун ве фер’ухаа фис-семаа».

Русская трактовка следующая:

«Разве ты не знал, о человек, какой Аллах привёл пример доброго слова истины и пример скверного слова лжи: доброе, полезное слово – как доброе, полезное дерево. Его корень утвердился в земле, а ветви взметнулись высоко к небесам».

Какие великие слова!

Мой мудрый читатель, ты, наверное, почувствовал – не мог не почувствовать: обо всех, кого я вспомнил, кто врезался в мою память, о друзьях, о попутчиках, о единомышленниках, о соратниках по борьбе, я, согласно велению Аллаха, хотел говорить и говорил только добрые, дружеские слова. Прими же труды мои, Всевышний!